Акт 2

Сцена 1. В квартирке тишина. Глухо тикают напольные часы. Уронив голову на руки, Зинаида пытается успокоиться. Зинаида. Вот и все, вот и все, но ведь я этого ждала… Боже, как жалко Николеньку! Бедный мой мальчик… Она кидается к столу и берет лист бумаги. Пишет: Зинаида. Михаилу Фридриховичу фон Коттену, генерал-майору Отдельного корпуса жандармов. "Дорогой мой друг! У меня лежит письмо для Вас, которое Вы получите в случае моей смерти. В нем я подробно рассказываю о втором визите Бурцева. Он начал сегодня прямо с фразы: «Поделитесь вашими воспоминаниями, как агента охранного отделения в течение 15 лет». Я ждала этого ещё с декабря. Раз Бурцев приходит ко мне и говорит это, ясно, что у него имеются документальные доказательства. Поэтому отрицать a la Азеф было бы пошло. Согласитесь. Я и подтвердила, исправив неточную дату – 15 лет. Его очень удивило, что не отрицаю. Конечно, скоро мне крышка. Очень интересно знать, что бы Вы мне посоветовали. Я сама за то, чтобы не бежать. К чему? Вести собачью жизнь! И ещё с сыном. Быть обузой вам всем, скрываться, в каждом видеть врага и, в конце концов, тот же конец! А вдобавок, подлое чувство в душе: бежала! Из-за расстояния должна решать сама, одна. Мой друг! Конечно, хочу знать Ваше мнение, но придётся ли его услышать? Они доберутся до меня раньше Вашего ответа. Ценой измены Вам и всему дорогому для меня, я могла бы купить свою жизнь. Но не могу! Смерть меня никогда не страшила, Вы это знаете. Единственно, чего я боюсь, это если они плеснут мне в лицо серной кислотой. Прощайте. Чувствую себя хорошо, свободно. Стоило жить! Ваша Зиночка» Входят Эльза, служанка и Николенька, ему 12 лет. Эльза. Добрый вечер, фрау Жучсенко. Зинаида. Добрый вечер, Эльза. Или ко мне, Николенька. Как погуляли? Ты устал? Может, голоден? Иди ко мне, дай посмотреть на тебя. Николенька. Мамочка, что-то случилось плохое? Скажи мне! Зинаида. Почему ты так решил? Николенька. У тебя такое лицо… Ты словно прощаешься. Мама, мне страшно. Зинаида. Эльза, вы можете идти. (Пауза, Эльза уходит) Да, кое-что случилось. Нам надо поговорить. Мне вправду очень жаль, что приходится… Николенька. Ты хочешь отправить меня в пансион? Мама – я не хочу. Зинаида. Ну что ты, ни в какой пансион я тебя не отправлю. Но возможно, нам скоро придется расстаться – не по моей воле… Николенька. Почему?! Мама! Зинаида. Это длинная-предлинная история… Николенька. Какая? Расскажи! Зинаида. Садись сюда в кресло, рядом со мной. Дело в том, что твоя мама – сотрудник русской полиции. Николенька. Ты полицейский? Или полицейская? Здорово! Зинаида. Да, ангел мой. Я начала работать в полиции много лет назад. Николенька. А зачем ты пошла туда работать? Наш дедушка ведь был богатый… Зинаида. Не ради денег, малыш. Просто есть в России очень плохие люди. Они называют себя революционерами, борцами за свободу, но на самом деле кидают бомбы в чиновников и губернаторов, и убивают их. А еще они убили государя Александра Николаевича. Николенька. Вот гады! А зачем они это делают? Зинаида. Вот и я хотела бы понять – зачем. Разве станет больше свободы оттого, что человека разорвет бомбой на клочья? А еще они ведь кидают эти бомбы на улице – а если рядом случайный прохожий? Представь: гуляет няня с маленькой девочкой, а их осколками бомбы насмерть… Николенька. А почему этих, с бомбами, не арестовывают? Зинаида. Арестовывают. Если сумеют поймать и разоблачить. Вот именно этим занималась твоя мама. Поверь, я спасла многих людей. И знаешь, кто был первым в списке спасенных? Николенька. Кто? Зинаида. Император Николай Второй. Николенька. Вот это да! Зинаида. Меня потом отправили в ссылку в Кутаис… Николенька. А за что тебя в ссылку? Мама! Ты же самого царя спасла! Зинаида. Чтобы эти преступники не догадались, что я – сотрудник полиции, а