Акт 1

Пьеса в трех актах

Действующие лица: Бурцев Владимир Львович, 47 лет Зинаида Гернгросс -Жученко, молодая женщина, примерно 33 года Николенька Жученко, ее сын – 12 лет Николенька Жученко, ее сын – он же, 20 лет Столыпин Петр Аркадьевич, премьер-министр Российской империи Зубатов Сергей Васильевич, Чиновник Департамента полиции Российской империи, надворный советник. Таинственный господин в фуражке. Гимназист. Хозяйка гостиницы. Эсеры, 4 мужчин и одна дама.

Акт 1. Сцена 1. Никаких декораций, только круг света. В круге стоит Бурцев –господин, прилично одетый по моде конца 19 века. У него темная бородка и усы, очки в металлической оправе, пышная шевелюра седых волос. Впрочем, голова его изначально прикрыта шляпой. У него пытливый, проницательный, испытующий взгляд, как бы стремящийся проникнуть внутрь собеседника и рассмотреть его получше. Бурцев. (Снимая шляпу) Позвольте представиться – Бурцев, Владимир Львович, литератор. Литератор я не совсем обычный – меня называли русский Шерлоком Холмсом – правда, в отличие от английского коллеги, я ловил не уголовников, а наоборот – сотрудников полиции. Вы спросите, как так? Видите ли: в конце века девятнадцатого – и в начале двадцатого - в России было такое поветрие: всем хотелось быть, или хотя бы слыть, революционерами. Подбегает гимназист в гимназической форме. Бурцев. Вот вы, милый юноша, кем хотите стать? Гимназист. Честно? Революционером! Бурцев. Ну надо же! А почему? Гимназист. Так само собой понятно! То ли ты телеграфист или писарь волостной управы – то ли… (жестикулирует в поисках подходящего слова). Бурцев. Страдалец за идею в ореоле мученика? Гимназист. Именно! Бурцев. И все романтически настроенные барышни будут к вам неравнодушны, да? Их нежные сердечки будут трепетать при виде героя, бросившего вызов властям? Гимназист. Да уж всяко! Бурцев. (обращаясь к залу) Да! Всем хотелось быть фрондёрами, всем хотелось выступать против властей – не слишком задумываясь о том, что именно этим властям, пусть несовершенным, пусть вечно делающим глупости, они все же обязаны своей спокойной и сытой жизнью… Я это понял потом – увы, с большим опозданием. Но тогда я, как всякий уважающий себя литератор, имел выход на революционное подполье. Ведь литературных кругов модные веяния того времени также коснулись. И – да! я был человеком неугомонным. С чем я только не боролся за свою долгую жизнь: с царизмом, большевизмом и нацизмом, был на особом счету у Скотланд-Ярда, ГПУ и гестапо, «привлекался к ответственности» при Александре III, королеве Виктории, Николае II, Ленине и Гитлере – мало кто мог бы похвалиться таким послужным списком. Злые языки говорили, что в борьбе меня интересовала не цель, а сам процесс. Гимназист. Ух ты! А с кем из революционеров вы были связаны более всего? Бурцев. С эсэрами – с теми, кто не мыслил революционную борьбу без крови, выстрелов, бомб и кровавых расправ. Именно я, с моей фантастической проницательностью, вывел некогда на чистую воду Евно Азефа – видного руководителя эсэровского движения, который, по совместительству, давно работал на полицию. И вот после этого эсеры обратились ко мне еще с одной щекотливой просьбой… Сцена 2. Круг света смещается, и в нем теперь появляется садовая скамейка. (Гимназиста уже не видно). Бурцев садится на скамейку. К нему подсаживается другой господин, в фуражке, таинственного вида. Бурцев. Итак, чем я могу быть вам полезен? Таинственный господин. Не мне лично, а ЦК партии эсеров. Помогите нам найти еще одного предателя в наших рядах – некоего агента Михеева. Бурцев. А что вам о нем известно? Таинственный господин. Почти ничего, кроме того, что это – дама. Бурцев. Шерше ля фам? О ля-ля! А что известно сверх этого? Таинственный господин. В том и дело, что почти ничего… однажды, за игрой в карты, бывший директор Департамента полиции, Коваленский Сергей Григорьевич, похвастал – так, между делом: о, у нас агенты везде! Вообразите, мол, одна дама даже была в кружке цареубийц – ну, тех самых, что хотели убить Николая Второго во время коронации. Да, да. Это благодаря ей церемония прошла без эксцессов, ибо все негодяи были схвачены накануне… Бурцев. Однако! Неосторожно со стороны господина Коваленского! Таинственный господин. Ну, разморившись ликерами и коньяком, еще не такого наболтаешь! А когда слух о картежной болтовне дошел до нас, мы стали думать… но пока никак… Бурцев. И вы призвали старика Бурцева, дабы тот смог