Глава 20

      Джотаро стоял перед нишей, скрытой в дальней стене лаборатории. В его руках, вытянутых вперёд, мерцал артефакт, который он извлёк из складок плаща в тот самый миг, когда двое его спутников растворились в тенях, оставив его наедине с изобретателем. Это был небольшой диск из тёмного металла, покрытый письменами, которые Аркада узнал бы даже с закрытыми глазами — почерк Скульптора, его особенная, ломаная вязь, в которой каждая линия несла в себе разрушительный потенциал, направленный на поиск и извлечение того, что было скрыто от обычных методов обнаружения.       Диск пульсировал ровным фиолетовым светом. Его свечение становилось ярче по мере того, как Джотаро медленно водил рукой вдоль стены, пока наконец не остановился напротив участка каменной кладки, который ничем не отличался от окружающей поверхности. Аркада, всё ещё стоящий за своим золотистым барьером, наблюдал за происходящим с выражением, в котором профессиональное любопытство боролось с мрачной обречённостью человека, понимающего, что его лучшие системы защиты оказались бессильны перед комбинацией наследия Скульптора и решимости тех, кто пришёл за тем, что хранилось в Гнезде дольше, чем большинство нынешних его обитателей вообще находились в этом мире.       Каменная кладка начала оплывать, будто воск, поднесённый к огню. Из образовавшейся ниши на Джотаро пахнуло холодом, который не имел ничего общего с температурой воздуха. Аркада почувствовал этот холод даже сквозь свой барьер. Его четыре руки непроизвольно сжались, потому что он знал, что сейчас будет извлечено на свет, и знал, что у него нет ни сил, ни средств, чтобы этому помешать.       Броня, которую Джотаро извлёк из ниши, казалась сотканной из застывшей тени. Её тонкие, но излучавшие ощущение невероятной прочности пластины были покрыты узором, который менялся в зависимости от угла обзора, перетекая из одного состояния в другое, как поверхность глубокого озера в ветреную погоду. Шлем, увенчанный двумя короткими, чуть загнутыми назад рожками, смотрел на мир пустыми глазницами, в которых, если всмотреться достаточно долго, начинала угадываться та самая бездна, в которую лучше не смотреть, если не хочешь потерять себя.       — Вы не понимаете, что делаете, — произнёс Аркада с очень напряженными нотками в голосе. Он сделал шаг вперёд, почти коснувшись собственного барьера. Его лицо за стёклами очков исказилось гримасой, которая бывает у учёных, когда они видят, как невежды обращаются с вещами, опасность которых даже не способны осознать. — Эта броня является реликвием, которую оставил после себя тот, кто задолго до того, как получить свой титул, уже был живым кошмаром для половины этого мира. Барон Теней носил её в те времена, когда его имя ещё не заставляло игроков двухсотого уровня проверять замки на дверях, но это не делает её менее опасной.       Джотаро, который до этого момента рассматривал броню с холодным удовлетворением коллекционера, нашедшего редкий экземпляр, перевёл взгляд на Аркаду. В его глазах мелькнуло нечто, похожее на насмешку.       — Тем лучше, — ответил он. Его ровный и спокойный голос разнёсся по лаборатории, отражаясь от стен и возвращаясь многократным эхом, которое придавало его словам зловещую весомость. — Моя Госпожа заслуживает защиты, которая заставит колебаться даже тех, кто привык считать себя вершителями судеб. С этой бронёй ни один игрок двухсотого уровня не сможет убить её, не заплатив за это цену, которая покажется им слишком высокой. Каждая попытка станет для них напоминанием о том, что в этом мире есть силы, которые нельзя измерить одними лишь цифрами в системной табличке.       Он провёл пальцами по поверхности нагрудной пластины. Там, где его рука касалась металла, тень, из которой была соткана броня, на мгновение сгущалась, будто приветствуя нового хозяина, а может быть, просто пробуя его на прочность, оценивая, достоин ли тот носить то, что когда-то принадлежало существу, стоявшему на самой вершине пищевой цепочки этого мира.       