продолжали думать, что я – одна из них. Вот там я и встретила твоего папу и вышла за него замуж… а потом родился ты. Николенька. Выходит, если б ты царя не спасла, тебя бы в ссылку не направили, и ты бы папу не встретила, и я бы не родился? Зинаида. Выходит так, мое солнышко. А потом было еще много всякой работы. Ты был еще совсем крошкой, когда я уехала в Лейпциг, и оттуда сообщала полиции о всех грязных делишках местных эсэров.. Николенька. Кого-кого? Зинаида. Они так сами называли себя: социалисты революционеры. Сокращенно эсэры. Николенька. А потом? Зинаида. Потом вернулась в Россию. И работала уже в Москве. Предотвратила покушение на губернатора Москвы, потом спасла минского губернатора Курлова… Николенька. А как? Зинаида. Они поручили мне доставить бомбу, которую собирались бросить в Курлова. Но я отнесла ее на конспиративную квартиру охранки, бомбу обезвредили… И когда эсэр Пулихов ее кинул в губернатора, она не взорвалась. Николенька. Здорово! Зинаида. Да. Эсеры мне доверяли; я даже была секретарем Московского областного комитета эсеровской партии и провалила вновь созданную боевую дружину, а в июле 1908 года – провалила рязанский съезд эсеровской партии. Николенька. А потом? Зинаида. А потом нашелся человек, который меня выдал. И теперь все эсэры точно знают, что я – сотрудник полиции. И я очень сильно опасаюсь, что они будут мне мстить. Николенька. И как они будут тебе мстить? Зинаида. Боюсь, что они попытаются меня убить. Николенька. Что?! Нет! Мама, мамочка, нет!!! Зинаида. Ах, маленький мой. Я понимаю, как тебе это тяжело. Мне тоже. Я если виновата – то только перед тобой. Нельзя быть матерью – и сотрудником полиции одновременно. Николенька. Мама, дай мне пистолет! Зинаида. Что? Николенька. Ну, у тебя же наверняка есть пистолет! Ты же полицейская? Дай мне…. Я сам их пристрелю! Я убью их всех, и тогда эта гадкая банда не убьет тебя! Зинаида. Их слишком много, малыш. А защитить нас здесь некому – мы в чужой стране… Николенька. И что теперь делать? Ждать, когда они придут и убьют тебя?! Зинаида. Да, малыш. Остается только ждать. Ты не ходи завтра в гимназию. Давай проведем вместе последние дни, которые нам еще остались… Не плачь, мой маленький, не плачь… Николенька. (всхлипывая) Тебе легко говорить «Не плачь!» А я не хочу жить без тебя! Сцена 2. Скромно меблированная конспиративная квартира. Тайное собрание эсеров. Присутствуют четверо мужчин-эсеров, одна дама и Бурцев. Первый эсер. Боже мой, в голове не укладывается. Я был уверен, что она наш человек, без остатка отдавший себя борьбе! Она ведь участница и организатор многих терактов, осуждённая царским судом! беглая ссыльная, находящаяся во всероссийском розыске! Второй эсер. Бывший секретарь Московского областного комитета эсеровской партии. Третий эсер. И кстати - делегат на партийную Лондонскую конференцию 1908 года! Четвертый эсер. А недурна актриса, господа. Она ведь всегда умела быть так мила, на всех производила настолько приятное впечатление… Умела так располагать в свою пользу. По себе скажу: едва я познакомился с ней, как скоро начал относиться к ней с полным доверием, и охотно открывал перед нею свои планы и мысли... Первый эсер. И такое предательство… чудовищно! Как мы были так слепы? Бурцев. Прошу прощения, господа. Но слово «предательство» тут неуместно. Первый эсер. А как вы прикажете это называть? Бурцев. А так! Любят у нас слово «предательство», просто мочи нет. Вы уверены почему-то, что любой человек прямо-таки обязан разделять ваши воззрения, а если не разделяет, то уж верно, только потому, что его подкупили или запугали, или он «предатель». А это не так! Множество людей истово верят в те идеи, которые диаметрально противоположны нашим. Идейные враги, понимаете? Вы потому и ошибаетесь в людях, что считаете