Глава 13

      Тишина, воцарившаяся после ухода богинь, была настолько плотной, что я физически ощущал её давление на барабанные перепонки, хотя вокруг не раздавалось ни звука. Лиссара исчезла первой, растворившись в воздухе с той же лёгкостью, с какой утренний туман тает под первыми лучами солнца, и после её ухода в подземелье словно стало чуть холоднее, будто она унесла с собой часть того тепла, которым одарила меня за несколько мгновений своего присутствия. Умбрис задержалась на долю секунды дольше, и в её глазах, лишённых зрачков, я успел прочитать нечто такое, отчего у меня по позвоночнику пробежали ледяные мурашки — это было скорее обещание, данное самой себе, обещание вернуться и закончить то, что она не успела начать.       А потом она тоже исчезла, и я остался наедине с Лилией и с тем оглушительным осознанием того, что только что произошло.       Я сидел на стуле, чувствуя, как дрожат колени, и пытался заставить своё сердце биться ровнее, но оно отказывалось подчиняться, продолжая выстукивать бешеную дробь где-то в горле. Мои щёки до сих пор горели от прикосновения Лиссары. Это тепло казалось единственным реальным доказательством того, что встреча с богинями не была галлюцинацией, порождённой моим истощённым сознанием.       Лилия стояла неподвижно, глядя туда, где только что находилась Умбрис. На её лице застыло выражение, которое я не мог интерпретировать однозначно. В этом взгляде читалось слишком много всего — облегчение от того, что конфликт разрешился без последствий, уважение к силе, продемонстрированной Лиссарой, и какая-то глубинная, почти забытая печаль, которая делала её черты мягче, человечнее, чем за весь предыдущий разговор.       А потом она повернулась ко мне, и я увидел, как её губы медленно растягиваются в улыбке, не имеющей ничего общего с той тёплой, искренней улыбкой, которую я помнил по Нексару. Это была улыбка хищницы, только что наблюдавшей за схваткой тигров и осознавшей, что добыча осталась при ней. Она облизнулась — этот жест длился не больше секунды, но я успел заметить, как кончик её языка скользнул по губам, и от этого зрелища у меня внутри всё сжалось, потому что в нём не было ничего человеческого, только животное удовлетворение от того, что всё сложилось удачно.       — Прости, Микки, — произнесла Лилия. В её голосе действительно прозвучали извиняющиеся нотки, хотя контраст между ними и её недавним жестом заставил меня усомниться в искренности этих извинений. — Мне нужно ненадолго отлучиться. Войска требуют подготовки перед штурмом Перекрёстка, а Джотаро, при всей его эффективности, не самый лучший стратег, когда дело касается организации массовых передвижений. Он хорош в уничтожении, но планирование — не его конёк.       Она говорила об этом с той же будничной интонацией, с какой обсуждают списки покупок или планы на вечер, и от этого несоответствия у меня внутри закипала глухая, беспомощная злость, которой не находилось выхода.       — Но ты не будешь скучать, — добавила Лилия, и её улыбка стала мягче, почти ласковой. — Я обещала тебе компанию, и я сдержу обещание. Джотаро составит тебе общество на то время, пока меня не будет. Думаю, вам есть что обсудить.       Она сделала шаг ко мне, и я инстинктивно вжался в спинку стула, хотя понимал, что это бесполезно — если она захочет причинить мне вред, никакое расстояние не спасёт. Но Лилия не собиралась причинять мне вред. По крайней мере, не в том смысле, который я вкладывал в это слово.       Её рука потянулась к моей левой лапе, и я почувствовал, как тонкие пальцы сомкнулись на моём запястье. Прикосновение было тёплым, почти нежным, и от этого контраста с тем, что происходило вокруг, у меня перехватило дыхание. В следующее мгновение на моей руке сомкнулся металлический ободок, появившийся буквально из ниоткуда — я не видел, откуда Лилия его достала, не заметил момента, когда он оказался у неё в ладони. Он просто возник на моём запястье, плотно облегая шерсть и кожу. Я почувствовал, как по телу пробежала едва уловимая вибрация, будто невидимая волна прошла сквозь каждую клетку, что-то меняя, что-то перестраивая в самой моей сути.       — Это для того, чтобы ты даже не думал о побеге, — сказала Лилия, и в её голосе прозвучали те самые материнские нотки, которые я слышал, когда она утешала меня в прошлом. — Не хочу, чтобы ты наделал глупостей, пока меня нет. Джотаро, конечно, приглядит за тобой, но лучше подстраховаться.       Она коснулась пальцем браслета, и я почувствовал, как вибрация усилилась на долю секунды, а затем исчезла, оставив после себя только ощущение тяжести на запястье.       — Отдыхай, Микки, — произнесла Лилия, разворачиваясь и направляясь к выходу из зала. — У нас впереди много времени, чтобы поговорить обо всём. А пока — просто посиди и подумай о том, что я тебе рассказала. Возможно, когда я вернусь, ты начнёшь понимать, почему всё это необходимо.       Она ушла, не оглядываясь. Её фигура скрылась в темноте коридора, и только удаляющийся звук шагов ещё некоторое время напоминал о том, что несколько секунд назад она стояла здесь, рядом со мной. А потом стихло и это, и я остался один в огромном, слабо освещённом зале, с браслетом на запястье и с тысячей вопросов, роящихся в голове.       Первое, что я почувствовал после её ухода — это озноб. Он пришёл не как дрожь, не как спазм мышц, а как глубокое, внутреннее ощущение холода, пронизывающее каждую клетку моего тела. Я понял, что дрожу, хотя температура в подземелье была вполне комфортной, и понял, что причина этой дрожи — не физическая.       Я только что видел богинь. Я только что разговаривал с ними. Вернее, не разговаривал — я был объектом их внимания, точкой приложения их сил, игрушкой в их противостоянии. И это осознание обрушилось на меня сейчас, когда адреналин схлынул и осталась только голая, неприкрытая реальность.       Я знал о существовании богов раньше, конечно знал. В Нексаре, ещё до того, как Лилия стала той, кем она стала, стоял величественный Храм Алиона, и я даже проживал там какое-то время. Я видел изнанку этого места, однако внутри храма не было сильных существ. Там были святые отцы, монашки и простые путники, которых приютила Лилия из-за своего доброго сердца. Однако способности Лилии не оставляли сомнений — за этим храмом стоит кто-то сильный. Если это и не Бог, то кто-то с большим влиянием, невероятным уровнем и выдающимися способностями. Я принимал это как факт, как часть устройства мира, не требующую доказательств и не вызывающую эмоций.       Система и вовсе десятки раз сообщала мне о Лиссаре Вейнтарис, о том, что Богиня Удачи следит за мной, о том, что её благосклонность то возрастает, то убывает в зависимости от моих поступков. Эти сообщения мелькали перед глазами так часто, что я перестал обращать на них внимание, воспринимая их как часть интерфейса, как ещё одну механику, которую нужно учитывать при планировании своих действий.       Но слова — это всего лишь слова. Сообщения Системы — это просто строчки текста, всплывающие перед глазами и исчезающие через пару секунд. А видеть богиню своими глазами, чувствовать исходящую от неё силу, осознавать, что она может стереть тебя из реальности одним движением пальца — это совсем другое.       Когда Лиссара взяла меня за щёки, я на мгновение забыл, кто она. Я видел только тёплые глаза, только мягкую улыбку, только заботливый жест. Но сейчас, прокручивая в голове каждую секунду той встречи, я начинал понимать, что на самом деле скрывалось за этой кажущейся простотой. Она смотрела на меня, и за её взглядом стояла бесконечность. Она касалась меня, и в этом касании чувствовалась сила, способная перекраивать реальность по своему усмотрению. Она была рядом, и само её присутствие меняло что-то в фундаментальных законах этого места, делая воздух плотнее, а время — более тягучим.       А Умбрис… При одной только мысли о Богине Бездны у меня начинали стучать зубы. Её глаза без зрачков, её кожа, отливающая фиолетовым, её голос, звучащий одновременно в ушах и в сознании — всё это въелось в мою память, как раскалённое тавро, и я знал, что не забуду этого никогда, даже если проживу ещё тысячу лет. Она хотела сделать меня своим апостолом, и в этом желании не было ни капли той теплоты, которую излучала Лиссара — только холодный, расчётливый интерес коллекционера, увидевшего редкий экземпляр.       