Аркада хотел сказать что-то ещё, может быть, попытаться объяснить, что броня Барона Теней изменяет того, кто её надевает, подстраивая под себя, и делая частью того самого узора, который покрывал её поверхность. Никто, даже Лилия, не сможет остаться прежней после того, как вдохнёт в эти пластины свою силу. Но слова застряли у него в горле, потому что выражение лица Джотаро изменилось так резко, будто кто-то невидимой рукой стёр с него всё, что составляло его суть — холодную уверенность, снисходительную насмешку, и особенную, пугающую безмятежность существа, которое знает, что время работает на него.       Его лицо стало маской, лишённой всяких эмоций, но эта маска была страшнее любого крика, потому что под ней читалось то самое узнавание, которое бывает у хищника, когда он понимает, что из преследователя превратился в добычу, и что бежать уже поздно, а сражаться — бесполезно. Его расширенные глаза смотрели куда-то в пустоту. Для обычного наблюдателя там не было ничего, кроме стен лаборатории и мерцания магических светильников, но для него, обладающего чувствительностью, вышедшей далеко за рамки среднестатистических магов, там приближалось нечто, что заставило его кровь замереть в жилах.       Аркада, заметивший эту перемену, позволил себе то, на что не решался всё это время — он отключил золотистый барьер, потому что понял: угроза, которая только что заставила Джотаро забыть о своей добыче, не имеет к нему никакого отношения. Существо, что движется сюда, идет не за ним, а за тем, кто посмел войти в Гнездо без приглашения и с артефактом в руках, который осквернил пространство.       — Кажется, — начал Аркада с удовлетворением, — на ваше несчастье, в этом Гнезде нашлось то, что даже вашей Госпоже не удастся так просто обойти стороной. Здесь есть кое-кто, чья сила не уступает силе Баронов, и этот кто-то, кажется, не в восторге от того, что вы решили устроить в его доме.       Джотаро не успел ответить. Двери лаборатории, которые могли выдержать прямое попадание магии эпического ранга, и которые Аркада проектировал лично, вкладывая в каждый замок, каждый шарнир, каждую линию защитного контура всё своё мастерство, разлетелись в щепки со страшным звуком. Реальность буквально ломалась под напором силы, не желающей считаться с её законами.       Алая вспышка, заполнившая собой весь проём, двигалась с такой скоростью, что глаз не успевал отследить её траекторию. Она была подобна молнии, только молния хотя бы оставляет после себя ощущение движения, а здесь было только то, что она была здесь, а в следующее мгновение — уже там, у самой груди Джотаро, и между этими двумя точками не существовало промежутка, который можно было бы измерить человеческими мерками.       Джотаро выставил блок. Его Бесконечность — та самая способность, которая позволяла ему изменять законы гравитации в определенном радиусе, — заработала на полную мощность, создавая вокруг его тела поле, в котором не действовали привычные законы физики. В это поле любое движение замедлялось, любой удар терял свою силу, любая угроза становилась просто мыслью, не успевшей обрести плоть. Он использовал её так, как не использовал даже в схватке с Микки.       Но алая вспышка, в которой уже можно было различить очертания женской фигуры с развевающимися волосами цвета запёкшейся крови, не стала медленнее. Бесконечность, отрицавшая реальность, столкнулась с силой, которая была настолько плотной, настолько насыщенной и не желавшей считаться с тем, что кто-то может ей приказывать, что поле вокруг Джотаро начало схлопываться, будто бумажный фонарик, в который бросили горящий уголь.       Удар, который обрушился на его выставленные руки, был подобен столкновению с горой, только гора хотя бы даёт время понять, что ты в неё врезаешься. Здесь времени не было. Джотаро почувствовал, как его предплечья ломаются в трёх местах одновременно, как кости, которые выдерживали удары существ, превосходящих его по уровню в пару раз, превращаются в осколки, разлетающиеся в стороны, как мышцы, связки, сухожилия — всё то, что делало его руки инструментом воли — перестаёт существовать как единое целое.       Его тело, получившее импульс такой силы, что никакая стойка, техника и никакое умение распределять нагрузку не могли его погасить, оторвалось от пола и полетело назад, пробивая одну стену за другой. Каждый новый пролом, каждое новое препятствие, превращавшееся в облако каменной крошки и пыли, лишь подтверждало, что сила, обрушившаяся на него, не иссякла и не собиралась иссякать.       