любого, с вами несогласного, непременно низким подлецом, и тут-то и есть ваша ошибка! Психологическая ошибка, господа, и пока вы не поймете, вы будете обманываться раз за разом, становясь жертвой все новых и новых агентов охранки… Это то, что я сегодня понял – очень важную вещь! Третий эсер. Так поделитесь с нами тем, что вы поняли… Бурцев. А вот что я понял. Вы думаете, что тайный агент охранки – он непременно продажный, необразованный, ничтожный слизняк, из которого подлость прямо-таки выпирает… Ибо хороший человек, уж конечно, тут же понял бы правильность наших воззрений и перешел бы на нашу сторону! А не увидев в нем продажности и низости, вы тут же решаете: раз он честный человек, то он уж точно наш! Вот на этом вы и погорели в случае Жученко! Она показалась вам достойной доверия потому как раз, что она глубоко порядочный человек. Да, да! Ей не нужно было притворяться глубоко порядочной, ибо, вообразите себе, она такая и есть! Она все эти годы сражалась за идею, ибо считала революционное движение глубоко вредным для России. Она – не предатель, а идейный враг. Ее никто не перекупил и не запугал – она пришла в полицию еще до того, как первый раз вообще познакомилась с эсеровским движением. Дама-эсер. Похоже, вы ей симпатизируете. Бурцев. А если бы и так? Вы, господа, поручили мне ее разоблачить и добиться признания – извольте, я выполнил вашу просьбу. Но мои чувства… это мои чувства, и я не должен давать вам в них отчет. Она дала мне понять, что считает наши методы грязными. Она не верит в то, что цель оправдывает средства. По ее мнению, если вы решились добиваться благородной цели через подлейшие средства… <b>Первый эсер. Что вы называете подлейшими средствами?! Второй эсер. </b> Вы же знаете, что мы порицаем террор как тактическую систему в свободных странах. Но в России, где деспотизм исключает всякую возможность… Бурцев. (не слушая их)… если вы решились добиваться благородной цели через подлейшие средства, то цена такой цели – даже не грош, а хуже… И знаете? Она что-то задела в моей душе. Она считает, что самая благородная цель обречена быть не достигнутой и хуже того – быть скомпрометированной, если вы взялись добиваться ее методами жестокими и кровавыми… И вы, конечно, не разделите моего сомнения… я же усомнился, и думаю с ужасом – а вдруг она права? Третий эсер. Так что же – нам прикажете отказаться от справедливого возмездия? Она заслуживает смерти. Первый эсер. Может, нам еще ей благодарность объявить за все ее вредительство? Бурцев. Это ваше дело, господа. Я передал вам содержание нашего с ней разговора и высказал свое мнение. Я ухожу. У меня одна к вам просьба: если вы решитесь убить ее и оставить круглым сиротой ее 12летнего сынишку… то по крайней мере, не убивайте ее на глазах ребенка. Не совершайте хоть этой последней жестокости. (Уходит) Второй эсер. И что нам теперь делать? Третий эсер. Она должна быть наказана. Дама-эсер. О, да! Убить беззащитную женщину только потому, что она оказалась умнее всех вас – чисто мужской взгляд на вещи. Первый эсер. Господа, но разве можно такое оставить безнаказанным? Сцена 3. Николенька спит в своей кроватке, Зина сидя рядом в кресле возле столика, пишет: Зинаида. 14 августа. Михаилу Фридриховичу фон Коттену. Дорогой друг! Я решила писать вам каждый день, чтобы вы знали, что я еще жива. Центральный Комитет уже знает, что я не приняла их условий. Надо полагать, придумают способ меня убрать. Задача не лёгкая: будут думать, как бы „исполнителю“ сухим из воды выйти. Я совершенно открыто хожу по улицам и не собираюсь уезжать. Газеты ещё молчат. Начинаю думать, они не убьют меня. Довольно трудно ведь. Они уверены, что я окружена толпой полицейских. И „жалко жертвовать одним из славных наших героев на провокатора“ – так, думается мне, говорят