Глава 16

      Мы вышли из леса на пригорок, и Перекрёсток открылся перед нами как на ладони — весь, от центральной площади с потухшим фонтаном до внешних укреплений, где суетились фигурки защитников, похожие издалека на встревоженных муравьёв. Город готовился к осаде: над стенами поднимались столбы дыма от смоляных котлов, на крышах самых высоких зданий я различала силуэты лучников, а воздух был пропитан запахом металла и страха, который здесь, в Песочнице, имел свой особенный, приторно-сладкий привкус.       Но не это приковало моё внимание в ту секунду, когда мы остановились на вершине холма.       Над городом, перекрывая своей тенью едва ли не четверть Перекрёстка, парило нечто, что я уже видела однажды в другом месте. Это была гигантская летучая мышь, но такая, какой её мог бы нарисовать сумасшедший бог на стенах ада — кожаные перепонки крыльев цвета старой крови и ночного неба мерцали тусклым лиловым отсветом, тело, покрытое короткой щетиной, больше напоминало броню, а глаза — алые, бездушные, пылающие над разверстой пастью, усеянной рядами игловидных зубов — смотрели на город с терпеливым голодом хищника, который знает, что добыча никуда не денется.       Спайк на моём плече вцепился в плащ с такой силой, что я почувствовала, как коготки проткнули ткань и коснулись кожи. Он тоже узнал эту тварь. Мы оба узнали её, хотя тогда, недалеко от Гнезда Древнего, у нас не было времени разглядывать её как следует — слишком многое происходило вокруг, слишком быстро разворачивалась катастрофа, поглотившая Лораксу и едва не поглотившая нас самих.       Я помнила тот день так отчётливо, будто он случился вчера. Мы с Микки только-только начали освоиваться в Гнезде, только начали верить, что нашли место, где можно дышать спокойно, не оглядываясь на каждом шагу. Единственное, что нам было нужно — место для проведения опытов с алхимией для Микки. Лоракса, являющаяся тогда лидером Гнезда Древнего, предложила нам сделку — мы должны были помочь в зачистке эпического данжа, после чего мы получим свою лабораторию. Я помню тот день достаточно отчетливо — Микки нервничал, ибо его интуиция выла благим матом, а я пыталась его успокоить. А потом, когда мы прибыли на место и Микки подошел ко входу, портал данжа начал пульсировать, и из него вырвалось то, что не должно было вырваться никогда.       Я закрыла глаза на секунду, и передо мной снова развернулась та картина: летучая мышь, вылетающая первой, расправляющая крылья, под которыми поместился бы целый квартал Гнезда, и следом за ней — армия, выходящая из данжа бесконечным потоком. Рыцарь смерти на костяном коне, чья аура заставила меня впервые в жизни почувствовать, что такое настоящий, животный ужас перед существом, которое просто сильнее тебя настолько, что разница в уровнях становится физически осязаемой пропастью. Лоракса, бросившаяся на рыцаря, потому что кто-то должен был его остановить, и её последний крик, который я слышу до сих пор, когда ночью не могу заснуть. А потом — Лариэль, спустившаяся с небес в столпе света, и её голос, произнёсший что-то на языке, которого я не понимала, но который заставил саму реальность вокруг нас содрогнуться и переплестись заново.       Мы с Микки тогда выжили чудом, и в той суматохе никто не обратил внимания на летучую мышь — она была лишь частью кошмара, одной из многих деталей, которые мозг отказывался фиксировать, потому что иначе можно было сойти с ума. Но сейчас, стоя на этом холме и глядя, как та же самая тварь нависает над Перекрёстком, я понимала, что она не была просто рядовым монстром, случайно вырвавшимся из данжа. Она была предвестником, а может быть, и главной силой того наступления, просто тогда её затмила фигура рыцаря смерти, а потом — прибытие Лариэль.       Системная табличка, которую я вызвала автоматически, повисла перед глазами, и цифры в ней заставили моё сердце пропустить удар.              [Повелитель Эхо-Бездны, Химера, Уровень: 110]              Передо мной было существо, которое даже в одиночку способно стереть Перекрёсток с лица земли, не говоря уже об армии, которая, без сомнения, ждёт где-то за горизонтом своего часа. Я смотрела на эти цифры и чувствовала, как внутри меня медленно, но неумолимо разворачивается холодное, липкое понимание того, что наш план, все наши надежды, вся подготовка — всё это может разбиться о простую математику, в которой наша сторона просто не обладает достаточным количеством нулей после единицы.       