Потолок лаборатории, за которым располагались жилые помещения Гнезда, разошёлся в стороны, пропуская его тело, как масло пропускает клинок. Джотаро, кувыркаясь в воздухе, и чувствуя, как в его груди зияет дыра, сквозь которую можно было разглядеть обломки позвонков и лёгкие, превратившиеся в кровавое месиво, продолжал лететь вверх. Он прорезался сквозь этажи и комнаты, в которых кто-то спал, кто-то ел, кто-то просто жил своей жизнью, не подозревая, что сегодня им предстоит стать свидетелями того, как существо, считавшее себя вершителем чужих судеб, превращается в снаряд, выпущенный из орудия.       Он вылетел на поверхность, когда его тело, потерявшее за время полёта две руки и большую часть грудной клетки, наконец исчерпало инерцию удара и начало подчиняться законам гравитации, падая вниз, туда, где в лунном свете темнели скальные выходы, в которых Гнездо Древнего прятало свои тайны от чужих глаз.       Джотаро, чьё сознание, затемнённое болью и шоком, всё ещё работало с той пугающей чёткостью, которая отличала его от обычных существ, успел сгруппироваться в воздухе, используя остатки своей силы, чтобы остановить падение и зависнуть в нескольких метрах над землёй. Он смотрел вниз, откуда прилетел удар. Его лицо, покрытое пылью и кровью, на глазах восстанавливалось, возвращая себе ту самую холодную маску, которая была его визитной карточкой, но в глазах, в глубине этих голубых, почти прозрачных глаз, застыло выражение, которое Аркада, если бы мог его сейчас видеть, назвал бы уважением, смешанным с тем самым древним, животным страхом, который возникает, когда встречаешь силу, не оставляющую места для иллюзий о собственном превосходстве.       Оторванные руки, оставшиеся где-то там, в глубине лаборатории, начинали отрастать заново — сначала кости, тянущиеся из культей с пугающей быстротой, с какой растут побеги бамбука после дождя, потом мышцы, опутывающие их своей сетью, а затем кожа, натягивающаяся на новообразованную плоть. В процессе восстановления было нечто отталкивающее и восхитительное одновременно, потому что он напоминал о том, что существо, которое только что вылетело из Гнезда, пробив несколько этажей, никогда не было простым человеком.       Дыра в его груди затягивалась медленнее. Джотаро, не сводя взгляда с того места, где в скале зиял пролом, оставленный его полётом, чувствовал, как новые рёбра сплетаются вокруг лёгких, которые ещё секунду назад были просто кровавым паром. Этот процесс, обычно занимавший у него считанные мгновения, сейчас казался бесконечным, потому что каждый новый удар сердца напоминал ему о том, нанесенный удар существа лишь немного уступал Кровавой Дезинтеграции Сакуры… А ведь это был простой удар, в котором сущность не использовала ничего, кроме своей устрашающей физической силы.       Он не успел додумать эту мысль до конца. Пространство вновь схлопнулось, и из проделанной его тушкой дыры вылетела фигура.       Она двигалась с той же пугающей стремительностью, с какой алая вспышка преодолела расстояние от дверей лаборатории до его груди. Теперь же она не атаковала, а просто появилась напротив него. В этом появлении не было ни вызова, ни угрозы, ни театрального величия, которое обычно сопровождает выход сильных мира сего.       Напротив него, в нескольких метрах, парила Миккири с шерстью цвета запёкшейся крови. Этот цвет, подсвеченный луной, казался ещё более насыщенным и глубоким, превращая её силуэт в пятно тьмы, которая была отрицанием света, его полной противоположностью.       Её тело, лишённое одежды, не выглядело нагим. Густая алая шерсть, покрывавшая каждый участок кожи, скрывала всё, что должно было быть скрыто. В этой наготе, парадоксальным образом не вызывавшей ни смущения, ни неловкости, чувствовалась та же природная, первозданная сила, которая отличала древних существ от тех, кто пытался подражать им, используя артефакты и заклинания.       Её стойка не выражала агрессии. В правой ладони она сжимала древко косы, и в этом жесте чувствовалась удивительная лёгкость, с какой обычный человек держит трость, которой опирается во время неторопливой прогулки.       