Я тряхнул головой, пытаясь выбросить из неё эти мысли, и перевёл взгляд на свою руку. Браслет на запястье тускло поблёскивал в свете подземных светильников, и чем дольше я смотрел на него, тем отчётливее понимал, что это не просто украшение и не просто мера предосторожности.       Металл, из которого он был сделан, имел глубокий, тёмно-серый оттенок с едва заметными красноватыми прожилками, пульсирующими в такт моему сердцебиению. На внутренней поверхности, где браслет соприкасался с шерстью, проступали едва различимые руны, слишком мелкие, чтобы разобрать их невооружённым глазом, но достаточно отчётливые, чтобы я понял их назначение без всякой расшифровки.       Браслет подавления. В просторечии — браслет раба.       Я слышал о таких раньше, в разговорах бывалых игроков, в историях о тёмных уголках этого мира, где работорговля всё ещё процветает, несмотря на все запреты Системы. И даже, если не ошибаюсь, такую штуку использовал Джотаро, чтобы сдержать Сакуру. Эти браслеты блокировали часть характеристик носителя, делая его слабее, медленнее, уязвимее, лишая возможности сопротивляться хозяину. Хорошие браслеты, легендарного ранга, могли подавлять до девяноста процентов силы. Те, что подешевле — процентов пятьдесят-шестьдесят. Но этот…       Я глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в лапах, и мысленно вызвал системное окно со своими характеристиками. Оно всплыло перед глазами с той же привычной лёгкостью, с какой делало это всегда, и я уставился на цифры, чувствуя, как внутри разливается горькая, холодная пустота.       Мои характеристики были срезаны на девяносто пять процентов.       Я смотрел на них и не верил своим глазам. Сила, которая когда-то позволяла мне таскать тяжести, неподъёмные для обычного мыша, превратилась в жалкие крохи, достаточные разве что для того, чтобы поднять кружку с водой. Ловкость, делавшая меня одним из самых быстрых существ нам моем уровне уж так точно, упала до уровня новорождённого котёнка, едва научившегося переворачиваться на спину. Выносливость, благодаря которой я мог сражаться часами без передышки, теперь едва позволяла сидеть прямо на этом стуле, не падая от усталости.       И самое страшное — интеллект. Моя главная гордость, то, на что я делал ставку с момента получения класса в этом мире, — то, что позволяло мне варить невероятные зелья и использовать свои классовые умения на все 100%. Сейчас этот параметр был снижен настолько, что я с трудом мог сосредоточиться на одной мысли, не теряя нить рассуждений через пару секунд.       Я усмехнулся, и этот звук получился таким горьким, таким безнадёжным, что мне самому стало не по себе. Вот оно, значит, как. Лилия не просто хотела удержать меня здесь — она хотела сделать меня безопасным. Безопасным для себя, безопасным для своих планов, безопасным настолько, чтобы я даже в мыслях не мог представить побег, потому что для этого просто не осталось ресурсов.       Девяносто пять процентов. Это даже не капля в море — это пылинка на поверхности океана, исчезающе малая величина, не имеющая никакого значения. С такими характеристиками я не то что сбежать — я не смогу дать сдачи ребёнку, если тот решит меня обидеть.       В какой-то момент я поднял взгляд и увидел, что в проёме коридора, откуда совсем недавно вышла Лилия, теперь стоит другая фигура. Она не производила шума при движении, не создавала того едва уловимого колебания воздуха, которое выдают идущие люди. Она просто появилась там, будто материализовалась из самой темноты, и теперь стояла неподвижно, наблюдая за мной с тем же холодным, изучающим выражением, с каким рассматривала меня во время нашей последней схватки.       Это был Джотаро.       Я почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Этот человек отрезал мне ноги. Этот человек унёс меня от Сакуры, от Спайка, от всего, что было мне дорого. Этот человек служил Лилии с той же бездушной преданностью, с какой хороший инструмент служит своему хозяину. И сейчас он стоял в двух шагах от меня, и я не мог даже пошевелиться, чтобы защитить себя, если бы он вдруг решил, что я ему больше не нужен.       