Глава 21

      Тишина, воцарившаяся после того, как Джотаро наконец поднялся с пола и вышел вон, оказалась совсем не такой, как та, что была после ухода Лилии. Если раньше она давила на уши своей плотностью, то теперь она стала какой-то… пустой, что ли, будто из комнаты выкачали не только звуки, но и саму возможность их возникновения, оставив меня в вакууме, где даже собственное дыхание казалось чужим и неуместным.       Я остался один.       Это осознание пришло не сразу, а навалилось постепенно, как холодная вода, поднимающаяся по телу, когда ты застрял в пещере и прилив только начался. Сначала я просто сидел на стуле, глядя на закрывшийся за Джотаро проход, и ждал, что он вернётся, скажет что-нибудь ещё, может быть, пригрозит или, наоборот, выдаст очередную порцию своей жуткой философии о порядке и контроле. Но проход оставался пустым, и только два скелета, замерших по бокам входа, напоминали о том, что я не совсем один в этой пещере.       Они были неплохими стражами, я должен был это признать, хотя моё признание вряд ли имело для них какое-то значение. Два костяка сорок пятого уровня, вооружённые ржавыми, но оттого не менее опасными мечами, стояли неподвижно, как статуи. Их пустые глазницы смотрели ровно вперёд, не фиксируя меня, но при этом каким-то непостижимым образом отслеживая каждое моё движение. Я проверил это, когда попытался подойти к выходу через несколько минут после ухода Джотаро, и получил по голове такой тумак, что искры из глаз посыпались, а на макушке, наверное, выросла шишка размером с кулак.       Скелет даже не сдвинулся с места, просто вскинул руку с мечом и плашмя, будто отгонял назойливую муху, приложил меня по затылку. Я отлетел обратно в центр зала и приземлился на четвереньки, чувствуя, как мир вокруг плывёт и двоится. Второй скелет даже не пошевелился, словно его напарник вполне справлялся с задачей самостоятельно.       Я лежал на холодном каменном полу, смотрел на трещины в потолке и переосмысливал свою жизнь. В нормальной ситуации, даже будучи раненым, но без этого проклятого браслета на запястье, я бы разобрал этих двух на запчасти за пару секунд, даже не напрягаясь. Сорок пятый уровень — это, конечно, не шутки, но для меня, привыкшего иметь дело с противниками куда серьёзнее, такие мобы были просто расходным материалом, через который перешагиваешь по пути к чему-то действительно стоящему.       Но сейчас, с вырезанными девяноста процентами характеристик, я был даже не тенью себя — я был бледным намёком на тень, которую отбрасывает тень, когда ей самой не хватает света. Браслет раба, который Лилия защёлкнула на моей лапе, работал на полную мощность, превращая меня из опасного алхимика и бойца в жалкое подобие мыша, которое могут обидеть даже крысы из подворотни.       Я поднялся, отряхивая пыль с одежды, и побрёл обратно к столу, потому что больше идти было некуда. Выход охранялся, других проходов из зала не было, а стены здесь были сложены из такой породы, что даже в лучшие времена я бы не смог пробить их без специальных инструментов или заклинаний. Сейчас же мне оставалось только сидеть и ждать, когда Лилия вернётся и решит, что делать со мной дальше.       Но сидеть и ждать — это было не в моём характере.       Я обвёл взглядом зал, отмечая каждую деталь, каждый предмет, который мог бы пригодиться. Стол с остатками еды, факелы на стенах, несколько каменных выступов, на которых когда-то, возможно, стояли статуи, но теперь они пустовали. Ничего полезного, ничего, что можно было бы превратить в оружие или инструмент для побега, если только я не собирался кормить скелетов салатом, пока они не лопнут.       Салат!       Я замер, потому что в голову пришла такая безумная и одновременно простая мысль, что я удивился, как она не посетила меня раньше. Я снова посмотрел на стол, на котором осталось немало еды — Джотаро, уходя, явно не собирался морить меня голодом, так что на блюдах красовались и мясо, и фрукты, и несколько видов салатов, щедро приправленных чем-то душистым.       