вычислить негодяйку? Таинственный господин. У вас это отлично получается. Вы могли бы – в будущем - литературное сочинение написать! Назовите его «В погоне за провокаторами»! Опишите всех предателей, выведенных вами на чистую воду… Бурцев. (Смеется) Я подумаю, это интересная мысль. Таинственный господин. Так вы поможете нам? Бурцев. Ну что ж – может, вы перечислите мне всех женщин, которые были в кружке цареубийц… Дайте мне список… Таинственный господин. (Протягивает ему список) Я ждал этого вопроса. Держите… Бурцев задумчиво исследует фамилии, вычеркивает одну, другую… пятую… Бурцев. У меня осталась только одна дама. Вот. Таинственный господин. Что?! Зинаида Гернгросс-Жученко? Ну, уж это никак не может быть! Она как раз единственная, против которой никаких подозрений, совершенно наш человек! Член партии, без остатка отдавшая себя борьбе! Участник и организатор многих терактов! Пламенная революционерка! Вы ошибаетесь, этого просто не может быть! Бурцев. Я понимаю ваши сомнения, но я надеюсь очень скоро получить неоспоримые доказательства. Таинственный господин. От кого? Бурцев. От неё самой. Бурцев встает и делает шаг вперед. Он снова в круге света. Скамейки и таинственного господина больше нет. Бурцев. Отбросив всех прочих подозреваемых, я остановился на даме по имени Зинаида Жученко, урожденная Гернгросс… Я поделился своими подозрениями с ЦК партии эсеров – и они поручили мне, редактору журнала «Былое», получить от неё подробные показания о деятельности провокаторов! И с этой целью в августе 1909 года отправился в пригород Берлина под названием Шарлоттенбург, где и проживала эта дама… Сцена 3. Гостиничный номер с большим окном. В нем виден купол дворца Шарлоттенбург с фигурой Фортуны на крыше. Входят Бурцев и хозяйка гостиницы. Хозяйка гостиницы. Надеюсь, вам понравится наша гостиница, герр Бурцев. Бурцев. Да, да. Все прекрасно, благодарю вас. Буду обживаться. (Вынимает фотографию Зинаиды Жученко, ставит на стол.) Хозяйка гостиницы. Это ваша фрау? Какая милая! Бурцев. Вы находите? Хозяйка гостиницы. О, да! Сразу видно – тихая, домашняя женщина… может, она беззащитна и ничего не знает о суровостях нашей жизни… но это и к лучшему. Бурцев. (В сторону) Так вот какое впечатление производит на всех Зинаида Жученко! (Хозяйке) А у вас тут и вправду очень мило. Даже купол дворца Софии-Шарлотты виден в окно! Красивый какой, цвета патины. Хозяйка гостиницы. О, этот купол виден из любой точки города… Бурцев. А что это за позолоченная дама на куполе? С золотым шарфом… Хозяйка гостиницы. Это фигура Фортуны. Бурцев. (В сторону) Покровительницы всех авантюристов… Хозяйка гостиницы. Вы что-то сказали, герр Бурцев? Бурцев. Нет, ничего. Могу я попросить в номер кофе? Хозяйка делает книксен и выходит. Ишь ты, Фортуна… не желает стоять спокойно, все несется куда-то, торопясь по важным делам, и золотой шарф ее развевается на ветру… О чем это я думаю? Только не о том деле, которое мне предстоит. Потому что мне не хочется об этом думать. Я только сейчас понял, что взялся за дело безнадежное! Зинаида Жученко будет смеяться мне в лицо - и будет права! Доказательства! – какие доказательства?! Предъявить мне ей нечего, весомых доказательств никаких. Тогда, против Азефа, у меня были неопровержимые улики, и то он все отрицал – мне пришлось потрудиться, чтобы припереть его к стене… А сейчас – нет ничего, кроме крошечных подозрений, которые, как тонкие паутинки, сплетаются вокруг одного и того же имени, ничего толком не доказывая, и все же… и все же… (Берет в руки фото и рассматривает его) А может, она и точно не при чем? Это наивное личико, миловидное, с пухленьким носиком, это же совершенный портрет чеховской «душечки» - безобидной глупышки, у которой вечно не было собственного мнения… Какой агент из этой финтифлюшки?! Хотя с другой стороны – может, именно эта кротко-невинная внешность и мнимая полудетская наивность и обманули многих? Но не Бурцева, нет-нет! Сцена 4. Скромная гостиная небольшой немецкой квартирки. Зинаида Жученко сидит в кресле. Входит Эльза, служанка. Эльза. К вам некий герр Бурцев. Говорит, что у вас условленна встреча. Зинаида. Да, Эльза. Пусть войдет. Входит Бурцев, кланяется. Зинаида. Добрый день, мсье Бурцев… рада нашему знакомству. Прошу вас (указывает на кресло). Как вам Шарлоттенбург? В августе он особенно прелестен. Бурцев. (садясь) О да, дивный городок, такой миленький в своей чопорной немецкой аккуратности. Я вот