Глава 14

      Телепортация Аркады оказалась именно тем, чего я и ожидала от существа со сто пятьдесят шестым уровнем и четырьмя руками, которые постоянно находятся в движении. Мгновение назад я стояла в центре его безумной установки, чувствуя, как волосы встают дыбом от статического электричества, а в следующую секунду реальность схлопнулась и развернулась заново, будто кто-то выдернул меня из одного кадра киноленты и вклеил в другой без всякого перехода.       Земля под ногами оказалась мягче, чем каменные плиты лаборатории, и я инстинктивно сделала шаг назад, восстанавливая равновесие. Спайк на моём плече издал какой-то придушенный звук, вцепившись в плащ с такой силой, что я почувствовала давление даже сквозь плотную ткань. Аарон приземлился рядом, и я краем глаза заметила, как его рука метнулась к оружию, реагируя на неизвестность быстрее, чем сознание успело обработать информацию о новом месте.       Вокруг нас расстилался вечерний пейзаж, какой бывает только на стыке поздней осени и ранней зимы, когда солнце уже село, но небо ещё хранит последние отблески света, разгоняющие тьму ровно настолько, чтобы различать силуэты. Мы стояли на пригорке, поросшем пожухлой травой, а внизу, в лощине, расположилось несколько десятков домов, сложенных из тёсаного камня и тёмного дерева. Между ними вилась узкая дорога, уходящая куда-то в сторону Перекрёстка. Над некоторыми крышами поднимался дымок, свидетельствующий о том, что жизнь здесь ещё теплится, несмотря на близость армии мёртвых.       Я смотрела на эту деревушку и чувствовала, как внутри разворачивается странное, давно забытое чувство, которое невозможно было спутать ни с чем другим. Это была самая настоящая, щемящая, горько-сладкая ностальгия по временам, которые я считала худшими в своей жизни, но которые сейчас, в свете произошедшего, казались почти беззаботными.       — Это же… — голос Спайка прозвучал тихо, почти благоговейно. Он тоже узнал это место.       — Да, — ответила я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я не пользовалась им несколько дней. — Та самая деревня. Та, где мы встретились с Микки в первый раз.       Аарон бросил на меня короткий взгляд, в котором читался вопрос, но он не стал его задавать. Вместо этого он сместился чуть вперёд, занимая позицию, с которой мог контролировать подходы к нашему маленькому отряду. Умный ход. Лидерство въелось в него настолько глубоко, что даже сейчас, когда мы стояли в пустом поле, он думал о безопасности группы, а не о сантиментах.       А я смотрела на деревню и не могла отвести взгляд. Сколько же времени прошло с того дня, когда я случайно наткнулась на портал в Туманных Топях, ведущий в эту локацию? Месяцы? Годы по местному измерению? Я уже сбилась со счёта, потому что в мире, где каждый день может стать последним, время течёт иначе. Но память хранила тот момент с фотографической точностью.       Я была другим человеком тогда. Вернее, я была той Сакурой, которую слепили из меня Туманные Топи. Это место не зря считалось одним из самых опасных в Песочнице. Оно не просто убивало — оно ломало. Медленно, методично, день за днём, оно выбивало из тебя всё, что составляло человеческую сущность, оставляя только голый инстинкт выживания. В Туманных Топях не работали обычные правила, там не действовали законы чести и морали, потому что мораль — это роскошь, которую могут позволить себе только сытые и защищённые. А в Топях ты был вечно голоден, вечно на грани смерти, вечно один, даже если вокруг бродили сотни других игроков.       Я помнила, как это было. Как я перестала доверять всем без исключения, потому что каждое доверие оборачивалось ударом в спину. Как я научилась убивать быстро и без раздумий, потому что любое промедление означало смерть. Как я привыкла видеть в других игроках не союзников, а ресурс, который можно использовать и выбросить. Туманные Топи превратили меня в машину для выживания, и когда я наконец нашла тот случайный портал, когда шагнула в него, не зная, что ждёт по ту сторону, я уже не была той девушкой, которая когда-то с упоением смотрела аниме и мечтала о приключениях. Я была монстром, закованным в человеческую оболочку.       