Но Джотаро не двигался. Он просто стоял и смотрел. В этом взгляде не было ни враждебности, ни угрозы, ни даже того холодного презрения, которое я читал в нём во время боя. Там было только спокойное, почти созерцательное ожидание, будто он давал мне время осознать своё положение и только потом собирался заговорить.       Я молчал, потому что не знал, что сказать. Всё, что приходило в голову, казалось жалким и бесполезным перед лицом этой неподвижной, безмолвной фигуры, воплощавшей собой абсолютную, не знающую сомнений преданность чужой воле.       Джотаро шагнул вперёд, и я услышал наконец звук его шагов — тихий, почти неслышный, но отчётливый в этой гробовой тишине. Он подошёл ближе, остановившись в нескольких метрах от моего стула, и медленно опустился на каменный пол, скрестив ноги и положив руки на колени. В этой позе читалась та же спокойная, размеренная уверенность, которую я замечал в нём всегда, но сейчас она казалась почти человеческой, почти доступной для понимания.       — Лилия просила присмотреть за тобой, — произнёс он. Его голос прозвучал ровно, без тех пугающих, мёртвых ноток, которые я слышал во время боя. — Я буду здесь, пока она не вернётся.       Он замолчал, и я понял, что он не собирается продолжать. Он просто выполнит приказ — будет сидеть здесь и следить за мной, не вступая в разговоры, не проявляя эмоций, не давая мне ни единой зацепки, за которую можно было бы ухватиться.       И вдруг во мне что-то перемкнуло.       Может быть, это был тот самый отчаянный всплеск адреналина, который организм выдаёт, когда понимает, что терять уже нечего. Может быть, это сработали остатки моего интеллекта, уцелевшие после девяносто пятипроцентного сокращения. А может быть, я просто не мог больше молчать, не мог сидеть и ждать, когда решится моя судьба, не попытавшись хоть что-то изменить.       — Джотаро, — мой голос прозвучал хрипло, срываясь на шепот, но я заставил себя говорить дальше. — Помнишь, кем ты был?       Он не ответил, даже не пошевелился, но я заметил, как его взгляд на долю секунды сместился, сфокусировавшись на мне с чуть большим вниманием.       — Ты был великим Антимагом, — продолжал я, чувствуя, как слова ворочаются в горле колючими комьями. — Претендентом. Ты участвовал в королевской битве, сражался с сильнейшими существами Нейтральных земель. У тебя были перспективы, Джотаро. Невероятные перспективы. С твоими способностями, с твоим уровнем, с твоим опытом ты мог бы превзойти Скульптора за считанные месяцы. А там, кто знает, может быть, до Баронов оставалось бы всего несколько шагов. Ты мог бы стать одним из тех, кто определяет правила этого мира. А вместо этого…       Я замолчал, потому что горло перехватило спазмом, и потому что я увидел, как на лице Джотаро мелькнуло что-то, похожее на тень улыбки. Только тень. Только намёк.       — Вместо этого я сижу в подземелье и стерегу мышь, — закончил он за меня. В его голосе прозвучала та самая ровная, лишённая эмоций интонация. — Ты это хотел сказать?       Я кивнул, хотя кивок получился каким-то дерганым, неуверенным.       Джотаро медленно покачал головой, и в этом движении не было отрицания моих слов, скорее сожаление о том, что я так ничего и не понял.       — Ты прав, Микки. У меня действительно были перспективы. Сила, уровень, способности, которых нет больше ни у кого в Песочнице. Я мог бы стать одним из сильнейших. Я мог бы подняться так высоко, как только позволяет эта система. И знаешь что? Это ничего бы не изменило.       Он говорил спокойно, размеренно, будто объяснял прописные истины несмышлёному ребёнку, и от этой спокойной уверенности у меня внутри всё холодело.       — Всю свою жизнь, сколько я себя помню в этом мире, я стремился к одному — к контролю, к уничтожению хаоса. Я смотрел на то, что происходит вокруг, на эту бесконечную суету, на эти бессмысленные войны, на эти смерти, которые ничего не значат, потому что завтра придут новые игроки и всё начнётся заново. И я думал: если бы у меня было достаточно силы, если бы я мог подмять под себя всё это безумие, я бы навёл порядок. Я бы создал систему, в которой каждый знает своё место. Я бы уничтожил хаос раз и навсегда.       