они. Облить меня серной кислотой проще. Конечно, и это поправимо… Но обидно будет. Потом, боюсь, что Бурцев извратит мои слова – и это будет особенно скверно. И очень опасаюсь, что они похитят сына. Искренне ваша Зина» Николенька. Мама, а откуда они берутся? Зинаида. Ты не спишь? Николенька. Не спится. Откуда они берутся, эти самые убийцы с бомбами? Ну вот смотри: родился мальчик, живет себе, пирожки с вареньем кушает. И папа и мама его любят, и Рождество празднует. А потом вырос и пошел с бомбой людей убивать. Что с ним случилось? Зинаида. Сама не знаю. Я много об этом думала, поверь. Почему у нас в России все так недовольны Россией? Что, собственно, в ней, по сравнению с Европой, такого плохого? Правительство ошибалось? Ошибалось. Министры бывали бездарные? Бывали. Но где такое место в мире, где правительства не ошибаются и где все министры — с гением на челе? Полиция кого-то побила в участке? Бог ты мой! А где они, эти великие демократии, где полиция за пакости по головке гладит? Но суд русский при этом — лучший в мире! Жизнь дешевая, просторная, работай, кто хочет! А железные дороги? А волжские пароходы? А университеты? А наука? А печать? А деньги? А батюшка рубль наш? И что же? – при этом наши литераторы русскую жизнь показывают так, что сплошная панихида. Вся русская литература – это надгробные рыдания. Не тут ли и кроется разгадка? Николенька. О чем ты, мама? Зинаида. Ну вот смотри, Николенька, ты же сам сказал: «мальчик живет, пирожки кушает». И живет он в теплой детской комнате с обоями в цветочек. А что он знает о реальной жизни, по ту сторону розовых обоев? О реальной жизни страны, в которой он живет? Ничего! А дальше, как у Пушкина: «Мы чаем жизнь узнать заранее – мы узнаем ее в романе». Они, мальчики, читают книжки русских писателей - и думают, что просвещаются, но на деле – забивают разум враньем, злой карикатурой на Россию. А как начитаются, так подумают – ой, как все в России плохо, надо революцию срочно делать … Русские писатели разве думают о последствиях своей писанины, с которой гной капает в души невинных детей? Как же! Все их герои, эти Онегины, Маниловы, Обломовы, Безуховы и прочие птенцы дворянских гнезд, кто они? Бездельники зажравшиеся, которые бесились с жиру да хныкали, ничтожества! – но где же у русских писателей образы тех русских людей, которые веками строили, боролись и сражались? Николенька. Что, совсем нету? Зинаида. Именно, что нету! А между тем… Государственное строительство! Военная мощь! Воля, настойчивость и упорство, беспримерные в истории человечества – разве всего этого не было в истории Российской империи? Допустим на секунду, что не было, но тогда помилуйте – откуда она вообще взялась, Российская империя? Сама, что ли, выросла, как бурьян?! – простите, империи так не создаются. Их создают люди с железной волей. Империя – это труд, мысль, преодоление непреодолимых обстоятельств. Так где оно, все это, в русской литературе? Почему наши писатели не написали об этом ни строчки? Николенька. Мам, а может, они, эти писатели, какие-то ненормальные были или больные? Зинаида. А кто его знает. Достоевский болен эпилепсией, Чехов – чахоткой, но в целом у всех русских писателей явно была другая болезнь – полная оторванность от реальной жизни, вот как она называется… И вот на этих книгах и выросли все эти бомбисты. Николенька. Мамочка, даже если и так… даже если все вокруг нехорошо, зачем людей убивать? Отчего они такие злые? Может, их кто-то обидел? Зинаида. Может быть, и обидели. У нас в России странные законы: мягкие к виноватым и суровые к невинным. Николенька. Это как? Зинаида. Да вот так. Все начинается с мельчайших мелочей. Крошечный гимназистик, за провинность в гимназии – карцер на весь день, а то и порка… Выйти на улицу в партикулярном платье – запрещено