по какому вопросу… я собираю для своей книги воспоминания о революционной борьбе. Я хотел бы просить вас, как революционерку со стажем, поделиться со мною тем, что вам известно… Зинаида. Вы же понимаете, я не могу рассказывать вам все подряд. Впрочем… Что вас интересует? Бурцев. (Ломая пальцы, в сторону) Как начать? Как начать? Надо как-то поделикатнее… нужно эдак тонко подойти, намекнуть… кружить «вокруг да около», играть со своей жертвой так, как играет кот с мышью… эдак вкрадчиво… (Зинаиде) Мадам, а расскажите, как целых 15 лет вы работали на охранное отделение Департамента полиции? Пауза. Зинаида смотрит на Бурцева с видом растерянного ребенка. Зинаида. Как я понимаю, вы не откроете мне ни доказчиков, ни доказательств? Бурцев. Разумеется. (в сторону) Никогда в жизни не случалось так безбожно блефовать… Если сейчас она с возмущением отвергнет мои подозрения, мне останется только признать свое поражение… Зинаида. (гордо подняв голову, отвечает твердо) К сожалению, в полную силу я работала на охранное отделение не пятнадцать лет, а только три года. Бурцев. То есть… то есть вы признаётесь?! Зинаида. Да, я ждала вас – и ждала этого вопроса. Я давно уже говорила начальству: Бурцев вычислил Азефа – теперь он займется мною… Я теперь рада, что ко мне пришли именно вы, а не члены организации эсеров. Вы хотите подробностей – извольте: вот список тех, кого я выдала полиции. Она протягивает Бурцеву листы бумаги, вынутые из ящика письменного стола. Бурцев берет список, просматривает, он в шоке. Бурцев. Сколько же здесь фамилий, фамилий, фамилий… Боже мой! Этот казнен. Этот оправлен на бессрочную каторгу. Этот - 5 лет тюрьмы и 10 ссылки… Эта повешена… Вы погубили их всех… Бурцев переводит потрясенный взгляд с листа бумаги на свою собеседницу, снова на список, и, наконец, спрашивает: Бурцев. Как! Фрумкину тоже выдали вы?! Вы же были с ней подругами… Мне казалось, вас связывает самая нежная симпатия… Она была такой милой девушкой… Зинаида. Эта милая девушка была прирожденной убийцей. Она просто рвалась убивать. Она была осуждена за неудачное покушение на генерала Новицкого – начальника Киевского жандармского управления - но не угомонилась. Хотя уж долгие годы в каторжной тюрьме должны бы были успокоить любого, но нет – она горела желанием принять участие в новых убийствах! Она жаждала крови. Она хотела застрелить губернатора Томска – но мне лень было тащиться за нею в Сибирь, и я уговорила ее начать с губернатора Москвы Рейнбота. Я сама отвела ее в театр. Сама пришила карман к ее юбке, и сама положила в него револьвер. И, прежде, чем подать нашим агентам условный знак, поцеловала на прощанье … Бурцев. (шепотом) Поцелуй Иуды. Зинаида. Иуды? помилуйте! Иуда выдал Христа – который не был ни убийцей вообще, ни убийцей губернаторов в частности… а Фрумкина – не Христос. Я выдала властям убийцу, которую надо было остановить, причем раз и навсегда. И ее казнь – это то лекарство, которое ей и было нужно, так как другого способа лечения для бешеных собак еще не изобрели. А то, что бешеная собака может выглядеть милой и славной – так видимость не всегда совпадает с сутью… Бурцев молчит, он ошеломлен. Спрашивает почти сочувственно: Бурцев. Вы хотите оправдать себя в моих глазах, не так ли? Скажите, вас, вероятно, вынудили этим заниматься? Как они вас заставили? Я помню, вас арестовали на улице в Петербурге… а потом? Вас сломали на допросе? Зинаида. Нет. Арест был фальшивым, для отвода глаз. Я к тому времени уже была агентом. Неужели из моих слов вы еще не поняли, что я занималась этим не по принуждению? Бурцев. Но каким же образом?! Это что, какой-то гипноз? Или вас чем-то опоили? Простите, я не могу поверить, что вы… хрупкая, нежная, прелестная женщина… вдобавок – дворянка, дочь полковника, выпускница Смольного института благородных девиц! Зинаида. А вы поверьте. Поверьте, что я задолго до этих событий пришла сама в полицию, к господину Зубатову… Я сама предложила ему стать агентом-осведомителем. Он еще меня отговаривал, представьте. Как сейчас помню: «Голубушка, да вы романов начитались! Вы, благородная барышня, выпускница Смольного… Работа агента - это же труд, и труд тяжелый!». Так что никто меня насильно в это не тащил. Поэтому, если вдруг вы хотите обвинить меня в предательстве – это неподходящее слово. Нельзя предать то, чему вы были врагом с самого начала. Я – просто добросовестный сотрудник полиции. И действовала не за деньги, а