Но потом мой взгляд переместился выше, туда, где на массивной голове чудовища, между его ушами-локаторами, стояла фигура, которую я не могла не узнать, даже если бы очень захотела. Её шерсть, когда-то белая как первый снег над Нексаром, теперь была расчерчена тёмными, почти чёрными полосами, словно сама тьма пропитала её насквозь, оставляя свой отпечаток на каждой шерстинке. Я смотрела на то, как она держала голову, на этот знакомый, почти материнский жест, с которым она смотрела на город внизу — всё это было тем же, что и тогда, в храме, когда она улыбалась нам и разливала теплый напиток по кружкам, не зная ещё, что мир, который она пыталась сделать лучше, однажды заставит её выбирать между добротой и справедливостью.       Лилия выбрала справедливость, и теперь эта справедливость смотрела на Перекрёсток глазами монстра сто десятого уровня, готовая обрушиться на город в любой момент.       Гришка, стоявший чуть впереди, издал звук, похожий на свист,. Звук был какой-то сдавленный, почтительный, какой издают охотники, когда понимают, что загнали не ту дичь, на которую рассчитывали.       — Ну и компанию вы собрали, ребята, — произнёс он, и в его голосе впервые за всё время нашего знакомства прозвучало нечто, очень похожее на уважение к противнику. — Сто десятый уровень. Химера. Я таких вживую никогда не видел.       Аарон молчал, но я чувствовала его напряжение, хотя он стоял абсолютно неподвижно, вжавшись в землю так, что, казалось, пустил корни. Он оценивал дистанцию, направление ветра, возможные траектории атаки — всё то, чему его научили годы командования, заставляя работать на автомате даже тогда, когда сознание отказывалось принимать цифры на системной табличке.       А я стояла и смотрела на эту летучую мышь, и в голове моей вдруг заработал механизм, который я считала давно заржавевшим от неиспользования. Когда-то, в прошлой жизни, я могла часами сидеть перед экраном, разбирая тактики сражений в аниме, запоминая, как герои побеждали врагов, чей уровень превосходил их собственный в десятки раз. Тогда это казалось просто развлечением, способом убить время между скучными уроками и ещё более скучными домашними делами. Но сейчас, глядя на тварь, чья сила была настолько выше моей, что сравнивать нас было бы смешно, я вдруг поняла, что те часы перед экраном были не просто пустой тратой времени. Они учили меня тому, чему не могла научить ни одна школа — они учили меня видеть слабые места там, где другие видят только непреодолимую стену.       Химеры. В аниме и играх, которые я так любила, химеры почти всегда имели одну уязвимость, которая следовала из самого принципа их создания. Они были составными существами, собранными из частей разных монстров, и эта сборка, дававшая им чудовищную силу и разнообразие способностей, одновременно создавала точки напряжения — места, где разные биологические структуры соединялись друг с другом. Шея, где голова летучей мыши переходила в тело, не принадлежащее ни одному нормальному существу. Основания крыльев, где кожаная перепонка крепилась к бронированному корпусу. Соединения конечностей, где суставы работали под неестественными углами.       Я прокручивала в голове тот бой на территории Гнезда, пытаясь вспомнить, как проходил тот бой, однако в голове никак не желали всплывать воспоминания об этой твари. Более того, эта тварь после начала боя, будто бы, испарилась.       — Сакура, — голос Аарона вырвал меня из размышлений. — Нам нужно в город.       Я кивнула, чувствуя, как внутри разгорается холодная, расчётливая ясность. В голове начал проклевываться план, хотя это громкое слово — только набросок, только направление, в котором нужно двигаться. Но этого было достаточно, чтобы перестать чувствовать себя беспомощной перед лицом монстра сто десятого уровня.       Мы двинулись вниз по склону. Каждый шаг приближал нас к стенам, где суетились защитники, где наверняка уже знали, что над ними нависла смерть, но пока не понимали, какого масштаба. Гришка шёл легко, почти невесомо. Я заметила, как его пальцы скользнули по посоху, проверяя, на месте ли он. Спайк молчал, вцепившись в моё плечо, и его молчание было красноречивее любых слов.       