Глава 17

      Лаборатория Аркады всегда жила по своим собственным законам, в которых привычное течение времени уступало место бесконечной череде экспериментов, калибровок и тех самых мгновений озарения, ради которых арахнид-изобретатель когда-то променял безопасное существование в тени Баронов на рискованную независимость Нейтральных земель. Сейчас, когда основные силы Гнезда были брошены на защиту Перекрёстка, а сам он остался здесь, в глубине скалы, окружённый мерцанием кристаллов и мягким гулом работающих механизмов, Аркада чувствовал ту редкую, почти забытую сосредоточенность, которая позволяла ему работать часами, не отвлекаясь ни на что вокруг.       Его четыре руки двигались в идеальном, отточенном годами ритме: верхняя правая удерживала увеличительную линзу над разводкой тончайших магических контуров, верхняя левая подправляла параметры резонатора, а нижние одновременно сверяли показания с тремя разными экранами и подносили к месту пайки очередной кристалл стабилизации. Устройство, над которым он работал последние три месяца, постепенно обретало законченные черты, и даже сквозь обычную усталость Аркада чувствовал удовлетворение, которое всегда испытывал, когда сложная теоретическая конструкция начинала наконец воплощаться в металле и магии. Чертежи, разложенные на отдельном столе, пестрели пометками и уточнениями, но главное — расчёты сходились, а это в его работе случалось не так часто, чтобы не радоваться каждой такой победе.       Всё изменилось в тот момент, когда один из экранов, расположенный на верхней панели контрольной консоли и отвечающий за мониторинг пространственных аномалий в радиусе десяти километров, вместо привычного спокойного зеленого свечения начал пульсировать тревожными алыми вспышками.       Аркада замер, и его руки, только что двигавшиеся с механической слаженностью, остановились одновременно, будто кто-то отключил питание сложного механизма. Он повернулся к консоли, и его глаза за стёклами многослойных очков сузились, когда он увидел, что аномалия продолжала нарастать, разворачиваясь с той пугающей стремительностью, которую он раньше наблюдал только в момент открытия разрывов между различными точками Песочницы. Он подскочил к экрану. Пальцы забегали по сенсорным панелям, вызывая расширенные данные, но каждое новое показание заставляло его внутренности сжиматься в тугой, болезненный узел.       То, что он увидел, не укладывалось ни в одну из известных ему теорий пространственных перемещений.       Сигнатура формирующегося портала была одновременно чужеродной и пугающе знакомой — он встречал нечто подобное только в записях, которые были засекречены Баронами из-за присутствия в них Скульптора. В тех записях такие показатели сопровождали появление существ, которых никто из выживших не смог бы описать дважды, потому что первый раз едва не стал последним. Аркада почувствовал, как по его спине, прямо под густой шерстью, пробежала холодная волна. Его четыре руки, задвигались с той лихорадочной быстротой, которая бывает у человека, пытающегося опередить катастрофу.       Он нажал на браслет, встроенный в левую верхнюю руку, и почувствовал, как по всему телу разливается знакомая вибрация активации защитного контура. Система безопасности лаборатории, создававшаяся годами и вобравшая в себя лучшие разработки Аркады, отреагировала мгновенно. В следующий миг его тело уже оторвалось от пола в мощном прыжке назад, в то время как перед ним начал формироваться золотистый барьер — та самая технология, которую он тестировал на себе в минувшие месяцы и которая, как он надеялся, сможет выдержать даже прямое попадание магии Легендарного и Эпического Ранга.       