даже в жару, мучайся в мундире! В театр тому же гимназисту сходить – только по письменному разрешению директора гимназии. Гимназисту даже зайти в кондитерскую и пирожное скушать – и то запрещено! Это мелочи, но они мало-помалу озлобляют сначала ребенка, потом подростка, юношу… А потом он оглядывается по сторонам и спрашивает: кто виноват, что мне на душе нехорошо? Видимо, государство! А не пойти ли мне против него с бомбой, если оно меня так обозлило? Николенька. А зачем государство своих же подданных злит без надобности? Зинаида. Вот и я думаю: общественное мнение, с ним бы надо куда уважительнее обращаться! Знаешь, был такой Мезенцов – шеф жандармов, вот он предлагал прекрасную вещь: общественную дискуссию, чтобы всяк в России мог высказать свое мнение, спорить, обсуждать на страницах газет – ведь в споре рождается истина… Хотел организовать кружки, для просвещенной молодежи, чтобы объяснить вредность революционных замыслов. Николенька. И у него получилось? Зинаида. Нет – ему запретили. Сказало, что слишком жирно для общества, чтобы считаться с его глупыми мнениями. А самого Мезенцова убили. Те же самые эсеры… Николенька. Это Николай Второй запретил? Зинаида. Нет – это еще Александр Второй. Николенька. Которого тоже эсеры убили? Зинаида. Да, и как знать? Может, не запрети он Мезенцову его проект, это ему самому спасло бы жизнь! Сейчас вот у нас его внук на престоле… и он точно так же не считается с общественным мнением! Словно мнение людей ничего не значит! Вот хотя бы: в России люди традиции чтут – зачем же Николай Второй назначил свадьбу свою через семь дней после похорон своего отца? Николенька. Он даже сорока дней не выдержал? Вот это да! Зинаида. Это же оскорбление памяти покойного императора, его отца! И в народе-то что говорили? «Немка чертова на гробу к нам въехала, ой, несчастье принесёт». Николенька. Это они про императрицу так? Зинаида. Да, да. А зачем он назначил раздачу подарков на коронации, не предвидя, что дело кончится давкой? А когда погибли тысячи людей, не отменил танцы и фейерверки? Он не думал, что люди на него обидятся? А Кровавое воскресенье – разве не мог он принять делегацию от этих демонстрантов? Не велик был бы труд! Зачем надо было устроить стрельбу… Я не понимаю… И эта японская война - неужели нельзя было ее избежать? Знаешь, Николенька, я назвала тебя Николаем в честь государя. Но я с ужасом вижу, как он делает ошибку за ошибкой, ослабляя государственную власть всеми способами, и мне страшно еще и от этого… Николенька. То есть, ты боролась с этими бомбистами, а в это время… Зинаида. Да! Именно! в это самое время государственную власть в стране беспечно раскачивали те люди, которые и должны были ее беречь пуще всего. Я хотела защитить страну, свою страну… но ее убивают с двух сторон, а я – что я? Всего лишь маленькая женщина, которая бессильна что-то сделать против целых двух армий безответственных людей… с одной стороны революционеры, с другой стороны – все эти министры, чиновники и сам государь император. И самое страшное, что я теперь понимаю – я спасала всех, а меня и моего ребенка не торопится защитить никто… Как я виновата перед тобой, мой мальчик! Николенька. Ты устала, мамочка. Надо отдохнуть. Зинаида. Да. Наверное, уже скоро я отдохну. Спи. Николенька. (Засыпая) Мама, когда я вырасту большой, я буду, как ты! Я сделаю так, чтобы навести порядок! Зинаида. Спи, душа моя… Сцена 4. Утро. Зинаида спит в кресле рядом с кроваткой ребенка. Звонок в дверь. Зинаида в ужасом поднимает голову. Зинаида. Господи, неужели они? Вот и все. Вот и все… Встает, делает вдох. Крестится на иконы. Зинаида. Господи, дай мне сил в последнюю минуту. Ну вот – я готова. Входит Эльза. Эльза. К вам господин Бурцев. Зинаида. Он один? Просите. Бурцев. Доброе утро, Зинаида