Часть 16. Нет?

2128 год. Тайлт. Больница. Лаборатория. Лина открыла глаза. Своды лаборатории давили. Тусклая лампа моргала, бросая тени на стены. В горле пересохло, голова гудела, а тело казалось чужим — тяжёлым, ватным, непослушным. Она лежала на кушетке, поверх халата, который помнила — старый, с пятнами, которые не отстирывались. Рядом — пустой шприц. На столе — разбитая пробирка. Синяя субстанция засохла на бумагах, на микроскопе, на её руках. — Лина! — Голос Оливера рвал тишину. — Лина, ты слышишь меня? Она повернула голову. Оливер стоял в дверях, бледный, с красными глазами. За его спиной — Калеб. Живой. Настоящий. Но смотрел он на неё так, будто она уже умерла. — Сколько я спала? — спросила Лина. Голос сел, хрипел. — Трое суток, — ответил Оливер. — Ты вколола себе чёрт знает что. Мы думали, ты не проснёшься. Лина села. Комната поплыла, но она удержалась. Посмотрела на свои руки — на вены. Они были чёрными. Синими. Пульсировали в такт сердцу. — Я заражена, — сказала она. Не вопрос. Констатация. Оливер опустил глаза. Калеб шагнул вперёд, сел рядом с ней на кушетку, взял её руку — ту самую, с чёрными венами. — Мы найдём лекарство, — сказал он. — Ты сама его найдёшь. Ты же Лина. Ты всех спасала. — Я никого не спасала, — ответила она. — Мне приснилось. Беременность. Свадьба. Дочь. Мэй. Всё было так реально... — Она посмотрела ему в глаза. — Ты был там. Счастливый. Живой. Мы жили в доме из красного кирпича. Яблоня цвела. Калеб сжал её руку. Слишком сильно. Слишком отчаянно. — Это был сон, Лина. Вирус... он вызывает галлюцинации. Даёт то, чего ты хочешь больше всего. Чтобы ты не боролась. Чтобы ты приняла смерть. Лина кивнула. Вспомнила. Документы по проекту «Эмпатия-23». Вирус подавляет эмоции — но сначала дарит надежду. Идеальный мир. Счастье, которого не было. А потом забирает всё. Чтобы человек умер не в муках, а с улыбкой. — Сколько у меня времени? — спросила она. — Не знаем, — ответил Оливер. — Ты вколола себе экспериментальный препарат. Мы думали, это антидот. Но... — он запнулся. — Это был ускоритель. Вирус активировался мгновенно. Синие вены пошли через час. — Зачем ты это сделала? — спросил Калеб. Голос дрожал. — Зачем вколола себе что-то, не проверив? Лина посмотрела на него. На серые глаза. На седину. На шрам над бровью. Настоящий. Не из сна. — Потому что я устала, — сказала она. — Я смотрела, как умирают люди. Сотни. Тысячи. Каждую ночь мне снились эмпаты. Их лица. Их крики. Я думала, если найду лекарство — всё закончится. — Она помолчала. — Я нашла. Но оно оказалось ядом. В лаборатории повисла тишина. Где-то наверху выла сирена — новые заражённые. Мир умирал. И Лина умирала вместе с ним. Лина открыла глаза. Своды лаборатории давили. Тусклая лампа моргала, бросая тени на стены. В горле пересохло, голова гудела, а тело казалось чужим — тяжёлым, ватным, непослушным. Она лежала на кушетке, поверх халата. Рядом — пустой шприц. На столе — разбитая пробирка. Синяя субстанция засохла на бумагах, на микроскопе, на её руках. — Лина! — Голос Оливера рвал тишину. — Лина, ты слышишь меня? Она повернула голову. Оливер стоял в дверях, бледный, с красными глазами. За его спиной — пустой коридор. Никого. — Где Калеб? — спросила она. Голос сел, хрипел. Оливер замер. Посмотрел на неё так, будто она сказала что-то безумное. — Кто? — спросил он. Сердце Лины пропустило удар. — Калеб. Калеб Рид. Мой... — Она запнулась. — Мой жених. Ты его знаешь. Вы вместе работали. Он... — Лина, — тихо сказал Оливер, подходя ближе. — Там никого не было. Никогда. Ты пришла в больницу одна шесть лет назад. Без жениха. Без семьи. Ты всегда была одна. Она села. Комната поплыла, но она удержалась. Посмотрела на свои руки — на вены. Они были чёрными. Синими. Пульсировали в такт сердцу. — Это не может быть правдой, — прошептала она. — Калеб. Кольцо. Набережная. Он обещал вернуться. Он вернулся. Он был здесь. Ты его видел. Говорил с ним. Он помогал в красной зоне. Он... — Лина, — Оливер