Мы выскочили к подножию стены в тот момент, когда с её верха донёсся голос, усиленный магией или просто отчаянием — я не могла разобрать. Это был мужской голос, визгливый, с нотками паники, которую говоривший тщетно пытался скрыть за напускной важностью. Я узнала его, хотя видела этого человека всего несколько раз, и каждый раз он вызывал у меня смешанное чувство брезгливости и невольного уважения к его умению выживать там, где другие ломались.       Граф Элрик фон Шпегель, Чиновник Торгового Свода, восседал на стене, как на троне, хотя его трон был обычным камнем, а вокруг не было ни слуг, ни охраны, способной защитить его от того, что нависало над городом. Я подлетела к стене, вцепилась в выступы, и через несколько секунд уже стояла наверху, чувствуя под ногами нагретый за день камень.       Он был именно таким, каким я запомнила его с первой встречи — толстый, с мягкими, холёными руками, на каждом пальце которых поблёскивал перстень, с лицом, которое, казалось, создано для того, чтобы выражать недовольство и превосходство одновременно. Дорогой костюм, явно сшитый на заказ, сидел на нём мешком, потому что никакая ткань не могла скрыть той формы, которую он приобрёл за долгие годы безбедного существования. Сейчас этот человек стоял на краю стены, воздев руки к небу, и обращался к Лилии с речью, которая, судя по всему, должна была убедить её не разрушать город.       — …и я гарантирую вам, что Торговый Свод готов удовлетворить любые ваши разумные требования! — голос Шпегеля срывался, но он продолжал, как заведённый. — Нет нужды в кровопролитии, мы цивилизованные люди, мы можем договориться!       Лилия даже не смотрела на него. Её взгляд был прикован к нашей группе, только что появившейся у стены. Она видела нас — видела меня, видела Аарона, видела Гришку, и на её губах заиграла та самая печальная, всезнающая улыбка, которую я ненавидела всей душой.       Я не стала ждать, пока Шпегель закончит свою бесполезную тираду. Я шагнула вперёд, к самому краю стены. Мой голос, пропитанный всей той яростью, которую я копила с того момента, как Микки упал в фиолетовую пустоту, разнёсся над площадью.       — Лилия! Где Микки?!       Граф Шпегель вздрогнул и обернулся, впервые заметив моё присутствие. Его лицо, и без того бледное, стало пепельно-серым, и он что-то залепетал о нарушении протокола, о том, что женщинам не место на переговорах, но я уже не слышала его.       Лилия наконец перевела на меня взгляд. Она развела руки в стороны — широко, театрально, так, что полы её чёрного плаща взметнулись, будто крылья — и на её лице расцвела такая искренняя, такая тёплая улыбка, что у меня свело зубы от бешенства.       — Сакура, дорогая, — произнесла она. Её голос, усиленный магией или просто той силой, которой она теперь обладала, разнёсся над всей стеной. — Как я рада тебя видеть. Микки решил погостить у меня, пока не уляжется весь этот конфликт. Не волнуйся, с ним всё в порядке.       Я стиснула зубы так сильно, что услышала скрежет. С ним всё в порядке? С мышонком, которому Джотаро отрезал ноги? Это с ним то всё в порядке?! Я смотрела на её улыбку, на этот спектакль, который она разыгрывала перед всеми, и чувствовала, как внутри закипает что-то, чему я давно не позволяла выходить наружу.       — Не смей врать мне, — мой голос прозвучал низко, почти рычанием. — Что ты сделала с ним?       Лилия покачала головой, и в этом жесте было столько материнской снисходительности, что меня едва не затошнило.       — Я ничего не могу сделать с Микки, — сказала она, и её голос дрогнул на имени мышонка, будто она действительно испытывала к нему нежные чувства. — Он же дорогой моей душе мышонок. Я просто… пригласила его в гости и всё.       Клинок скользнул в мою руку раньше, чем я успела подумать. Лезвие, отточенное до такой остроты, что разрезало воздух с едва слышным свистом, легло в ладонь как продолжение моей воли. Я сделала шаг вперёд, готовясь к прыжку, к тому, чтобы сорваться со стены и, может быть, даже не долететь до неё, но хотя бы попытаться — попытаться заставить её прекратить эту комедию.       