Импульс, ударивший из точки, где только что формировалась пространственная аномалия, оказался сильнее, чем он предполагал — воздух в лаборатории сжался и разжался с такой силой, что металлические конструкции на потолке жалобно скрежетнули, а несколько кристаллов на рабочих столах разлетелись осколками, не выдержав перепада давления. Золотистый барьер, окутавший Аркаду коконом, принял удар на себя. Но даже так арахнида отбросило к дальней стене. Сквозь защиту он ощутил, насколько мощной была волна, и это заставило его сердце биться быстрее.       Он ударился спиной о каменную кладку, но барьер погасил инерцию, благодаря чему Аркада сумел удержаться на ногах, хотя всё тело отозвалось глухой, разливающейся болью. Он тряхнул головой, поправляя съехавшие очки. Его взгляд метнулся к центру зала, где пространство больше не было однородным — там, в нескольких метрах над полом, медленно разворачивался портал, края которого пульсировали фиолетовым светом.       Из портала одна за другой начали выходить фигуры. Аркада насчитал четыре силуэта, прежде чем его сознание успело обработать увиденное. Первые три, едва коснувшись ногами каменного пола, растворились в тенях с той неестественной плавностью, которая выдавала в них существ, привыкших к перемещениям между измерениями или обладающих навыками скрытности, далеко выходящими за пределы возможностей обычных игроков. Он не успел разглядеть их черты, только смутные очертания — высокие фигуры, скрытые плащами, движения, в которых чувствовалась смертоносная выверенность.       Четвёртый не спешил следовать за ними.       Он вышел из портала последним и остановился напротив Аркады. В том, как он стоял — абсолютно неподвижно, сцепив руки за спиной, с лёгким наклоном головы, который мог означать как любопытство, так и холодную оценку противника — чувствовалась такая уверенность, которая не нуждается в демонстрации силы. Аркада рассмотрел его в деталях: высокая фигура, облачённая в тёмный дорожный плащ, под которым угадывалась лёгкая, но явно не предназначенная для защиты броня, короткие белоснежные волосы, бледное лицо с резкими, почти хищными чертами и глаза такого насыщенного голубого оттенка, что они казались выточенными из холодного металла. В нём не было ничего лишнего — ни жестов, ни суеты, ни той показной угрозы, которой обычно прикрывают неуверенность слабые бойцы. Он просто стоял и смотрел. Вот только в этом взгляде читалось терпение человека, который знает, что время работает на него.       Аркада, всё ещё чувствуя, как гудит спина после удара о стену, медленно выпрямился и сделал шаг вперёд, чтобы его голос звучал увереннее, чем он себя чувствовал на самом деле. Его четыре руки, привыкшие к тонкой работе с кристаллами и чертежами, сейчас были готовы к активации любого из защитных контуров, разбросанных по лаборатории, но он не спешил действовать. Раз эти люди смогли пробиться сквозь систему безопасности Гнезда так, что он заметил их только в последний момент, то обычные ловушки вряд ли станут для них серьёзным препятствием.       — Как вам удалось открыть портал? — спросил Аркада. В его голосе прозвучало искреннее, почти профессиональное любопытство, смешанное с той напряжённостью, которая возникает, когда учёный сталкивается с явлением, опровергающим его многолетние расчёты. — Моя установка оставляет уникальную сигнатуру, и даже если вы её зафиксировали, чтобы повторить перемещение без согласования с принимающей стороной, нужна мощность, которой нет ни у одной гильдии в Нейтральных землях.       Светловолосый мужчина, стоящий напротив, позволил себе лёгкое движение головы, которое можно было интерпретировать как одобрение вопроса. Его губы тронула тонкая, почти незаметная усмешка. В его лице не было ничего, что выдавало бы враждебность или даже простую настороженность — только спокойная, выверенная уверенность существа, которое привыкло получать ответы на любые вопросы, просто потому что задаёт их в нужное время и в нужном месте.       — Мы зафиксировали координаты в момент, когда ваш портал открывался в последний раз, — ответил он таким голосом, которого можно было ожидать от человека с такой внешностью — ровным, без лишних эмоций, но с той особенной интонационной вязкостью, которая заставляла каждое слово звучать весомее, чем оно того заслуживало. — А для перемещения использовали один из артефактов Скульптора. Вы, кажется, знакомы с его работами, так что не станете отрицать, что его технологии способны на многое, особенно когда их применяют те, кто знает, как обойти ограничения, которые сам Скульптор считал непреодолимыми.       Аркада почувствовал, как его нижние руки непроизвольно сжались в кулаки. Он заставил их расслабиться усилием воли. Скульптор… Даже сейчас, после того как его заточили там, где он не сможет навредить никому из живых, его наследие продолжало прорастать сквозь реальность, как ядовитые сорняки, которые невозможно выжечь до конца. Аркада помнил тот день, когда разбирал оставшиеся после атаки артефакты, помнил те структуры, которые даже его, привыкшему к самым невероятным конструкциям, заставляли содрогаться от того, насколько чуждыми и одновременно элегантными были решения, найденные безумным творцом.       — Допустим, — произнёс Аркада, осторожно переступая с ноги на ногу и оценивая расстояние до ближайшей панели управления защитой. — Но даже с артефактами Скульптора, даже с координатами, которые вы сумели зафиксировать, у вас нет ресурсов, чтобы уничтожить Гнездо Древнего. Здесь достаточно защитных контуров, чтобы выдержать осаду армии, и даже если вы приведёте сюда все силы, которые есть у Лилии, вы не сможете удержать эту территорию достаточно долго, чтобы это имело смысл.       Он сделал паузу, давая своим словам осесть в пространстве лаборатории, и продолжил, стараясь, чтобы его голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал в присутствии этого человека.       — Четыре игрока, пусть даже трое из них скрылись так быстро, что я не успел их идентифицировать, — это не армия. Это разведка. И если вы пришли сюда за чем-то, что можно унести в руках, то лучше сразу сказать об этом, потому что время, которое вы тратите на эффектные появления, могло бы быть использовано с большей пользой.       Светловолосый мужчина, который, как догадался Аркада, был тем самым Джотаро, о котором говорили в Гнезде после того, как он едва не уничтожил Сакуру и унёс Микки в логово Лилии, медленно кивнул. В этом простом жесте не было ни капли той обиды, которую обычно проявляют люди, когда им указывают на слабость их позиции. Вместо этого он выглядел так, будто услышал именно то, что ожидал услышать, и это совпадение его устраивало.       — Вы правы, — сказал Джотаро таким же спокойным голосом. — Но нам не нужно уничтожать Гнездо. У нас нет такой задачи, и если бы она стояла, мы привели бы с собой силы, которых было бы достаточно для этого, а не ограничивались малым отрядом.       Он сделал шаг вперёд, и Аркада заметил, как его пальцы, лежащие на поясе, чуть заметно шевельнулись — жест, который мог означать что угодно, от простого нетерпения до готовности активировать какое-то заклинание или артефакт. Арахнид усилил питание золотистого барьера, и по его телу пробежала едва уловимая вибрация, свидетельствующая о том, что защита вышла на максимальную мощность.       — Мне нужна информация, Аркада, — продолжил Джотаро со стальной ноткой в голосе. Это превратило обычный разговор в допрос, от которого невозможно уклониться. — Один артефакт, который, по нашим данным, хранится в Гнезде Древнего со времён, когда это место было крепостью первого этажа… — Он сделал паузу перед тем, как закончить. — Броня Повелительницы ночи.       Аркада почувствовал, как по его спине, от основания черепа до самого кончика хвоста, пробежали мурашки — холодные, липкие, заставляющие шерсть встать дыбом под одеждой.       