Он замолчал на мгновение, и в его глазах, таких мёртвых и пустых, мелькнуло что-то, похожее на отблеск давно угасшего огня.       — До встречи с Лилией я был уверен, что никто в этом мире не способен разделить мои взгляды. Что я один, и мне суждено всю жизнь сражаться в одиночку, пытаясь удержать контроль над тем малым, что мне подвластно. Я думал, что если я стану достаточно сильным, если я поднимусь на самый верх, то смогу изменить всё одним лишь своим присутствием. Я верил, что смогу в одиночку повлиять на течение этой реки, всколыхнуть это море, сдвинуть эту скалу.       Он посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитал то, что заставило меня содрогнуться — это была абсолютная, кристальная ясность понимания, лишённая всяких иллюзий.       — Это были бредни наивного идеалиста, Микки. Человек не способен на это в одиночку. Как бы ни был силён один воин, как бы ни были велики его личные способности, он никогда не изменит мир, действуя сам по себе. Потому что мир — это не враг, которого можно победить в честном бою. Мир — это океан, а мы всего лишь капли. И даже самая сильная капля не заставит океан течь в другую сторону.       — В Нексаре за тобой шли люди, Джотаро. У тебя была армия, были союзники, были те, кто считал тебя лидером. Почему ты идёшь за кем-то сейчас, если сам можешь быть лидером? Если у тебя уже был опыт ведения людей за собой?       Джотаро позволил себе ту самую кривую усмешку, которая на его мёртвом лице смотрелась особенно жутко. Он покачал головой, и в этом жесте читалось такое глубокое, всеобъемлющее знание, что у меня перехватило дыхание.       — Ты прав, Микки. В Нексаре у меня были люди. Они шли за мной, выполняли мои приказы, сражались под моим знаменем. И знаешь, почему они это делали?       Он не ждал ответа, и я не стал его давать.       — Они шли за мной из-за денег. Из-за власти, которую я мог им дать. Из-за моей силы, которая защищала их от более сильных врагов. Они шли за мной не потому, что верили в мои идеи, а потому, что это было выгодно. Потому что я был самым сильным хищником в их окрестностях, и прибиться к стае такого хищника — лучший способ выжить для тех, кто не способен выжить самостоятельно.       Он говорил это спокойно, без горечи, без сожаления, просто констатируя факты.       — С такими людьми невозможно построить ничего по-настоящему великого. Они разбегутся при первой же серьёзной угрозе, если увидят, что сила больше не на моей стороне. Они предадут при первой же возможности, если кто-то предложит больше. Они — песок, Микки. Песок, из которого можно слепить только временные, рассыпающиеся конструкции, но не фундамент нового мира.       Он выдержал паузу.       — Лилия — совсем иная, — продолжил Джотаро. В его голосе впервые за всё время прозвучало нечто, похожее на уважение. — Она не заражает людей идеями, как какой-нибудь пророк. Она не убеждает, не уговаривает, не ищет последователей. Она творит. Своей волей, своей силой, своим видением она создаёт то, что способно изменить этот мир. Армия мёртвых не предаст, Микки. Мёртвые не просят денег, не ищут выгоды, не бегут при виде опасности. Они просто идут туда, куда им прикажут, и делают то, что должны. С такой армией можно сдвинуть любую скалу. С такой армией можно заставить океан течь вспять.       Он замолчал, и в наступившей тишине я слышал только стук собственного сердца, которое колотилось где-то в горле, и тихое потрескивание светильников на стенах.       Я смотрел на Джотаро и понимал, что передо мной не просто бездушный инструмент, не просто марионетка в руках Лилии. Передо мной был человек, который нашёл то, что искал всю свою жизнь — способ воплотить свою мечту в реальность. И то, что этот способ включал в себя смерть тысяч, разрушение городов и превращение живых в мёртвых, для него было просто деталью, просто ценой, которую нужно заплатить за право изменить мир.       И самое страшное — я не находил слов, чтобы возразить. Потому что в его логике была своя жестокая, пугающая стройность. Потому что я видел в его глазах ту самую абсолютную убеждённость, которая делала Лилию такой страшной в своей правоте. Потому что я понимал: этого человека уже не переубедить.