опустился на корточки, заглянул в глаза. — Ты вколола себе неизвестный препарат. Ты спала трое суток. Вирус в твоей крови. Он вызывает галлюцинации. Даёт тебе то, чего ты хочешь больше всего. — Он помолчал. — Ты всегда хотела, чтобы он вернулся. С самого начала. С 2123 года. Когда пришло извещение. Лина смотрела на него. В голове крутились воспоминания. Калеб на набережной. Калеб с кольцом. Калеб, который нёс её на руках в спальню. Калеб, который держал за руку у постели умирающих. Не было никакого Калеба. Был только вирус. Только её мозг, который создал идеального мужчину, чтобы ей было легче умирать. — Сколько у меня времени? — спросила она. — Часа два. Может, три. — Оливер сжал её руку. — Вирус прогрессирует быстро. Мы ничего не можем сделать. — Антидот? — Не работает на поздних стадиях. А ты... ты ввела ускоритель. Препарат, который мы нашли в старых архивах. Ты думала, это лекарство. Но это была ловушка. Вирус создал его сам. Через заражённых. Чтобы мы тратили время. Чтобы умирали быстрее. Лина кивнула. Всё встало на места. Документы, которые принёс Оливер. Реактор, который уничтожил Калеб. Эмпаты, которые шли с севера. Калеба не было. Никогда не было. Только она. И вирус. И пустота внутри, которую она заполнила призраком. — Я хочу выйти на улицу, — сказала она. — Лина, ты слаба... — Выведи меня, Оливер. Пожалуйста. Последняя просьба. Он помог ей подняться. Она держалась за его плечо, едва переставляя ноги. Чёрные вены пульсировали на шее, на руках, поднимались к лицу. В зеркале в коридоре она увидела себя — серую, старую, умирающую. Они вышли на крышу больницы. Туда, где во сне она целовалась с Калебом. Где он говорил, что будет любить вечно. Небо было серым. Ветер нёс пепел. Где-то в городе кричали люди — или эмпаты. Или просто ветер выл в разбитых окнах. — Расскажи мне о нём, — попросил Оливер. — О Калебе. Каким он был? Лина села на край крыши, свесила ноги. Оливер сел рядом, готовый подхватить, если она упадёт. — У него были серые глаза, — сказала она. — И шрам над бровью. Он упал с мотоцикла в 2122-м. Я зашивала ему бровь. Пять стежков. Он не пил обезболивающее. Сказал: «Хочу запомнить, как ты касаешься моего лица». Она говорила, а синие вены становились всё ярче. Вирус забирал её. Но она говорила. О набережной. Об ангаре. О кольце, которое он купил за три дня до вызова. О письме, которое так и не отправил. — Он был идиотом, — сказала она под конец. — Обещал вернуться. Не вернулся. — Но ты его ждала, — тихо сказал Оливер. — Все эти годы. Ждала. — Ждала. — Она посмотрела на горизонт. — Теперь не буду. Она откинулась назад, легла на холодный бетон. Небо кружилось. Где-то там, высоко, может быть, было что-то другое. Или ничего. — Оливер. — Да. — Если увидишь кого-нибудь похожего на него... не говори мне. Я уже не отличу. Он не ответил. Сжал её руку. Чёрную. Холодную. Лина закрыла глаза. И там, в темноте, она снова увидела яблоню. Дом из красного кирпича. Белое платье. Девочку с серыми глазами, которая бежала к ней по траве. — Мама, — кричала Мэй. — Мама, ты вернулась! И Калеб стоял под деревом. Улыбался. Протягивал руки. — Я ждал тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответила Лина. — Теперь я здесь. Она шагнула в сад. Трава была мягкой. Яблоня цвела. И не было ни вируса, ни смерти, ни серого неба. Был только сон. Её сон. Который стал явью — для неё одной. На крыше больницы Оливер сидел рядом с телом, сжимал холодную руку и смотрел на горизонт. Кольца на её пальце не было. Не было и никогда не было. Калеб Рид погиб в 2123 году. Груз 200. Лина знала это. Но позволила себе забыть. Позволила вирусу подарить ей чудо. Последнее чудо в её жизни. Оливер поднялся. Взял её на руки — лёгкую, как ребёнок. Унёс вниз, в больницу, где ждали живые. А где-то там, в несуществующем саду, под цветущей яблоней, Лина Рид наконец-то была счастлива. С человеком, которого придумала. С дочерью, которой не было. В мире, который сгорел. Конец.