      ***

             Тишина, установившаяся в кабинете Рене Нуара, была той редкой разновидностью покоя, которая выпадает управленцам лишь в те краткие промежутки между уходом последнего посетителя и приходом первого, когда можно наконец разобрать бумаги, накопившиеся за день, не отвлекаясь на бесконечные доклады, просьбы и требования, которые сыпались со всех сторон. Новый глава Гнезда Древнего сидел за массивным дубовым столом, доставшимся ему в наследство от Аарона. Его длинные пальцы с фиолетовыми ногтями перелистывали страницы отчёта о состоянии защитных контуров восточного крыла, которые после атаки Скульптора так и не удалось восстановить до прежних параметров. Белоснежные волосы, собранные в низкий хвост, спокойно лежали на спине, а алые глаза скользили по строкам с той ленивой сосредоточенностью, которая позволяла ему впитывать информацию, не напрягаясь, будто он пил дорогое вино, наслаждаясь каждым глотком.       Дверь в кабинет приоткрылась без стука, и Рене, не поднимая головы от документа, позволил себе едва заметную усмешку, которую никто не мог увидеть, кроме него самого. За те несколько часов, что он провёл в этом кресле, он успел привыкнуть к тому, что местная бюрократия имеет свои, особенные традиции, и то, что в любом другом месте сочли бы неуважением, здесь было обычным делом — посыльные в Гнезде никогда не стучались, предпочитая входить сразу, экономя драгоценные секунды, которые в их работе часто значили больше, чем вежливость.       — Входите, — произнёс Рене с той особенной, тягучей интонацией, которая была свойственна ему всегда — спокойной, чуть насмешливой, будто он заранее знал всё, что ему собирались сказать, и просто ждал, когда собеседник сам до этого дойдёт.       Ответа не последовало. В кабинете по-прежнему стояла тишина, и только отблески магических светильников плясали на полированной поверхности стола, создавая причудливую игру теней, которая на мгновение отвлекла его внимание. Рене поднял взгляд от бумаг и увидел, что дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в проём мог протиснуться человек, но за ней не было видно ни силуэта, ни движения, ни даже того едва уловимого колебания воздуха, которое обычно сопровождает чьё-то присутствие.       Он не услышал ни одного звука, который выдал бы приближение живого существа — ни скрипа половиц, ни шороха одежды, ни дыхания. Вокруг царила такая плотная тишина, что она начинала давить на уши.       Рене отложил бумаги и откинулся на спинку кресла. В этом движении не было ни капли той напряжённости, которая обычно предшествует опасности. Он смотрел на дверь с тем спокойным, почти созерцательным интересом, с которым опытный шахматист рассматривает доску, понимая, что противник только что сделал ход, но ещё не осознал, к каким последствиям он приведёт. За свою долгую жизнь в Песочнице он привык к тому, что опасность редко приходит с парадного входа, но, если кто-то решил проникнуть в кабинет лидера Гнезда без приглашения, значит, у этого кто-то либо есть веская причина, либо отсутствует инстинкт самосохранения — и в том, и в другом случае зрелище обещало быть занимательным.       Атака пришла сзади, оттуда, где за спиной Рене находилось высокое окно, выходящее во внутренний двор Гнезда, и где, по идее, не могло быть никого, кроме охраны, которую он сам же и расставил час назад. Но в том и заключалась разница между обычной безопасностью и тем уровнем восприятия, который вырабатывается у существ, десятилетиями живущих в мире, где смерть может прийти в любой момент из любого направления — Рене не удивился, не вздрогнул, не сделал лишнего движения. Его тело среагировало раньше, чем сознание успело обработать сигнал об опасности. Это был тот самый рефлекс, который отличает выживших от погибших в Песочнице.       Из-за его спины, с тихим шелестом металлических перьев, расправилось крыло — то самое, которое делало его существом уникальным даже среди Претендентов. Тёмно-серая перепонка, натянутая между тонкими, но невероятно прочными костями, была усеяна пластинами металла. Это крыло выдерживало удары, от которых каменные стены превращались в пыль, и Рене привык доверять ему так, как доверяют только самому себе.       