Мои глаза нашли нужный салат почти сразу, потому что я узнал его по характерному тёмно-зелёному оттенку и по тому, как аппетитно блестели листья под светом факелов. Это был салат, который я заприметил ещё до ухода Лилии, когда бегло осматривал стол в надежде найти что-нибудь съедобное, чтобы унять голод. В нём, среди прочей зелени, виднелись мелкие, почти незаметные листочки с серебристым отливом — трава, которую в алхимических кругах называли «лунной полынью», хотя у неё было и другое, менее поэтичное название, связанное с её особыми свойствами.       Я знал эту траву не понаслышке, потому что в последнее время очень усердно шерстил все доступные мне тома по алхимии, пытаясь найти способ лучше контролировать Алхимию Хаоса. Эта чёртова способность имела слишком случайные эффекты, и каждый раз, когда я варил зелье, я понятия не имел, что получится в итоге — панацея от всех болезней или яд, способный отправить на тот свет даже существо с иммунитетом к отравлению. Поэтому я решил пройтись по основам, по тем базовым знаниям, которые пропустил в своей погоне за силой, и среди прочего наткнулся на описание лунной полыни.       В малых дозах она придавала блюдам особый, слегка пряный привкус, который делал их непохожими на всё остальное, и многие повара в Песочнице использовали её именно для этого. Но если её поджечь и вдыхать дым, или если съесть слишком много, она превращалась в мощный галлюциноген, способный на несколько часов отправить даже самого стойкого бойца в такое путешествие по закоулкам собственного сознания, из которого он выберется уже совсем другим человеком.       Я подошёл к столу и осторожно, стараясь не привлекать внимания скелетов, вытащил из салата несколько листочков лунной полыни. Они были мелкими, почти невесомыми, но на ощупь казались влажными и холодными, будто впитали в себя весь сумрак этой пещеры. Я повертел их в лапах, размышляя. Мой взгляд, немного побегав по блюдам, упал на край стола, где лежала салфетка — обычная полотняная тряпка, которую Джотаро или кто-то из прислуги Лилии оставил здесь, чтобы вытирать руки.       План сформировался в голове с пугающей быстротой, будто он был готов уже давно и просто ждал своего часа. Я не мог сбежать, потому что скелеты были слишком сильны для меня в текущем состоянии. Я не мог убить их, потому что у меня не было оружия, магии и даже нормальной физической силы, чтобы нанести хоть какой-то урон. Но я мог заставить Лилию прийти сюда, мог отвлечь её от дел, от штурма Перекрёстка, от всего того, что она задумала, потому что она дорожила мной. Не знаю, что именно она во мне видела — то ли бывшего друга, то ли любовника, то ли игрушку, которую ей было жалко терять, — но она дорожила. И если она увидит, что с Микки творится что-то неладное, если её браслет или её магия зафиксируют, что я в опасности, она бросит всё и примчится сюда.       Вопрос был только в том, как создать эту видимость опасности, не подвергая себя реальной угрозе смерти.       Я взял салфетку, аккуратно высыпал на неё листья лунной полыни и скрутил в неплотный свёрток, похожий на самокрутку, которую в моём родном мире курили отчаянные люди в переулках, чтобы забыться хотя бы на несколько часов. Это было низко, даже очень низко, я сам это понимал. Не было ничего героического в том, чтобы накуриться галлюциногенной травы в надежде, что твой враг испугается за тебя и прибежит спасать. Это была тактика отчаявшегося мелкого жулика, который готов на любую подлость, лишь бы выиграть время.       Но другого пути я не видел.       Со свёртком в лапе я направился к единственному факелу, который горел рядом со входом, как раз между двумя скелетами. Они проводили меня пустыми глазницами, но не шелохнулись — мои передвижения по залу, видимо, не считались угрозой или попыткой побега, раз я не направлялся к выходу. Я остановился перед факелом, чувствуя, как жар от пламени лижет шерсть на мордочке, и поднёс самокрутку к огню.       Листья загорелись почти сразу, но не вспыхнули, а начали тлеть, выделяя густой, серебристый дым, который пах одновременно сладко и горько, напоминая запах осенних листьев, смешанный с чем-то химическим, лабораторным. Я поднёс свёрток к носу, глубоко вдохнул, и мир вокруг меня начал меняться.       