Коса была произведением искусства, созданным для того, чтобы сеять смерть. Это сочетание красоты и разрушительной мощи делало её ещё более пугающей. Лезвие, изогнутое под идеальным углом, позволяло рассекать плоть и кости с минимальным приложением силы. Оно было покрыто узором, переливавшимся в лунном свете всеми оттенками серебра — от почти белого до глубокого воронёного. Каждый новый блик, скользивший по его поверхности, казался частью древнего, забытого языка, на котором говорила сама смерть.       Древко, обмотанное чёрной кожей, было удобно охвачено её пальцами. В том, как она держала оружие, не было ни напряжения, ни показной готовности, которая выдаёт неуверенность. В ней ощущалась спокойная, выверенная уверенность существа, которое носило эту косу так долго, что она стала продолжением его собственного тела, таким же естественным, как руки или ноги.       На её шее покоился крестик. Этот маленький предмет выглядел почти игрушечным на фоне чудовищной косы и пугающей физической мощи, которую она только что продемонстрировала. Он казался неуместным, почти комичным, если бы не та серьёзность, с которой она его носила. Джотаро заметил, как металл крестика отразил лунный свет ровно один раз, когда она чуть наклонила голову. Это отражение почему-то запомнилось ему ярче, чем её удар, разметавший его тело по этажам Гнезда.       Она подняла свободную руку и погрозила ему пальцем. Этот жест, обычно используемый для выговора провинившимся детям или нерадивым подчинённым, в её исполнении приобрёл совершенно иной смысл. Он превратился в спокойное, почти ласковое предупреждение, которое не оставляло сомнений в том, что последует за ним, если предупреждённый не образумится.       — Мой муж предвидел ваш приход, — произнесла Мария.       Её голос, лишённый театральности, звучал ровно и буднично, будто она обсуждала погоду или планы на вечер. Она говорила так, словно не она только что отправила его в полёт сквозь несколько этажей, а он не стоял перед ней с восстановленными заново руками и дырой в груди, которая только начала затягиваться.       — Рене говорил, что вы появитесь именно тогда, когда основные силы Гнезда будут ослаблены. Он сказал, что вашей целью станет Скульптор, и мой дорогой даже назвал примерную дату, но, как видите, ошибся всего на несколько дней и цель вашего визита оказалась слегка иной, но это не отменяет того факта, что ваш визит, вопреки вашим ожиданиям, не стал для нас неожиданностью.       Джотаро не удивился этим словам. Он встречался с Рене Нуаром однажды, и той единственной встречи ему хватило, чтобы понять главное. Этот дроу с его ленивой улыбкой и вечно сонными глазами принадлежал к редкой породе существ, чей интеллект сам по себе является оружием. Оружием, не менее опасным, чем любое заклинание или артефакт.       Он вспомнил свои мысли о турнире Претендентов, который должен был определить тех, кто станет наследником Баронов. Тогда, за несколько месяцев до того, как всё пошло не по плану, Джотаро перечислял имена тех, кого считал достойными внимания. Когда очередь дошла до Рене Нуара, его мысли, обычно лишённые каких-либо эмоций, дрогнули.       Он был уверен, что с остальными участниками можно справиться, используя силу и хитрость. Но с этим дроу лучше не сталкиваться ни при каких обстоятельствах, потому что он видит игру на несколько ходов вперёд. И если он решит, что ты ему мешаешь, то ты проиграешь задолго до того, как поймёшь, что игра вообще началась.       Теперь, стоя в воздухе напротив существа, чья сила только что уничтожила его лучшую защиту, Джотаро понимал, что Рене Нуар, предвидевший их приход и подготовивший встречу, был именно тем противником, которого он боялся больше всего. Антимаг оказался в ловушке, которая была спланирована задолго до того, как его нога ступила на территорию Гнезда.       Он отбросил эти мысли. Сейчас, когда каждая секунда могла стать последней, рефлексия была роскошью, которую он не мог себе позволить.       