Секира, опустившаяся сверху с той стремительностью, которая бывает у оружия, управляемого расчётливой, холодной яростью, встретилась с металлическими перьями в тот самый миг, когда крыло заняло защитное положение. Рене ожидал привычного лязга, ожидал, что лезвие отскочит от брони, оставив на ней лишь царапину, которую можно будет отполировать за несколько минут, ожидал, что нападавший на мгновение замешкается, не ожидая такой защиты, и этого мгновения будет достаточно, чтобы перехватить инициативу.       Вместо этого он услышал звук, который не слышал уже очень давно — тот особенный, визгливый треск металла, который не выдерживает давления. Перья, каждое из которых обладало невероятной прочностью, прогнулись сначала едва заметно, а потом, когда секира продолжила своё движение с той же неумолимой силой, начали ломаться одно за другим, разлетаясь по кабинету осколками, которые вонзались в стены и мебель с противным, режущим слух свистом.       Рене не стал дожидаться, когда защита будет пробита полностью. Он выпрыгнул из-за стола с плавной, почти невесомой грацией. Кресло, в котором он только что сидел, разлетелось щепками под ударом секиры, а бумаги, разложенные на столе, взметнулись в воздух белым облаком, которое на мгновение скрыло от него фигуру нападавшего. Но Рене не нуждался в зрении, чтобы определить, где находится противник — годы сражений научили его чувствовать опасность даже тогда, когда глаза не видят цели. Он приземлился в трёх метрах от стола, готовый к продолжению боя, но не спешащий атаковать, предпочитая сначала оценить того, с кем имеет дело.       Он оказался прав в своей осторожности — тот, кто только что едва не разрубил его пополам, не бросился следом, не попытался добить, а остался на месте, и это говорило о том, что у нападавшего либо есть время, либо он достаточно уверен в своих силах, чтобы позволить себе не торопиться. Рене поправил сбившийся ворот рубашки, отряхнул пыль с рукава и только после этого поднял глаза, чтобы рассмотреть того, кто посмел войти в его кабинет без приглашения и с оружием в руках.       Перед ним стоял гоблин, но такой гоблин, каких Рене не видел за всё время своих скитаний по Песочнице. Его кожа имела тот неестественный серо-зелёный оттенок, который бывает у тканей, долгое время пролежавших в болоте, и была покрыта сетью тёмных вен, пульсирующих в такт чему-то, что вряд ли можно было назвать сердцебиением. Глаза, лишённые зрачков, светились тусклым жёлтым светом, а из приоткрытого рта, усеянного неровными, заострёнными зубами, вырывался медленный, тягучий пар, который поднимался вверх и рассеивался, не долетая до потолка. В его руках, непропорционально длинных и мускулистых, сжималась секира, лезвие которой было покрыто той же пульсирующей сетью вен, что и его тело. От этого оружие казалось продолжением его собственной плоти.       Рене мысленно вызвал системную табличку, и она послушно развернулась перед его глазами, высвечивая данные, которые он уже почти угадал ещё до того, как прочитал.              [Армен, Архигоблин (поднятый мертвец), Уровень: 43]              Сорок третий уровень — достаточно высоко, чтобы быть опасным, но недостаточно, чтобы всерьёз угрожать тому, кто провёл последние десятилетия, сражаясь с существом, способным дать отпор даже Барону. Рене снова перевёл взгляд на секиру, на то, как легко она рассекла его защиту. Его губы тронула та самая усмешка, которую он обычно прятал за маской спокойного безразличия — усмешка философа, который только что получил новое подтверждение старой истины о том, что в этом мире уровни не всегда равны силе, а сила не всегда равна угрозе.       — Неплохо, — произнёс Рене с самой тягучей ленцой, которая заставляла собеседников сомневаться, говорит он серьёзно или просто развлекается. Он провёл рукой над повреждённым крылом, и металлические перья, только что разлетевшиеся по кабинету осколками, начали возвращаться на свои места, сплетаясь вновь в ту идеальную защитную структуру, которая делала его одним из самых неуязвимых существ в Нейтральных землях. — Давно мне не приходилось чиниться после первого же удара.       Армен не ответил. Он стоял неподвижно, и только его пальцы, сжимающие рукоять секиры, чуть заметно подрагивали, выдавая то ли напряжение, то ли ожидание команды, которую он должен был выполнить. На его лице, лишённом той мимики, которая свойственна живым существам, нельзя было прочитать ни эмоций, ни намерений — только тупую, механическую решимость инструмента, который знает свою цель и не отвлекается на разговоры.       