Сначала это было просто лёгкое головокружение, будто я слишком быстро крутанулся на месте, но потом краски стали ярче, контрастнее, а тени на стенах начали шевелиться, словно живые, обретая собственные очертания, не связанные с предметами, которые их отбрасывали. Я сделал ещё одну затяжку, и пещера поплыла, распадаясь на отдельные куски реальности, которые складывались в новые, немыслимые комбинации.       Я сделал вторую затяжку, потом третью, и где-то на четвёртой понял, что перестал понимать, где нахожусь и кто я вообще такой, потому что мир вокруг распался на миллион осколков, каждый из которых жил своей собственной жизнью, не собираясь складываться обратно в ту картину, которую я привык называть реальностью. Косяк, который я предусмотрительно зажал в зубах, чтобы не потерять в этом хаосе, тлел ровным серебристым огоньком. Дым, поднимающийся от него, казался мне теперь тончайшей нитью, связывающей меня с тем миром, откуда я пришёл, и если эта нить оборвётся, я навсегда останусь в этой пляшущей, переливающейся всеми цветами радуги пустоте, где не было ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего.       Пещера, ещё минуту назад такая мрачная и неуютная, теперь превратилась в нечто среднее между карнавальным шатром и залом ожидания на вокзале в аду, потому что по углам начали вырисовываться фигуры, которых здесь точно не было, когда я только начинал свой опасный эксперимент. Первыми появились черти — маленькие, коренастые, с рожками и хвостиками, которые сидели на каменных выступах и бросали друг в друга горящие угольки, хихикая при этом таким мерзким, дребезжащим смехом, что у меня зачесались уши. Один из них, самый нахальный, подскочил ко мне и попытался стащить косяк изо рта, но я ловко увернулся, даже не поняв, как это сделал, потому что моё тело больше не слушалось привычных законов физики и двигалось в каком-то своём, придуманном мной самим ритме.       Следом за чертями, словно они были лишь разогревочным актом перед главным шоу, начали появляться суккубочки, и вот тут моё сознание, и без того изрядно потрёпанное лунной полынью, окончательно перестало делать вид, что оно способно адекватно оценивать происходящее. Эти создания, сотканные из розового тумана и обещаний, которые лучше не выполнять, кружились вокруг меня с грацией, от которой у меня закружилась голова. Я начал подозревать, что Лилия специально подсыпала в салат что-то покрепче лунной полыни, потому что простой галлюциноген вряд ли способен породить такое. Они шептали мне на уши такие словечки, что мои усы начинали завиваться в трубочку. Я несколько раз одёргивал себя, напоминая, что это всего лишь плод моего воображения, но воображение, как назло, было на редкость талантливым художником.       Самым же невероятным представлением оказались тёмные эльфийки, которые вышли из стены с таким видом, будто они репетировали этот выход всю свою жизнь и наконец дождались звёздного часа. Их было три, или пять, или двадцать — я сбился со счёта после того, как они начали двигаться, потому что их движения были настолько плавными и синхронными, что казалось, будто передо мной танцует одно многорукое существо, а не несколько отдельных красавиц с фиолетовой кожей и глазами, горящими азартом. Они исполняли танец, который сложно было назвать иначе, чем эротичным, хотя это слово казалось слишком пресным для того, что они вытворяли со своими телами и пространством вокруг. Они изгибались, кружились, перетекали из одной позы в другую с пугающей лёгкостью. Складывалось впечатление, что для них гравитация — это всего лишь вежливая рекомендация, а не закон. Я же поймал себя на том, что сижу на полу с открытым ртом и забыл сделать очередную затяжку, что было непростительной расточительностью в моём положении.       Где-то на периферии сознания, в том уголке, который ещё не был окончательно захвачен галлюцинациями, я понимал, что всё это нереально, что черти, суккубы и танцующие эльфийки — просто игра моего разгорячённого дымом воображения, но от этого понимания они не становились менее яркими или менее навязчивыми. Наоборот, чем больше я пытался убедить себя, что ничего этого нет, тем отчётливее становились их очертания, и тем громче звучала музыка, которую играл невидимый оркестр где-то за пределами моего поля зрения.       