по своему убеждению, что ваше эсеровское движение бесконечно вредно для России… Я служила идее. Конечно, за свою опасную, но крайне нужную работу, я получала очень высокое содержание и сумела материально хорошо обеспечить и себя, и моего сына. Но дело не в деньгах, поверьте. Бурцев. Но в чем же тогда?! Мне смотреть на вас страшно. Зинаида. (с усмешкой и вызовом) Вы меня так презираете? Бурцев. Я преисполнен к вам – ужасом. Не мог предполагать, что такой тип, как вы, возможен. Это гипноз. К вам применили гипноз! Зинаида. Да какой же гипноз, помилуйте? Бурцев. Нет. Нет! Какое-то тайное воздействие. Кто-то принудил вас. Это противоестественно… Зинаида. А что, по-вашему, естественно?! Постоянные убийства? Лишение людей жизни?! Купаться в крови, как вы все? Это – естественно?! Бурцев. Но «Народная воля» борется за светлое будущее Отечества – это порой требует жертв! Зинаида. Жертв? Нет. Был такой языческий бог Молох, злой, жестокий – вот он требовал жертв, кровью, жизнями людскими. А светлое будущее отечества не может быть мерзким кровожадным божком, требующим жертв. Бурцев. Я не понимаю, как вы… Зинаида. Нет – вы не желаете понимать. Вы, народовольцы – кто вы?! – по сути, кровожадные убийцы – но вы узурпировали право считать себя и только себя, благодетелями отечества и патриотами. Вы говорите о благе народа! Так вот, есть и другая точка зрения! Она состоит в том, что все вы – гнусные лицемеры! Вся эта кровь только ради того, что вы жаждете добраться до власти, и упиваться ею, а что вам придется к этой власти идти по крови и костям, вас это не беспокоит. Я же считаю истинной патриотической силой России – полицию, которая защищает Россию от вас. Вы – раковая опухоль страны, и если вас не удалить, страна погибнет! Я всегда была на острие борьбы, я рисковала жизнью – я трудилась изо всех сил, во имя убеждения. Бурцев. И как же вы пришли к таким убеждениям? с чего у вас все это началось? Зинаида. О, это началось с того дня, когда в наше имение пришло известие о гибели государя нашего Александра Николаевича… Я помню, мой папенька, полковник Федор Гернгросс, человек военный, несгибаемый, вдруг отвернулся от нас всех, и плечи его затряслись. Мне стало первый раз в жизни страшно. Я привыкла считать его сильным, способным справиться с любой бедой – и вот, увидеть его, охваченного бессильным отчаянием, и понять, что он беспомощен перед злом – это было для меня потрясением. Я долго бродила, по дому, совершенно подавленная, не могла заставить себя ни есть, ни спать несколько суток… Бурцев. Однако, такие верноподданнические чувства. Вы так любили Александра Второго? Что за любовь к человеку, которого вы вовсе и не знали… Зинаида. Да не к человеку лично! А к естественному праву любого человека – в том числе и императора - на жизнь. К естественному праву спокойно жить в своей стране, не завися от прихоти взбесившихся убийц, вообразивших себя судьями над судьбами людскими! А кто вас тут судьями поставил – кому жить, кому не жить?! Бурцев. Вы как будто повторяете слова Сони Мармеладовой… Зинаида. А Соня Мармеладова была права! Негодяй Раскольников – это же собирательный образ; Достоевский умница! – ведь в лице Раскольникова он отобразил всех вас. Да – аморальных, растленных, взбесившихся неучей, которые вообразили, что они выше десяти заповедей Божьих. Но быть выше этих заповедей нельзя – можно быть только ниже их! Вы все вообразили, что вы «право имеете» – право судить, казнить! А все прочие, дескать – твари дрожащие, которым положено ждать от вас либо милости, либо расправы. Но у Достоевского Раскольников раскаялся. А ваши эсеры слишком тупы, чтобы дорасти до прозрения и покаяния… Бурцев. Покаяния… А в чем им, собственно, каяться? Не хотите ли вы сказать, что в нашем Отечестве все совершенно идеально? Что нет в нем злоупотреблений совершенно возмутительных… Прекрасно ли, что голод в русских губерниях деликатно именуют «недородом», и, вместо того, чтобы спасать людей от голода, продолжают вывозить зерно за границу? Или вы скажете, что совершенно идеальны законы, по которым, например, женщина не может развестись с ненавистным мужем, который ее избивает? Или прекрасны законы, по которым ребенок, рожденный вне брака, лишен не только всяких прав, но даже фамилии и отчества лишен; он не может наследовать не только имение отца, но даже матери! Или прекрасны законы, по которым девушка не может стать ни врачом, ни инженером, ни