Рене сделал шаг в сторону, обходя стол, превратившийся в груду щепок. Его движение было таким же плавным, как и всё, что он делал — ни резкости, ни торопливости, только уверенность существа, которое давно уже научилось не тратить энергию на лишние жесты. Он смотрел на архигоблина с тем спокойным, почти отстранённым интересом, с которым рассматривают необычный экспонат, пытаясь понять, что именно делает его непохожим на других представителей своего вида.       — Знаешь, — начал он, останавливаясь в трёх шагах от нападавшего, и складывая руки на груди, — мне всегда казалось забавным, как Лилия использует своих мертвецов. В них нет той изобретательности, которую можно было бы ожидать от жрицы, дорвавшейся до силы богов. Она могла бы создавать пешек, которые думают, анализируют, находят нестандартные решения. Вместо этого она предпочитает… как бы это сказать помягче… прямолинейных исполнителей.       Он сделал паузу, давая своим словам повиснуть в воздухе. Его алые глаза, в которых плясали отблески магических светильников, смотрели на гоблина с тем выражением, которое сложно было назвать иначе, чем лёгкое, почти дружелюбное удивление.       — Но тебя она, видимо, считает особым случаем, если отправила прямиком в кабинет нового главы Гнезда. Секира, которая режет мои перья, — это, безусловно, впечатляет. Однако, Армен, я вынужден задать тебе вопрос, который, возможно, покажется тебе неуместным в сложившихся обстоятельствах, но, поверь, он продиктован исключительно моим искренним любопытством.       Он наклонил голову, и в таком привычном для него жесте чувствовалась та самая грация, которая делала его опасным даже тогда, когда он, казалось бы, совершенно беззащитен.       — Кто, по-твоему, должен был испугаться больше — я, когда ты ворвался в мой кабинет с секирой наперевес, или ты, когда понял, что первый удар, рассчитанный на мгновенную смерть, не достиг цели, и теперь тебе придётся иметь дело с существом, которое на шесть уровней выше тебя?       Армен не ответил, но его пальцы на рукояти секиры сжались чуть сильнее. Рене заметил, как по его предплечьям пробежала едва заметная судорога — признак того, что команда на атаку уже поступила, и тело исполнителя начало готовиться к новому броску. Дроу вздохнул — тяжело, по-человечески, с той долей театральности, которая была свойственна ему, когда он разговаривал с собеседниками, не способными оценить тонкости его иронии.       — Впрочем, о чём это я, — продолжил он. В его голосе зазвучали нотки философской отрешённости, которая заставляла его друзей иногда сомневаться, не перешёл ли он ту грань, за которой начинается равнодушие к собственной жизни. — Ты мёртв в самом прямом, самом банальном смысле этого слова. Твоё сердце не бьётся, лёгкие не дышат, а мозг, если у тебя вообще сохранилось что-то, что можно назвать этим словом, обрабатывает только самые простые команды: напасть, убить, уничтожить. Тебе не страшно. Тебе вообще ничего не страшно, и в этом, если задуматься, есть своя, довольно мрачная ирония.       Он сделал ещё шаг вперёд, сокращая расстояние. Его крыло, полностью восстановленное, расправилось за спиной, закрывая проход к окну и к двери одновременно. Металлические перья, каждое из которых было острым настолько, что могло разрезать камень, тихо шелестели, перебираясь в боевую позицию, и этот шелест был единственным звуком, нарушающим тишину кабинета.       — Но раз уж ты не можешь ответить на мои вопросы, я задам их твоей хозяйке, когда придет время, — заявил Рене уже более твердым голосом. — А пока… позволь мне составить тебе компанию. Мне, знаешь ли, тоже не помешало бы размяться. Сидение над бумагами — это, конечно, благородное занятие, но для существа моего склада оно быстро становится утомительным.       Армен сорвался с места с той неестественной стремительностью, которая бывает у механизмов, выпущенных из-под контроля, и его секира описала в воздухе дугу, которая должна была рассечь Рене пополам, от плеча до пояса. Но дроу уже не было на том месте, где он стоял секунду назад — он сместился в сторону, и его крыло, расправленное во всю ширь, взметнулось вверх, закрываясь от удара, который должен был последовать сразу за первым.       Бой только начинался, и Рене Нуар, философ-скептик, вынужденный на время забыть о своих размышлениях, чтобы вспомнить то, что он умел лучше всего — выживать там, где другие погибали, и побеждать там, где другие отступали, входил в свою стихию с той лёгкой, почти меланхоличной улыбкой человека, который наконец-то может отложить скучные бумаги и заняться тем, ради чего он, собственно, и пришёл в этот мир.