Первое, что я сделала, оказавшись в этой деревне — попыталась напиться крови местных жителей. Я помнила этот момент отчётливо, хотя сейчас, стоя на этом пригорке, мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Эльфы, населявшие эти места, казались мне идеальной добычей — они не были закалены в Топях, они не знали той животной борьбы за существование, через которую прошла я, и от этого выглядели такими беззащитными, такими аппетитными. В Туманных Топях иногда появлялись их отдельные сородичи, забредающие из Скальнолесья, и каждый такой визит заканчивался для них плачевно, потому что местные хищники чуяли их наивность за версту.       Я уже поймала жертву и была готова вкусить её кровь, когда в мою жизнь ворвался он. Маленькая мышь с огромными ушами и глазами, в которых горело что-то такое, чего я не видела ни у кого за всё время своего пребывания в этом мире. Он смотрел на меня как на человека. Как на того, кому можно помочь. Как на того, кто заслуживает второго шанса.       Я помнила свою первую реакцию — презрение и ненависть. Кто он такой, этот глупый мышонок, чтобы указывать мне, что делать? Как он смеет смотреть на меня с этой своей дурацкой добротой, будто не понимает, как устроен этот мир? Я хотела убить его тогда. В те первые дни я хотела убить его много раз, потому что его существование было живым укором всему, во что я превратилась.       Но он не сдавался. Он тащил меня за собой, делился последним, прикрывал спину, хотя я не сделала ничего, чтобы заслужить его доверие. Он смотрел на мои выходки с терпением, которое граничило с безумием, и каждый раз, когда я ожидала удара в спину, он протягивал мне руку помощи. И постепенно, капля за каплей, сквозь броню, которую выковали Туманные Топи, начала просачиваться правда.       Я вспомнила, кем была раньше. Я вспомнила те долгие вечера перед экраном, когда я с упоением следила за приключениями героев, когда верила в дружбу, в силу воли, в то, что добро всегда побеждает. Я вспомнила, как смеялась над шутками персонажей и плакала над их потерями, как впитывала каждую историю, каждую идею, каждый посыл. Мир аниме был для меня убежищем, местом, куда я сбегала от реальности. И вот теперь этот мышонок, сам того не понимая, вернул мне частичку того мира. Он показал мне, что даже здесь, в этой жестокой Песочнице, можно оставаться человеком. Можно верить. Можно любить. Можно жертвовать собой ради других не потому, что это выгодно, а потому, что это правильно.       Спайк на моём плече шевельнулся, и я почувствовала, как одна из его лапок осторожно коснулась моей щеки, стирая влагу, о существовании которой я даже не подозревала.       — Ты плачешь, — сказал он тихо. Он произнес эти слова с той особенной нежностью, на которую способны только самые близкие.       — Нет, — ответила я, хотя мы оба знали, что это ложь. — Тут просто ветрено и пыль летит в глаза.       Аарон, стоящий впереди, не оборачивался, но я видела, как слегка расслабились его плечи. Он давал мне эту минуту, это мгновение слабости, потому что понимал: за ним последуют часы и дни, когда слабость станет непозволительной роскошью. За это я была ему благодарна больше, чем за любое оружие или свитки.       Я смотрела на деревню и видела не просто дома и дороги. Я видела ту девушку, какой была когда-то — затравленную, озлобленную, потерявшую веру во всё, кроме собственной силы. Я видела мышь, которая подошёл к ней, не боясь получить удар в сердце. Я видела первый шаг на пути, который привёл меня сюда, на этот пригорок, где я стояла, готовая сражаться за него до последней капли крови.       В аниме, которые я так любила когда-то, был один повторяющийся сюжет. Герой и героиня встречаются при странных обстоятельствах, проходят через множество испытаний, и в какой-то момент героиня понимает, что этот неуклюжий, странный, иногда раздражающий человек стал для неё важнее всего на свете. Обычно это осознание приходит в момент опасности, когда герой заслоняет её собой, или когда она видит его непоколебимую веру в лучшее, или когда она остаётся одна и понимает, что без него мир теряет краски.       Я пережила всё это. Я видела, как он жертвовал собой ради меня столько раз, что сбилась со счёта. Я видела его веру, которая не угасала даже в самые тёмные моменты. Я чувствовала пустоту, когда его не было рядом, и тепло, когда он возвращался. И где-то по пути, сама не заметив как, я перестала воспринимать его как досадную обузу или полезного союзника. Он стал тем, за кого я готова умереть. Тем, ради кого я готова убивать. Тем, без кого моя жизнь в этом мире потеряет всякий смысл.       — Мы идём? — голос Аарона вырвал меня из воспоминаний. Он наконец обернулся, и в его глазах читалось понимание того, что время сантиментов вышло.       Я кивнула, чувствуя, как внутри разгорается холодное пламя решимости. Слова, только что сказанные вслух, придали сил, словно я наконец перестала прятаться от собственных чувств и приняла их как часть себя, как оружие, которое теперь всегда будет со мной.       — Тогда идём, — повторил Аарон и первым шагнул вниз по склону, туда, где среди вечерних сумерек угадывались очертания домов.       Спайк на моём плече по-прежнему молчал, но я чувствовала, как его лапки чуть расслабились — он услышал то, что ему нужно было услышать. Мы оба потеряли Микки, и теперь, когда я назвала вещи своими именами, паучок словно обрёл новую точку опоры.       Дорога к деревне заняла не больше пяти минут, но каждый шаг отдавался в груди тяжёлым эхом воспоминаний.       Деревня встретила нас спокойной, умиротворённой тишиной места, где жизнь течёт размеренно и неторопливо. Где-то лаяла собака, пахло дымом из труб и свежеиспечённым хлебом. Несколько прохожих проводили нас любопытными взглядами, но никто не окликнул и не остановил — видимо, здесь всё ещё помнили нас.       Мы подходили к центральной площади, когда я вдруг замерла, узнав знакомый силуэт.       Он сидел на скамейке у старого дуба, под которым они с Микки когда-то коротали долгие вечера. Та же неизменная трубка в руке, те же прищуренные глаза, тот же потёртый плащ, который, кажется, не менялся с момента нашей последней встречи. Только сейчас в его позе чувствовалось что-то новое — напряжённое ожидание, готовность к действию, которая плохо вязалась с образом мудрого старосты, проводящего вечера за созерцанием закатов.       Гришка поднял голову, и его взгляд упал на нас. Сначала он скользнул по Аарону — равнодушно, как по очередному незнакомцу, которых здесь хватало. Потом переместился на меня, и в глазах мелькнуло узнавание. А когда он увидел Спайка на моём плече, его лицо вдруг преобразилось.       Он вскочил со скамейки с такой скоростью, что я невольно сделала шаг назад, готовясь к чему угодно. Но Гришка не собирался нападать. Он просто подошёл к нам, и в его улыбке, такой знакомой и тёплой, читалось столько искренней радости, что у меня на мгновение перехватило дыхание.       — Сакура! — воскликнул он. Голос, чуть хрипловатый от постоянного курения, прозвучал как музыка. — Спайк! Духи лесные, сколько лет, сколько зим!       Он протянул руку и осторожно, будто боясь спугнуть, коснулся лапки Спайка. Паук, обычно недоверчивый к чужакам, вдруг замер, а потом я почувствовала, как он расслабился и даже чуть наклонился вперёд, подставляясь под прикосновение.       — Гришка, — выдохнула я, и в этом слове вместилось всё — и радость встречи, и горечь утрат, и надежда, которую я не смела впускать в сердце. — Ты… ты всё такой же.       — А куда ж я денусь? — он усмехнулся, но в этой усмешке пряталось что-то большее, чем просто шутка. — Корни пустил, так сказать. Деревня, она как дерево — если посадил, то растишь до конца. А где же… — он вдруг замер, и его взгляд метнулся за мою спину, к Аарону, а потом снова ко мне, и в глазах появилась тревога. — Сакура, а где мышонок? Где мой любимый алхимик-самоубийца? Он же с вами всегда хвостиком ходил, как привязанный.       Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Как сказать этому доброму, искреннему человеку, что Микки в плену? Что его отрезали от мира и держат где-то в подземелье как трофей? Что армия мёртвых идёт уничтожать всё, что ему дорого?       В этот момент вперёд шагнул Аарон. Он сделал это так естественно, так уверенно, что я даже не успела среагировать. Его широкая спина заслонила меня от Гришки, и я услышала его спокойный, твёрдый голос.       — Вы Григорий? — спросил он. — Тот самый друид, который помог Кренну с пространственной аномалией три месяца назад?       Гришка перевёл взгляд на Аарона, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с настороженностью.       — А ты, я вижу, не просто так пришёл, — медленно произнёс он. — Да, это я. А ты, стало быть, от Кренна?       — Не совсем. Я от Аркады, — Аарон кивнул. Я увидела, как на его лице появилось выражение глубокой, искренней признательности. — Я Аарон, временный глава Гнезда Древнего. Аркада просил передать вам огромную благодарность. Если бы не ваше вмешательство, аномалия могла бы разрастись до таких масштабов, что Гнездо оказалось бы под прямой угрозой. Вы спасли множество жизней.       Гришка махнул рукой — тем самым привычным жестом, который я столько раз видела, когда он отмахивался от благодарностей за очередное зелье или совет.       — Да ладно, — сказал он. В его голосе прозвучала та самая неподдельная скромность, которая всегда удивляла меня в нём. — Работа у меня такая. Тут сижу, за порядком слежу, аномалии всякие замечаю. Этот Разлом, конечно, знатный переполох устроил, но я, как говорится, при делах. Аркаде и Кренну привет передавайте, пусть свои железки дальше строгают.       Он снова перевёл взгляд на меня, и тревога в его глазах стала глубже.       — Так что с мышонком-то? — повторил он. — Я же вижу, Сакура, ты сама не своя. Спайк молчит, как партизан. А этого господина, — он кивнул на Аарона, — я вообще в первый раз вижу. Что стряслось?       Аарон не дал мне ответить. Он сделал ещё полшага вперёд, оказываясь прямо напротив Гришки, и заговорил тихо, но так, что каждое слово врезалось в тишину вечера, как гвоздь в доску.       — Григорий, я знаю о вашем долге. — начал он, и я почувствовала, как Спайк на моём плече вздрогнул. Я сама замерла, пытаясь осмыслить услышанное. Долг? Какой долг? Гришка — НПС, он не может иметь долгов перед Системой, это просто часть декораций, скриптованный персонаж, который…       — Аркада рассказал мне всё, — продолжил Аарон, не замечая моего замешательства. — О вашей службе, о причине, по которой вы здесь, о том, что на самом деле вы — игрок пятьдесят девятого уровня, а не НПС.       У меня перехватило дыхание. Я смотрела на Гришку, на его поношенный плащ, на его трубку, на его добрые, усталые глаза, и не могла поверить. Пятьдесят девятый уровень? Игрок? Все эти месяцы, что мы знали его, он был для нас просто дружелюбным НПС, частью локации, одним из тех, кто даёт квесты и торгует зельями. А он… он был таким же, как мы? Он скрывал это? Или… или Система действительно заставила его играть роль?       Гришка вздохнул тяжело, по-стариковски, хотя сейчас, при свете уходящего дня, я вдруг увидела, что он вовсе не старик. Просто жизнь оставила на его лице слишком много следов.       — Ах ты ж, Аркада, — пробормотал он беззлобно. — Язык-то без костей. Ну, ладно. Раз уж ты знаешь, Аарон, то и правду говорить легче. Да, всё так. Я сижу тут, отрабатываю. Долг, знаете ли, платежом красен, а мой оказался чересчур красным.       Аарон кивнул, принимая это как данность, и продолжил:       — Ситуация сейчас критическая. Армия мёртвых движется к Перекрёстку. Командует ей Лилия — та самая жрица, что была в Нексаре. У неё есть антимаг пятидесятого уровня, способный стирать реальность. — он говорил быстро, чётко, будто докладывал обстановку на военном совете. — Мы идём туда, чтобы остановить их. Чтобы спасти моего брата. Чтобы спасти Микки — нашего друга, которого вы знаете.       Гришка слушал молча, и я видела, как меняется его лицо. Тревога сменялась пониманием, понимание — решимостью.       — Микки в плену у этой Лилии? — спросил он, и в его голосе зазвенели стальные нотки, которых я никогда раньше не слышала. — У той самой, что храмом заправляла?       — Да, — ответила я, обретая наконец голос. — Я не знаю, зачем он нужен ей, однако Антимаг специально доставил его живым в её логово.       Гришка выругался — длинно, витиевато, с использованием таких выражений, которые заставили бы покраснеть даже бывалых игроков. Я поймала себя на мысли, что никогда не слышала, чтобы он так ругался. Видимо, мы просто не знали его настоящего.       — Король Скальнолесья в курсе вашей ситуации. Более того, он готов вмешаться. Если вы поможете нам сейчас — пойдёте с нами на Перекрёсток, примете участие в сражении с армией Лилии, — остаток вашего долга будет списан полностью, вы станете свободны и сможете продолжить свой путь как игрок, а не как привязанный к этой деревне страж.       