ученым, никем! – ей с рождения определено место на кухне! Зинаида. Ну, со временем, я полагаю, эти проблемы решатся… а эти традиции отомрут и заменятся более современными. Какая связь между традицией, которая вам не мила – и стрельбой по губернаторам? Бурцев. Милейшая Зинаида Федоровна! Тут не только традиция, вы изволите заблуждаться. Тут все идет от властей! Вспомните: кто упразднил женские врачебные курсы при Московском госпитале? Александр Третий. А кто ему радостно поддакивал? Разве не обер-прокурор Синода, г-н Победоносцев? Читали ль вы сочинения г-на Победоносцева? «Не место женщине ни на кафедре, ни в народном собрании, ни в церковном учительстве. Место ее в доме» - вот что он провозглашал всегда! Зинаида. Ну, положим, Победоносцев уж 4 года назад как подал в отставку… Бурцев. Да, но не забывайте, что именно он был воспитателем и Александра Третьего, и нынешнего государя, Николая Александровича! Он с колыбели вложил в их души воззрения совершенно дичайшие. И никогда не преодолеть этот тупой, непрошибаемый гнет, исходящий от мракобесов, вцепившихся и в престол царский, и в престол церковный! Уж сколько поколений сломано – и каждая мать надеялась, что участь ее дочери будет лучше, а воз и ныне там! Кстати! Как же я сразу не понял! Вот почему вы пошли в секретные агенты, ну конечно! Ваша деятельная натура не смогла бы вытерпеть прозябания за пяльцами в уголке, не так ли? Зинаида. Пожалуй, так. Бурцев. Вот видите! Вы могли бы выучиться на архитектора, математика, хирурга – если бы вам позволено было, но ничего такого в России вам не позволено – и вы нашли своеобразный выход… Ну а другие-то женщины Российской империи. Им-то как?! Речь ведь не только идет о реализации своих талантов, а порою просто о прокорме, просто о куске хлеба насущного! Раз уж зашла речь о Соне Мармеладовой – ее судьба падшей женщины вполне типична, не так ли? Любая девушка, потерявшая отца, не имеющая ни денег, ни мужа – куда ей идти и как искать прокорма, кроме как на панель, особенно если на руках у нее мать и братишки, которые есть хотят? Дом терпимости – вот их участь! И ведь именно законы Российской империи, запрещающие женщине любой честный труд, толкают несчастных торговать собой... А потом эти несчастные, больные дурной болезнью, кончают жизнь в сточной канаве. Проституция в России давно приняла масштабы совершенно ужасающие! Как и эпидемия сифилиса… И все эти ужасы никто не желает искоренить – а напротив, власть, отказывая женщине в честных способах прокормиться самостоятельно, сама делает все, чтобы и дальше было именно так! Зинаида. Да, согласна, это плохо… Но почему вы считаете, что террор может что-то с этим сделать? Бурцев. Голубушка, Зинаида Федоровна! Да разве «Народная воля» начинала с террора? Ничуть, она пыталась просвещать и увещевать, так было поначалу…. но потом, убедившись, что перед ней глухая стена… Кстати, о глухой стене: Вы женщина образованная, и вероятно, читали статью графа Толстого «Бессмысленные мечтания»? Зинаида. Не припомню. Бурцев. Это было напечатано за пару месяцев до коронации. Зинаида. За пару месяцев до коронации я была занята совсем другим – и поверьте, мне было вовсе не до сочинений графа Толстого. Она усталым жестом снимает очки и трет пальцами переносицу. Зинаида. (с усмешкой) Как сейчас помню, как я вбежала в кабинет господина Зубатова, стараясь казаться невозмутимой… Сцена 5. Зинаида. Доброе утро, мсье Зубатов. Зубатов. (улыбается снисходительно) Ну как, Зиночка? Вам удалось внедриться в кружок Ивана Распутина? Зинаида. Да, удалось. Зубатов. Не судите меня строго, если вы сочли мое первое задание вам несерьезным… Я вообще-то полагаю, что это не более, чем сборище говорунов – но приглядывать за ними все же надо. Итак? О чем они болтают? Зинаида. Они болтают о том, что отлично было бы убить государя нашего Николая Александровича. На коронации. Пауза… Шеф жандармов смотрит на Зинаиду, не веря своим ушам. Зубатов. Повторите…. Зинаида. На коронации. Они сейчас заняты изготовлением бомб. Пока получается неважно, но они очень стараются. Зубатов. Вы шутите, Зиночка… Зинаида. Такими вещами не шутят. В основном стараются Распутин, Бахарев и Акимова, самые активные участники кружка. Акимова постоянно твердит, что крайне угнетенное состояние русского народа можно устранить лишь борьбой с политическим строем путем систематического террора, вплоть до цареубийства. Вот (щелкнула замочком ридикюля, достает сложенный