Федоровна. Зинаида. Вы что - один пришли? Бурцев. Если вы имеете ввиду парочку эсеров с пистолетами, то я их с собой не захватил. Позволите сесть? Зинаида. Прошу вас. Бурцев. У меня для вас три новости. Одна хорошая, другая не-пойми-что, третья и вовсе дрянь. С какой начать? Зинаида. В моем положении хорошая новость – это что-то невероятное. Это возбуждает мое любопытство. Начните с нее. Бурцев. Собрание эсэров постановило никак вам не мстить и оставить вас в покое. Зинаида. Вы шутите? Бурцев. Нет. Зинаида. (медленно, пытаясь осмыслить) Весьма великодушно с их стороны. И чем же это вызвано? Бурцев. Я убеждал их как мог, что вы идейный враг, а врагов идейных они уважают – отчасти этим. Отчасти тем, что в случае вашего убийства их всех накроет полиция, и тогда конец их богатым планам по отстрелу губернаторов. Ну и в третьих – они вдруг задумались, как это разделают газеты. Одно дело – истребить сатрапа-губернатора, другое – убить безоружную женщину, оставив сиротой ребенка… Зинаида. Они вдруг задумались о своей репутации? Как мило. А что за новость, которая «так себе»? Бурцев. Вообразите, Коваленский – тот, чья картежная болтовня едва не стоила вам жизни – застрелился. Зинаида. Помилуйте! С чего ради? Бурцев. Его выгнали с его должности в Сенате – не без помощи вашего начальства, полагаю. Точнее, перевели в другой отдел – для почетных старичков, свой век доживающих. Как вы понимаете, это означало полный конец его карьеры. Зинаида. Бедняжка! он так обиделся, что… Бурцев. Да, ужасно. О глубине его обиды можете судить по тому, что он написал мне письмо, в котором выдал всех революционеров, когда-либо имевших дело с полицией. Зинаида. Однако! Будете разоблачать? Бурцев. Не знаю. У меня пропал аппетит к этому занятию. Зинаида. Ну, а плохая новость? Бурцев. Центральный комитет официально объявил о вашем провокаторстве. И теперь вы станете предметом острой газетной сенсации. Вот, читайте: (протягивает газету). Зинаида. ««ЦК партии социалистов-революционеров, доводит до всеобщего сведения, что Зинаида Федоровна Жученко урождённая Гернгросс, бывшая членом партии эсэров с сентября 1905 г., уличена как агент-провокатор, состоявшая на службе Департамента полиции с 1894 года». И это все?! Бурцев. (берет у нее из рук газету, указывает другую заметку) А вот еще: «Депутат социал-демократ Карл Либкнехт сделал запрос в прусском ландаге министру внутренних дел, известно ли ему, что Жученко находится в Шарлоттенбурге и «без всякого сомнения, занимается преступной деятельностью». Зинаида. Буря в стакане воды! (машет рукой) Бурцев. Не преуменьшайте значения этого. Как знать, когда-нибудь, возможно, это обернется против вас… всякое бывает. Зинаида. О чем вы говорите! Мне отменили смертную казнь – мне ли горевать о такой чепухе, как газетные сплетни?! Знаете, а я вам благодарна – вы поступили благородно, я умею это оценить. Слушайте, не угодно ли чаю? Или чего-нибудь покрепче? Эльза! Подайте чаю, и ликера… Бурцев. И какие у вас планы теперь? Зинаида. После всего, что я пережила и передумала, план у меня один: посвятить всю свою жизнь моему дорогому мальчику. Жить ради него. Я и так сильно ему задолжала. Буду жить тихо. Осень моей жизни уже наступила для меня - после горячего лета и весны… Николенька. (вбегает) Мама, я все слышал. Мама, они тебя не убьют?! Она подхватывает его на руки. Они в круге света, Бурцева уже нет. Зинаида. Нет! Мы будем жить! И строить планы! Ездить в морю! Праздновать Рождество с елкой и кучей подарков! Не знаю, правда, на какие средства я буду теперь жить – ведь мой заработок в полиции отныне отменяется… но это мелочи! Что-нибудь придумаем! Зинаида с Николенькой на руках в круге света, кружится от радости. Входит Эльза с подносом, на котором два конверта. Зинаида. Что это? (читает) «Дорогой друг