Я смотрела на Аарона и не верила своим ушам. Он говорил о долге Гришки так, будто это было что-то реальное, осязаемое. И самое главное — Гришка слушал его не как сумасшедшего, а как человека, который предлагает реальный выход.       — Погодите, — выдохнула я, чувствуя, как внутри закипает тысяча вопросов. — Какой долг? Гришка, ты… ты игрок? Ты не НПС?       Гришка перевёл на меня взгляд, и в его глазах появилось то самое выражение — смесь вины и усталой мудрости, которое я столько раз видела, но никогда не могла правильно интерпретировать.       — Прости, Сакура, — сказал он тихо. — Я не мог рассказать об этом раньше. Система заставила играть роль, и если бы я раскрылся, последствия были бы… неприятными. Да и не думал я, что вы задержитесь здесь надолго. Обычно путники приходят и уходят, а я остаюсь.       Он тяжело вздохнул и посмотрел на Аарона:       — Король, значит, предлагает сделку? Интересно. И давно он за мной наблюдает?       — Достаточно давно, — ответил Аарон. — Аркада тоже приложил руку. Они оба считают, что игрок вашего уровня не должен гнить в деревне, охраняя караваны от диких зверей. Слишком большой потенциал пропадает зря.       — Пятьдесят девять уровней, — прошептал Спайк у меня на плече. — Он же… он же сильнее Джотаро.       Я вдруг осознала, что паук прав. Гришка, наш старый знакомый Гришка, который поил нас зельями и давал дурацкие квесты на сбор трав, был сильнее того монстра, который отрезал Микки ноги. И Король Скальнолесья предлагал ему свободу в обмен на помощь нам.       Гришка молчал долгую минуту. Я видела, как в его глазах происходит внутренняя борьба — между осторожностью, въевшейся в кровь за долгие годы службы, и надеждой наконец вырваться из клетки.       — Король Скальнолесья, значит, — повторил он наконец. — Слышал о нём. Говорят, мужик суровый, но справедливый. Если он дал слово — сдержит. — Он посмотрел на меня, потом на Аарона, потом снова на меня. — А вы идёте против армии мёртвых, против антимага пятого десятка, против жрицы, которая, судя по всему, дорвалась до силы, о которой мы и не слышали. И хотите, чтобы старик пошёл с вами?       — Да, — ответил просто Аарон.       Гришка усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которая означала, что он уже принял решение, просто тянет время для драматизма.       — А знаете, — сказал он, постукивая пальцами по своей трубке, — я ведь должен этому мышонку. И не раз. Он мне жизнь спас, сам того не зная. Когда я тут сидел, думал, что всё, конец, сгнию в этой дыре, он приходил со своими дурацкими вопросами, со своими экспериментами, с этой своей вампиршей, — он кивнул на меня, — и с пауком. И знаете что? Впервые за долгие годы мне стало… интересно жить, наблюдая за этим маленьким ушастым безумцем, который лез туда, куда нормальные люди боятся нос сунуть, и каждый раз вылезал.       Он развернулся к Аарону и протянул руку — не для рукопожатия, а для удара по ней, как делают старые товарищи, когда договариваются о деле.       — Значит так, командир. Я с вами. Передайте вашему Королю, что Гришка принимает сделку. Но идём мы не за этим. — Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела ту самую тёплую, человеческую искру, которая всегда делала его особенным. — Идём за мышака. А свобода… свобода будет просто приятным бонусом. Идёт?       У меня защипало в уголках глаз. Спайк на моём плече издал звук, похожий на всхлип. Я не стала его утешать, потому что чувствовала то же самое.       — Идёт, — ответил Аарон. В его голосе впервые за всё время прозвучали настоящие, живые эмоции.       Гришка хлопнул себя по бёдрам, отряхивая пыль с потёртого плаща.       — Ну что, долго стоять будем? Время, как говорится, не ждёт. А мои духи уже нашептали, что в Перекрёстке вскоре начнется настоящее веселье.       Он подхватил свой посох, прислонённый к скамейке, и я вдруг заметила, что посох этот совсем не такой, каким был раньше. Тёмное дерево, увитое светящимися рунами, навершие в виде распускающегося цветка, внутри которого пульсировал мягкий зелёный свет. Это был настоящий, боевой посох.       Мы двинулись в сторону Перекрёстка, и каждый шаг отдавался в груди новой надеждой. Впереди шёл Аарон, за ним — Гришка, что-то насвистывающий себе под нос. Я замыкала шествие, чувствуя на плече тепло Спайка и думая о том, как причудливо переплетаются судьбы.