Его единственная задача, которая имела значение в этот момент, заключалась в том, чтобы выиграть время. Каждая секунда, которую он продержится, каждый миг, который он отнимет у Марии, приближал его спутников к той цели, ради которой они пришли. Это давало им шанс унести броню, даже если ему самому не суждено будет покинуть это место.       Его защита, основанная на изменении гравитации и замедлении движения, оказалась бесполезна. Физическая мощь Марии настолько превосходила его собственную, что любые попытки противостоять ей напрямую были обречены на провал. Его Бесконечность сейчас казалась ему детской игрушкой. Она была рассчитана на противников, которые хотя бы подчинялись тем же законам физики, что и он сам.       Но у него оставалось то, что он приберёг для самого крайнего случая. Для момента, когда никакие другие средства не смогут обеспечить ему выживание.       Красный и Синий — две противоположные силы, которые он свободно использовал в любом бою, потому что затраты манны на это были минимальные — сейчас были явно бесполезны сами по себе. Гравитация не действовала на Марию, поэтому оставалось прибегнуть к Фиолетовому…       Он вытянул вперёд обе руки, разведя их в стороны. Из его ладоней начали вырываться два потока энергии. Правую руку окутал Красный — пульсирующий, агрессивный, обладающй страшной силой отталкивания. Левую руку обвил Синий — холодный, текучий, притягивающий любые предметы на своём пути. Они выходили из него с той же лёгкостью, с какой дыхание покидает лёгкие, но в этой лёгкости чувствовалось колоссальное напряжение, будто он выпускал на волю зверей, которых едва мог удержать на привязи.       Красный и Синий закружились вокруг него, образуя две спирали, которые вращались навстречу друг другу. В том месте, где их траектории пересекались, воздух начинал искриться, становясь плотным и вязким, будто сама реальность сопротивлялась тому, что должно было произойти. Джотаро чувствовал, как его резервы маны тают с пугающей скоростью, и понимал, что у него есть лишь одно мгновение, чтобы сделать то, ради чего всё это затевалось.       Мария, наблюдавшая за ним с тем же спокойным, почти скучающим выражением, чуть наклонила голову. В её глазах мелькнуло любопытство — то самое любопытство, с которым сильный зверь наблюдает за жертвой, внезапно решившей показать зубы.       Джотаро не стал ждать. Он резко свел руки перед собой, и Красный с Синим, повинуясь его воле, столкнулись в едином потоке.       Рождение Фиолетового было подобно удару грома в безоблачном небе. Две противоположные силы, схлестнувшись и сплелись в нечто новое — энергию такого уровня плотности, что пространство вокруг Джотаро начало трещать, покрываясь паутиной мелких разломов, которые тянулись от его фигуры во все стороны, как корни древнего дерева, проросшие сквозь реальность.       Фиолетовый свет, пульсировавший между его ладонями, был обманчиво спокойным. В нём не было той агрессивной ярости, которой обладал Красный, ни той ледяной отрешённости, которая отличала Синий. В нём чувствовалась иная природа — абсолютная, не знающая компромиссов. Это была сила, созданная для того, чтобы стирать различия между живым и мёртвым, между существующим и тем, чего больше нет.       Джотаро знал это, потому что именно Фиолетовым он когда-то едва не уничтожил Микки и Сакуру. Именно Фиолетовый, даже в том несовершенном, неподготовленном виде, пробил защиту, которую считали неуязвимой. А теперь, после воскрешения Лилией, после прокачки интеллекта и новых уровней, эта сила стала сильнее, стабильнее и намного опаснее.       Теперь с её помощью он мог ранить и убить практически кого угодно.       Он сжал Фиолетовый в своих ладонях, чувствуя, как энергия пульсирует в такт его сердцебиению, и перевёл взгляд на Марию. В его глазах застыло выражение, которое можно было назвать спокойствием отчаяния. Он знал, что даже Фиолетовый может не остановить её, знал, что у него есть лишь один шанс, и знал, что если этот шанс не сработает, то следующим ударом она сотрёт его в пыль, не потратив на это больше усилий, чем на предыдущий.       Но он не отступил. Он пришёл сюда за бронёй для своей Госпожи, и он сделает всё, чтобы его спутники смогли унести её из этого проклятого Гнезда, даже если ему самому суждено остаться здесь навсегда.