лист бумаги) список основных участников. Предлагаю установить за ними слежку… Зубатов. Да, да голубушка. Вот что: я дам вам трактаты, как изготовить бомбы и взрывчатые вещества. Вы перепишете все это и принесете им – пусть стараются, мастерят… Мы же проследим за ними, и поверьте, каждый шаг их будет известен охранке… Но вот какой вопрос, очень щекотливый… Зинаида. Я вас слушаю. Зубатов. Согласитесь ли вы подвергнуться аресту вместе со всеми и отсидеть какое-то время в тюрьме? А также сесть на скамью подсудимых во время процесса над этими прохвостами? Поверьте, Зиночка, этот спектакль совершенно необходим для того, чтобы обеспечить вашу собственную безопасность. Зинаида. Разумеется, я понимаю. Я заранее на все согласна. Зубатов. (Восхищенно) Признаю, я недооценил вас. Кстати, должен вас предупредить: в тюрьме холодно. Не более 15 градусов по шкале Цельсия. Но мы дадим вам запасные одеяла. Зинаида. Ничего, я привычная. В дортуарах Смольного института тоже было не теплее 15 градусов… Сцена 6. Бурцев. (воздевая руки к потолку) Но ведь вы после этого отсидели вместе со всеми в тюрьме одиннадцать месяцев! Как же так?! Зинаида. Разумеется – я должна была доказать, что я свой человек. Вот и сидела. И даже в голодовке участие принимала, и выступала против произвола тюремной администрации – это привлекло ко мне симпатии всех арестантов. Кстати, Бахарев и Распутин оказались редкими болванами: испытывая бомбы и взрывчатку на кладбище, они пару раз забыли на месте испытаний колбы и склянки с остатками веществ. Разгильдяи, что тут скажешь… Это потом было уликой против них на процессе. Но - мне удалось выдать полиции всех шестьдесят участников! Бурцев. Вы чудовище… Зинаида. Напротив – им очень повезло. Смотрите: мне смягчили приговор. Но смягчение приговора мне одной вызвало бы подозрения. Пришлось заодно для отвода глаз смягчить приговоры им всем. Смертную казнь главарям заменили на тюремные сроки, кстати, небольшие. Другие отделались высылкой. А если бы не я? Они бы убили государя, или ранили его… смертная казнь им бы была обеспечена, а так они отделались легким испугом… да они на меня молиться должны, по сути! Пауза. Бурцев пытается переварить услышанное. Зинаида. Кстати: что вы хотели там сказать про Льва Толстого? Я вдруг вспомнила – да, да! – Иван Распутин упоминал какую-то его статью, про какие-то «мечтания» – будто бы она, именно эта статья подтолкнула его к мысли, что другого пути нет… Бурцев. Именно так. «Бессмысленные мечтания» – так называлась статья графа Толстого. И я вполне понимаю Ивана Распутина: после такой статьи любой схватится за револьвер… Зинаида. И о чем же это? Бурцев. К написанию этой статьи графа подтолкнул возмутительный факт. Как только Николай взошел на престол, представители земства нескольких губерний пожелали с ним встретиться и просто поговорить о своих делах насущных. Поймите! - просто пожаловаться на свои беды, и смиренно просить о разрешении время от времени сообщать царю о своих делах – и рассказывать о своих нуждах. Они молили его всего лишь о разговоре, не более того! Вежливом разговоре… Зинаида. И что же? Бурцев. А то, что целая делегация этих пожилых, умных, опытных, убеленных сединами людей, пришли к Николаю на аудиенцию, с какими-то подарками, адресами поздравительными… Мундиры надели парадные. А он вышел и завил: тут некоторые из вас мечтают, чтобы земство принимало участие в управлении, так это все бесплодные мечтания. Я сам буду управлять, а на вас плевать хотел! Зинаида. Неужели так и сказал? Бурцев. Буквально так не сказал, но по сути… именно так. А они-то всего лишь человеческого отношения к себе желали! Они хотели, чтобы земство было тем, ради чего и было создано – мостом между провинциями и властью… И теперь ответьте, как? Как пробить эту стену тупого, жестокого равнодушия властей к собственному народу? Говорят, что по окончании речи царя всем сделалось так неловко, все испытали буквально стыд за бестактность молодого государя, и тогда кто-то из придворных, явно желая скрыть этот стыд, завопил «Ура!». Найдется ли у вас оправдание такому поступку? Зинаида. (растерянно) Он был молод и неопытен… Бурцев. Нет, дело в другом! И граф Толстой был прав, указав на главный порок самодержавия как такового - да! у самодержавия есть один, но очень существенный порок, из коего проистекают и все остальные бедствия! Смотрите: огромное государство с населением свыше 100 миллионов людей - и