Рука Аарона легла на моё плечо. Этот жест был тяжелым, весомым. В него он вложил уверенность, которая не допускала возражений. Я дёрнулась, пытаясь сбросить её, но пальцы сжались крепче, и я услышала его голос — тихий, но стальной.       — Сейчас не время, Сакура. Дай мне минуту.       Я замерла, чувствуя, как дрожат пальцы на рукояти клинка. Спайк на моём плече издал тихий, едва слышный звук — не то предупреждение, не то поддержку, я не могла разобрать. Аарон шагнул вперёд, вставая рядом со мной, и его фигура, заслонившая меня от Лилии, была единственной причиной, по которой я не сорвалась с места.       — Лилия, — голос Аарона прозвучал ровно, без той ярости, которая кипела во мне. Он говорил как человек, который привык вести переговоры там, где другие готовы рубить сплеча. — Я хочу понять. У тебя есть сила уничтожить этот город. Ты могла сделать это ещё до нашего прихода. Твоя тварь одна способна стереть Перекрёсток в пыль, не говоря уже об армии, которая, я уверен, ждёт за горизонтом. Но ты не атакуешь, а ведёшь переговоры с этим, — он кивнул в сторону Шпегеля, который всё ещё стоял с открытым ртом, — с этим господином. Почему? Что тебе нужно?       Лилия склонила голову набок, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то, похожее на искреннее уважение.       — Ты задаёшь правильные вопросы, — сказала она. — Это редкость в наши дни. Большинство предпочитает рубить, не думая.       Она помолчала, и в этой паузе я услышала, как ветер шевелит полы её плаща, как где-то внизу, в городе, кто-то роняет что-то железное, и звон разносится над площадью.       — Моё желание мести не распространяется на весь Перекрёсток, — продолжила Лилия. — Я не хочу уничтожать этот город. Здесь живут те, кто ни в чём передо мной не виноват. Но в этом городе есть твари, которые заслуживают смерти. Твари, чьё существование — оскорбление самой жизни.       Она выпрямилась на голове химеры, и её голос стал жёстче, острее, будто лезвие, только что вынутое из ножен.       — Выдайте мне всех гоблинов, которые нашли приют в Перекрёстке. Всех до единого. Выведите их за стены, и я казню их здесь, на глазах у всех. После этого я уйду, и город останется в живых. Это моё первое и последнее предложение. Другого не будет.       Тишина, повисшая после её речи, была такой плотной, что я слышала, как бьётся моё сердце где-то в горле. Шпегель открыл рот, закрыл его, потом открыл снова, явно пытаясь найти слова, которые могли бы устроить всех. Защитники на стенах переглядывались, и в их глазах я видела страх — другой, более подлый, более человеческий страх перед тем, что они могли бы согласиться.       А я смотрела на Лилию, на её полосатую шерсть, на её улыбку, и понимала, что она только что сделала то, что всегда делают те, кто уверен в своей правоте — она предложила лёгкий выход. Лёгкий для неё, лёгкий для тех, кто стоит на стенах и держит в руках оружие, которое не сможет защитить их от монстра сто десятого уровня. Она предложила им предать тех, кто слабее, чтобы спасти себя. И в этом предложении было всё, что я ненавидела в этом мире — жестокость, поданная под соусом справедливости, и равнодушие, прикрытое заботой о невинных.       Я посмотрела на Аарона. Он стоял неподвижно, и только пальцы, сжатые в кулаки, выдавали, что происходит у него внутри. Я посмотрела на Гришку, который вдруг стал старше на десяток лет, и на его лицо, на котором не осталось и следа той добродушной улыбки, которой он встречал нас в деревне. Я посмотрела на Спайка, который замер на моём плече, и в его восьми глазах, скрытых за паучьей маской, я прочитала то же, что чувствовала сама — гнев, смешанный с отчаянием.       А потом я перевела взгляд на Лилию, и в голове, где всё ещё пульсировала ярость, вдруг проступила чёткая, как лезвие, мысль. Она не просто требует выдать гоблинов. Она проверяет. Она смотрит, кто на этих стенах готов пойти на сделку со своей совестью ради спасения собственной шкуры. Она отбирает тех, кого можно будет использовать потом, кого можно будет прижать, когда настанет время следующих требований. И если Перекрёсток уступит сейчас — он будет уступать всегда, пока от него вообще что-то останется.       Я стиснула рукоять клинка и сделала шаг вперёд, рядом с Аароном, готовая сказать то, что должна была сказать, даже если эти слова ничего не изменят.