Часть 5.Лина. Оружие

Утро. Тайлт. Больница. Кабинет главврача. Лина вошла без стука. Под глазами — тени, халат в пятнах от синей субстанции. Главврач поднял бровь, но ничего не сказал. Оливер уже был там — сидел на краю стула, вертел в руках какой-то потрёпанный блокнот. — Ты как? — спросил он, увидев её. — Нормально. — Лина села напротив. — Оливер, мне нужно знать. Что это за вирус? Я взяла пробы. Синий гной, чёрные вены, пульсация. Это не похоже ни на что известное. Оливер и главврач переглянулись. Потом Оливер молча протянул ей блокнот. - Я же тебе говорил, занимайся военными — выдохнул главврач. — Мистер Томсон, можно я? Это пришло с утренней связью. Из восточного анклава. Они нашли старый военный архив. Тот, что не сгорел. Лина раскрыла блокнот. Страницы были пожелтевшими, но текст сохранился. Она начала читать, и с каждой строчкой лицо её становилось всё белее. «Проект "Эмпатия". Версия 23. Назначение: биологический агент, воздействующий на лимбическую систему. Способ распространения: контакт с биологическими жидкостями заражённого. Инкубационный период: от 2 до 72 часов. Летальность: 97.4%. Особенность: агент активируется при сильных эмоциональных всплесках у носителя (страх, ярость, любовь, отчаяние). Чем сильнее эмоция — тем быстрее прогрессирование.» — Это... это же оружие, — прошептала Лина. — Они создали вирус, который убивает через чувства? — Хуже, — сказал главврач, вставая из-за стола. — Они создали его, чтобы подавлять чувства. Превращать солдат в послушные машины. А потом он мутировал. Стал убивать. К 2123 году проект заморозили. Но перед самой войной часть образцов исчезла. Лина подняла глаза. — Исчезла? Куда? — Никто не знает, — ответил Оливер. — Восточный анклав пишет, что образцы, скорее всего, хранились в подземных бункерах. Война разрушила всё. Бункеры вскрылись. Вечная мерзлота оттаяла. И вирус... проснулся. Лина закрыла блокнот. В голове крутилась одна и та же мысль: активируется от сильных эмоций. Значит, любой страх, любая вспышка гнева, любая надежда — всё это ускоряет смерть. — Как он передаётся? — спросила она. — Контакт с открытой раной, — сказал Оливер. — Слизистые. Возможно, воздушно-капельным, но это не точно. Главное — не все восприимчивы. — Иммунитет? — Есть. Редкий. Около трёх процентов выживших имеют естественные антитела. — Оливер посмотрел на неё в упор. — Лина, ты сегодня касалась проб. Ты в порядке? — Да. — Она действительно чувствовала себя нормально. Ни температуры, ни пульсации. — Значит, я в этих трёх процентах. — Мы тоже так думаем, — кивнул главврач. — Это делает тебя... ценной. И опасной. Потому что иммунитет — не щит. Ты можешь быть носителем, сама не заболевая. Лина встала. Блокнот она забрала с собой. — Что будешь делать? — спросил Оливер. — Искать противоядие. — Она направилась к двери. — У меня есть пробы. Есть микроскоп. И есть причина, по которой я не имею права остановиться. — Какая причина? Лина обернулась на пороге. Посмотрела на Оливера, на главврача. На выцветшие стены больницы, которая ещё держалась. На мир, в котором осталось меньше шести тысяч человек. — Потому что если мы не остановим этот вирус, — сказала она тихо, — то через год нас останется шестьсот. А через десять — никого. И тогда все, кто умер за эти пять лет, умерли зря. Она вышла. В кармане у неё пульсировали пробирки. В голове — новая информация. Вирус не был случайностью. Его создали люди. А значит, противоядие тоже существует. Где-то. В старых архивах. В бункерах. В головах тех, кто выжил. Калеба она ещё не встретила. И пока не знала, что встреча эта уже близко. Слишком близко. И что вирус сыграет в их истории самую жестокую роль. Но сейчас она просто шла в лабораторию. Работать. Потому что в мире 2128 года чувства — роскошь. А время — песок, который утекает сквозь пальцы.