управляемо человеком, который назначается - случайно! Он не избирается из самых лучших и опытных людей! А просто, по праву рождения – хоть бы не имел ни малейших способностей управлять, а был бы самым глупым и дрянным человеком. Что может быть нелепее? Куда этот случайный человек заведет страну, в какие дебри! Страшно подумать… Зинаида. Но до сих пор самодержавие как-то управляло Россией, и никуда его не завело… Бурцев. Это, помяните мои слова – до поры до времени. Пока не пришел на трон человек совершенно ничтожный… И он, поймите, сам будет жертвой обстоятельств. Не желая себе этой судьбы, не понимая, как управлять страной, не видя, что он тащит ее в пропасть, он ее, тем не менее, именно в пропасть ее и затащит! Вы – убежденная в своей правоте, искренняя женщина, – но поймите же, наша борьба – это не просто блажь взбесившихся без причины людей, а она есть следствие того, что самодержавие разлагает Россию… Он в волнении встает и ходит по комнате. Бурцев. Голубушка! вы же разумная, разумная женщина! Так как же вы можете быть на темной стороне истории? Я поверил в вашу искренность! Неужели я не убедил вас? Вы воображаете, что сражаетесь со злом, но нет: зло – это самодержавие, которое окутало Россию как паутиной. Пойдемте с нами. Я расскажу им, что вы раскаялись, и вы тем самым спасете себе жизнь. Вы сможете так много нам разъяснить, быть полезной нашему движению… Зинаида. Как мило. А что, если я вам сделаю встречное предложение? Переходите на нашу сторону и работайте на охранное отделение… Бурцев. (оскорбленный в лучших чувствах) Как вы можете! Зинаида. Могу точно так же, как и вы – как вы можете мне предлагать такое?! Вы сочли мое предложение унизительным, но ваше предложение для меня унизительно ничуть не менее… Или вы полагаете, что мои убеждения – это легкий дымок, который может развеяться от ваших слов? Мое убеждение состоит в том, что вы несете лютое зло, сами не того ведая. Вы воображаете – стоит вам разрушить государственность – и прямо из-под земли забьют прекрасные фонтаны, польются молочные реки, и все такое? Нет – будет голод, разруха, нищета, и по улицам будут лежать иссохшие скелеты людей, умерших от голода… Бурцев. Однако у вас бурное воображение (смеется). Зинаида. Нет. У меня самое обычное воображение – это у вас воображения не хватает, чтобы вообразить последствия ваших действий. И главное: скажите, вы хоть отдаете себе отчет, что вы – марионетки чужой страны, враждебной вашему отечеству? Бурцев. Страны? О чем вы? Зинаида. А почему у Бориса Савинкова и других ваших главарей в кармане лежат паспорта Британии? Почему вы получаете деньги от английского посольства? Я вот что скажу: стоит копнуть любое «народное движение» – и, о чудо! – тут же торчат ушки забугорного бенефициара! В данном случае – Британии, которая всегда была, есть и будет злейшим врагом России! Бурцев. Что из того? Мы преследуем собственные цели, а если англичанам угодно помогать нам, то пусть себе. Зинаида. Это не они вам помогают – это вы им помогаете погубить Россию. Вы – просто полезные марионетки в руках англичан. Вы думаете, что трудитесь на какие-то идеалы – а на самом деле работаете на врагов своей страны, и они вовсе не так бескорыстны, они преследуют свои цели… Бурцев. Каковы бы ни были их цели, наша цель – освобождение России от ига самодержавия. Неужели вы сами не понимаете? Зинаида. Я понимаю, что если у людей в России есть еда на столе, дрова в печке, а за окнами не бегают сотни голодных уголовников – это заслуга самодержавия. Вы считаете, что в стране проблемы? – ха! сделайте революцию, и вы поймете, что проблем на самом деле не было. И пусть даже государственная власть несовершенна, и самодержец не идеален… Бурцев. Слава Богу! Вы хоть это признаете… Зинаида. Признаю. Но меня интересует самодержавие, как институт, а не как конкретные люди. Люди меняются. А остается суть. Суть же в том, что государственная власть – это каркас, на котором держится все. Поезда ходят, фабрики работают, люди получают жалованье, в магазинах есть еда… Бурцев. На углу стоит городовой… Зинаида. Да!!! И это прекрасно! Пусть стоит. Благодаря ему грабитель не ударит старушку кирпичом по голове. Благодаря ему мы можем наслаждаться великим благом – безопасностью. И армия на границах стоит, защищает страну. А если всего этого не будет, как вы того хотите – то тут же свора хищников примчится грабить наше добро. И вот на этих-то хищных грабителей вы работаете, и ваша Британия именно этого и хочет – ослабить Россию настолько, чтобы залезть в нее и ограбить дотла, как она уже сделала это с Индией, с Китаем… с другими колониями. Бурцев. Но помилуйте! - Россия цивилизованная страна. Это не Индия и не Китай. Неужели такая просвещенная страна, как Британия, будет нас грабить?!