мой Зиночка! Я ходатайствовал о вас перед самим Столыпиным, с просьбой назначить вам пенсию, принимая во внимание вашу преданную службу. Я дал вам характеристику самую лестную, описал, что все эти годы мы работали совместно с вами так, как работали бы с блестящим жандармским офицером, склоняясь перед вашей опытностью, умом, педантичной точностью. Я писал, что вы были для нас всегда «нашей Зиночкой», таким своим, таким домашним человеком в охранной среде; что ваше отношение к руководителям было полно товарищеской приязни – и в то же время вы всегда были источником ценнейших сведений. Надеюсь, он не откажет мне в просьбе обеспечить ваше будущее. Ваш искренний друг Михаил фон Коттен». Николенька! Я же говорила – мы не пропадем! Николенька. Тут еще письмо. Зинаида. О! Это от господина Зубатова… Николенька. А он что пишет? Зинаида. Посмотрим! « Дорогая наша Зиночка… так-так… Не устроиться ли вам официально при департаменте в качестве руководительницы и воспитательницы секретной агентуры?.. Воспитание Николеньки – дело хорошее, но не заскучаете ли вы?» Нет, не заскучаю. У меня есть мой дорогой мальчик, и только он! А что до денег… Надеюсь, Столыпин все же снизойдет к просьбе фон Коттена, ну а если нет… Сцена 5. На сцене в круге света стоит Петр Аркадьевич Столыпин. Столыпин. Я, Петр Аркадьевич Столыпин. Премьер-министр Российской империи, представил государю всеподданнейший доклад от12 октября 1909 года, в котором писал: (читает) «Зинаида Жученко является личностью далеко не заурядною: она одарена прекрасными умственными способностями, хорошо образована, глубоко честна и порядочна, отличается самостоятельным характером и сильной волей, делу политического розыска служила не из корыстных, а из идейных побуждений и фанатически, до самоотвержения, предана престолу… Обладая солидными связями в революционных сферах, Жученко доставляла правительству очень ценные сведения и приносила политическому розыску огромную пользу; так, благодаря названной личности, удалось обнаружить и разгромить целый ряд тайных организаций и предать в руки правосудия многих серьёзных революционных деятелей, а равно своевременно предупредить грандиозные террористические покушения. Признавая таким образом участь Зинаиды Жученко заслуживающей исключительного внимания, поставляю себе повергнуть на монаршее Вашего Императорского Величества благовоззрение ходатайство моё о всемилостивейшем пожаловании Зинаиде Жученко пожизненной пенсии, в размере трёх тысяч шестисот (3 600) рублей в год ". 27 октября 1905 года в Ливадии на подлинном докладе царь положил резолюцию «согласен». Сцена 6. Зинаида сидит за столиком, пишет, затем перечитывает: Зинаида. Ваше высокопревосходительство, приношу Вам свою глубокую благодарность за назначение мне поистине княжеской пенсии. Ваше внимание ко мне даёт мне смелость почтительнейше просить вас обеспечить моего сына Николая частью моей пенсии на случай моей смерти до достижения им совершеннолетия». (Складывает письмо в конверт, надписывает) Генерал-лейтенанту Курлову Павлу Григорьевичу, товарищу министра внутренних дел. В комнату вбегает Николенька, подходит к матери, сидящей за столом, она его обнимает. Входит Бурцев, бросает на них взгляд (они его не замечают, они как бы в другом измерении), затем поворачивается к залу. Бурцев. Я все-таки надеюсь, что следующие четыре года были для Зинаиды счастливыми, и что она беспечно радовалась жизни, любуясь тем, как растет и взрослеет ее мальчик. Потому что в 1913 году началась Первая мировая война. И так как полиция была в курсе, что в Шарлоттенбурге проживает некая русская особа, связанная с русской полицией – ее на всякий случай решили арестовать по подозрению в шпионаже, и следующие четыре года она провела в немецкой тюрьме. Ее выпустили только в 1917 году.