Я сидел на холодном каменном полу, прислонившись спиной к стене, и курил свой импровизированный косяк с видом философа, который наконец-то постиг истинную природу реальности и теперь размышляет, стоило ли оно того. Голова кружилась, перед глазами плыли разноцветные круги, а внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разгоралось странное, щекочущее ощущение, будто кто-то развёл там небольшой костёр и теперь подбрасывает в него сухие ветки, наслаждаясь процессом.       Я мог бы просто вырубиться, отключиться и провалиться в спасительную темноту беспамятства, оставив Лилию разбираться с тем, что она увидит, когда вернётся, но это было бы слишком просто, слишком банально и совершенно не в моём стиле. Микки, который просто лежит на полу в отключке, — это не герой, а жалкое зрелище, достойное разве что сочувственного взгляда и пинка под зад для ускорения процесса пробуждения. А я, несмотря на все свои текущие проблемы, включая браслет, срезающий девяносто процентов характеристик, и двух скелетов, которые сторожили выход, всё ещё считал себя героем, пусть и слегка обкуренным.       Поэтому, когда танцующие эльфийки начали проявлять ко мне повышенный интерес и одна из них попыталась усадить меня на свой импровизированный трон из подушек, которые материализовались прямо из воздуха, я скинул наваждение и заставил свои ноги подняться, опираясь на стену и чувствуя, как каждая мышца протестует против такого насилия.       Мне нужен был план, и нужен был срочно, потому что черти уже начали растаскивать мои вещи, а суккубы, кажется, всерьёз собрались устраивать оргию прямо у меня на глазах, и это было то зрелище, которого я в свои лучшие годы старался избегать, потому что оно отвлекало от действительно важных вещей.       И тут, когда я уже почти отчаялся найти выход из этого безумного положения, ко мне пришла идея, настолько простая и одновременно гениальная, что я удивился, как она вообще смогла пробраться через пелену дурмана, застилавшую мой разум. Вместо того чтобы пассивно ждать, пока Лилия заметит, что я в опасности, я мог создать эту опасность своими руками, и не просто опасность, а нечто такое, что заставит её прибежать сломя голову, оставив все свои планы на штурм Перекрёстка где-то далеко позади.       Я посмотрел на факел, который всё ещё горел на стене. В моей голове начал вырисовываться настолько безумный план, что даже черти на мгновение прекратили свои игры и уставились на меня с недоумением, будто пытаясь понять, не собирается ли этот странный мышь сделать что-то, что превзойдёт их собственные представления о безумии.       Схватив факел, я вырвал его из крепления на стене и, пошатываясь, направился к столу, который всё ещё ломился от яств, оставленных предусмотрительным Джотаро. Скелеты проводили меня пустыми глазницами, но не шелохнулись — видимо, моё передвижение с факелом в лапе не считалось попыткой побега, а воспринималось как очередной причудливый ритуал, не имеющий к ним никакого отношения.       Я опустошил одну из больших тарелок, вывалив её содержимое прямо на пол, потому что у меня не было времени на церемонии, и принялся нагревать её дно над пламенем факела, чувствуя, как керамика начинает постепенно размягчаться, превращаясь в податливую, почти жидкую массу, которая текла под пальцами, словно глина. Это был не алхимический процесс в его классическом понимании, а скорее грубая, кустарная работа, достойная какого-нибудь подмастерья, который только начинает постигать азы ремесла, но в моём положении выбирать не приходилось.       Тарелка плавилась медленно, с неохотой, будто не желая расставаться со своей формой, но огонь делал своё дело, и через несколько минут у меня в лапах был бесформенный комок ещё горячей, пластичной массы, которую я начал мять и вытягивать, пытаясь придать ей вид сосуда, пригодного для варки зелья. Получалось отвратительно — криво, косо, с неровными краями и стенками разной толщины, — но это был хотя бы какой-то контейнер, а не просто лужа на столе.       Я добавил к этой массе ещё две тарелки, потому что одной явно не хватало, и продолжал плавить, чувствуя, как пальцы начинают зудеть от жара. Я не обращал на это внимания, потому что адреналин и дурман притупляли боль, превращая её в далёкий, почти неощутимый сигнал, который не стоил того, чтобы на него отвлекаться.       