… Зинаида. Еще как будет! Она готова сожрать кого угодно, и не воображайте, что высокомерная Британия считает нас, русских, равными британцам. Для нее мы туземцы… И ограбить нас самое милое дело для этих напыщенных джентльменов. А кстати, знаете, в чем главная ошибка таких, как вы? Бурцев. И в чем же? Зинаида. Европа всегда дает нам понять, что считает нас, русских, не совсем достойными того, чтобы мы были приняты в их благородные ряды. Европа все время отыскивает в нас какие-то недостатки. И вы считаете, что да – надо постараться и завоевать их расположение… Но вы не понимаете, что это просто игра. Во-первых, надо вас, как глупого ослика, манить морковкой – ну же, ослик, сделай еще шаг, потом еще, и глупый ослик бежит, не понимая, что морковка удаляется и что ее он не получит никогда. То есть, это очень хитрый шаг, чтобы манипулировать вами. Морковка – это права членства в Европе на равных, но его никогда не будет! А второе – в Британии, они внушают своим же гражданам, что русские - люди второго сорта. И последний лондонский бродяга, ночующий в бочке под мостом – с гордостью и пренебрежением взирает на русского аристократа или русского профессора, потому что он-то, британский нищий, пусть безграмотный, немытый и в лохмотьях - но он европеец. А этот русский – неважно, что прекрасно одет, говорит на пяти языках, блестяще образован – все равно дикарь. Их так научили. Бурцев. Да помилуйте! Зачем им этому кого-то так учить? Зинаида. (в обличительной ярости) А затем, что Россию готовят на заклание. На разграбление. На уничтожение. И вот тут-то в сердцах этих милых европейцев не должно проснуться ни капли жалости к умирающему от голода русскому ребенку, потому что он для них – не человек вообще. Он просто никто… Их и науськивают на нас. Так вот, я, предвидя это, стремилась бороться с вашей организацией, как могла. А вы, ничего этого не понимая, предаете собственную страну – берете их деньги, эти тридцать сребреников и продаете Россию… Бурцев. (тяжело дыша) Ну так позвольте… позвольте и мне вам кое-что сказать. Мы берем у англичан, да – на революционную борьбу… А министр обороны Сухомлинов – любимец вашего царя! - берет миллионные взятки у Альтшиллера, австрийского вице-консула в Петрограде! Любой ребенок в России знает, что он шпион, для которого все средства хороши. Только военный министр ни о чем не подозревает! Альтшиллер фактически оплачивает и счета портного мадам Сухомлиновой, и ее меха и драгоценности… приглашает ее и мужа ее в свое роскошное загородное поместье в окрестностях Вены, оплачивает их дорожные расходы… В итоге Альтшиллер может творить в кабинете военного министра все, что пожелает. Он вскрывает письма, просматривает всю корреспонденцию… Зинаида. Что за бред, не может быть! Это сплетни, да откуда вам такое известно?! Бурцев. (срываясь на визг) Фактически всем военным министерством руководит австрийский вице-консул! Это ли не предательство? Зинаида. Клевета! Государь не допустил бы такого! Зинаида и Бурцев стоят друг против друга, тяжело дыша. Кажется, они готовы вцепиться друг в друга. Напольные часы хрипят, а затем звонят шесть вечера. Это словно пробуждает обоих. Зинаида. Скоро придет мой ребенок – я отправила их с няней погулять в парке и посидеть в кафе… но уже поздно. Вам пора уходить. Можете сообщить своим товарищам обо мне все, что вы считаете нужным. Я могу вас заверить, что не собираюсь никуда убегать – а мой адрес вам известен. Мне же надо успеть подготовить сына к тому, что нас ждет. Ему только 12, и мне предстоит нелегкая задача – рассказать, что его маму, возможно, скоро убьют… Бурцев смотрит на нее печальным взглядом, в котором, как ни странно, видна симпатия. Бурцев. Я пытался вас переубедить – спасти вам жизнь - теперь я умываю руки. Теперь эсеры решат, что с вами делать. Как человеку честному, жму вашу руку, желаю всего хорошего. Я сообщу им, что вы не предатель, а идейный наш противник. Не знаю, сумею ли я их убедить, но обещаю, что приложу все усилия…. Он встает и протягивает ей руку. Она бросает на него быстрый взгляд, затем отвечает на рукопожатие. Бурцев выходит.