Когда сосуд, больше похожий на перекошенную миску, чем на что-то, что можно использовать для серьёзной работы, был готов, я остудил его, опустив в ведро с водой, которое нашёл под столом, и, не дожидаясь полного остывания, начал добавлять ингредиенты. Первым делом я плеснул туда вина из кувшина, стоявшего на краю стола, — густого, тёмно-красного, с терпким запахом, от которого у меня засвербело в носу. Потом добавил глины, наскрёбленной с пола там, где вода когда-то просачивалась сквозь камень, оставляя после себя липкие, маслянистые следы. И наконец, порвал руками несколько листьев лунной полыни, которые остались после того, как я скрутил свой косяк, и бросил их в эту странную, ни на что не похожую смесь.       Всё это напоминало не алхимию, а скорее попытку пятилетнего ребёнка приготовить суп из того, что попалось под руку, но я не обращал внимания на форму, сосредоточившись на содержании. Главное было не то, как выглядит зелье, а то, каким оно получится после того, как в него вмешается Алхимия Хаоса.       Я закрыл глаза, зажал сосуд между лапами и начал встряхивать его. Жидкость внутри забурлила и зашипела, будто обиженная змея, которую потревожили в самый разгар обеденного сна. Вокруг сосуда начал формироваться туман — сначала едва заметный, почти прозрачный, но с каждой секундой он становился всё плотнее и темнее, пока не превратился в густое, фиолетовое облако, пульсирующее в такт моему сердцебиению.       Алхимия Хаоса проснулась.       Я почувствовал это всем телом — как знакомый, до боли родной толчок где-то в груди, будто кто-то включил генератор, который работал на пределе своих возможностей, и теперь вся система вибрировала, готовая либо взорваться, либо выдать результат, который превзойдёт все ожидания. Сосуд в моих лапах задрожал, засветился изнутри сначала красным, потом синим, потом зелёным, и я перестал понимать, что именно происходит, потому что цвета смешивались, перетекали друг в друга, образуя новые оттенки, которых не было в природе, а может быть, и были, просто я никогда не обращал на них внимания.       Я открыл глаза и увидел, что в моих руках, там, где ещё секунду назад была перекошенная миска с отвратительной жижей, теперь стоял идеально ровный стеклянный флакон, наполненный жидкостью такого глубокого золотистого цвета, что она казалась жидким солнцем, запертым в тесной клетке. Жидкость переливалась, искрилась, пузырилась, и в каждом пузырьке, лопающемся на поверхности, мне мерещились лица — то ли друзей, то ли врагов, я не мог разобрать в этом безумном калейдоскопе.       Системное уведомление, возникшее перед глазами, было настолько ярким, что я на мгновение ослеп, а когда зрение вернулось, я прочитал:       [Поздравляем! Алхимией Хаоса создано зелье: Эликсир Неопределённости (ранг: ???)       Эффект: ???]       Я уставился на эти три вопросительных знака и почувствовал, как внутри, где-то глубоко под слоем дурмана и усталости, разгорается горькая, ироничная усмешка. Эликсир Неопределённости. Прекрасное название для того, что я только что сотворил, смешав в кривой миске вино, глину и траву, которая лишила меня остатков рассудка. Это зелье могло быть чем угодно — от панацеи до мгновенного яда, от портала в другой мир до банального слабительного, которое заставит меня провести ближайшие несколько часов в очень тесном общении с канализацией.       Но у меня не было времени гадать. Черти, которые до этого просто сидели в углу и наблюдали, начали подбираться ближе. Их глаза горели азартом, а суккубы, забыв про свои эротические танцы, замерли в ожидании, будто чувствовали, что сейчас должно произойти нечто важное. Тёмные эльфийки, самые настойчивые из всех моих галлюцинаций, окружили меня плотным кольцом, а их фиолетовые глаза, в которых плясали отблески золотистого света, исходящего от флакона, не сулили ничего хорошего.       Я поднёс Эликсир Неопределённости к губам, чувствуя, как запах, исходящий от него — одновременно сладкий и горький, цветочный и гнилостный — ударяет в нос с такой силой, что у меня закружилась голова, и сделал большой глоток.