Глава 1 (Финник)

Сегодня Жатва. На площади всегда пахнет одинаково: солью, йодом и страхом. Солнце палит беспощадно, отражаясь от чешуи на прилавках, превращая главную сцену в подиум, где лоты — человеческие жизни. Я стою под слепящими прожекторами Капитолия, привычно расправив плечи. Дистрикт-4 перед моими глазами расстилается как на ладони — наш прибрежный гигант, один из самых обеспеченных в Панеме. Отсюда, сверху, он выглядит почти райским местом: мягкий климат, загорелые лица, опытные мореходы. Но мы не только ловим рыбу и обеспечиваем продовольствием Капитолий, а ещё готовим бойцов. Только я, глядя на ряды Академии, вижу лишь мясо, которое обучили красиво держать нож. Это моя работа. Моя роль — быть золотым стандартом Победителя и помочь им выжить. Одному из них. Прожекторы слепят, но я заставляю себя улыбаться камере. Сегодня площадь разделена на невидимые сектора. Справа — выпускники Академии. Элита. Дети из богатых династий, которые с семи лет спали с трезубцем под подушкой. Они стоят прямо, их подбородки задраны, а в глазах горит фанатичное ожидание. Для них Жатва — это выпускной бал, начало «красивой жизни». Слева — обычные дети из семей потомственных рыбаков и рабочих консервных заводов. Те, чьи родители не смогли оплатить обучение в Академии. Они не умеют эффектно метать ножи и не знают тактики выживания. Они стоят, сбившись в кучи, бледные под своим золотистым загаром, и просто ждут своей участи. Для них победа — это если их имя не назовут. Они — массовка в нашей кровавой гонке за престижем, тихие жертвы, чьи крики тонут в реве триумфа Профи. Рядом с ними дети из приюта, которые отличаются лишь тем, что раз в полгода могут пробиться в Академию по квотам и получить шанс не умереть на Арене. Будто тени той элиты, голодные и злые, которые мечтают о победе как о единственном способе перестать доедать объедки со стола. Я был среди них пять лет назад. Рядом со мной на сцене Пикси Лазурь, наш эскорт, мы вместе будет сопровождать выбранных трибутов в Капитолий. На её голове возвышается парик в форме кораллового рифа, в который вплетены крошечные, живые механические рыбки, лениво шевелящие плавниками. Лицо покрыто белой пудрой, а ресницы заменены тонкими перьями экзотических птиц. Каждый год её наряды всё ярче, и каждый год я ловлю себя на мысли: всё чуднее и чуднее. Чем больше крови проливается на Арене, тем ярче и нелепее становятся их костюмы. Словно они пытаются закрасить этот ужас всеми цветами радуги. Пикси Лазурь подплывает к микрофону. Её движения избыточны, театральны; она напоминает экзотическую птицу, которая по ошибке приземлилась на свалке. Она расправляет свои перьевые ресницы и ослепительно улыбается в камеру, которая зависла в метре от её лица, транслируя каждый её жест на все двенадцать дистриктов. — Жители прекрасного дистрикта номер Четыре! — её голос, усиленный динамиками, рикошетит от стен складов. — Посмотрите на это небо! Посмотрите на этот океан! Сегодня великий день. День, когда мы вспоминаем, из какой тьмы мы вышли, и к какому свету стремимся. Я чувствую, как под шелковой рубашкой по спине ползет липкий пот. Из какой тьмы? Она говорит о Темных временах так, будто это была просто затянувшаяся гроза, а не бойня, превратившая страну в пепелище. — Голодные игры — это не просто состязание, — продолжает Пикси, и её голос дрожит от напускного благоговения. Механические рыбки в её прическе синхронно замирают. — Это наш общий обет. Это символ милосердия Капитолия, который позволил нам искупить ошибки прошлого через доблесть и честь ваших детей. Это высшая жертва ради мира, который мы строим вместе. Каждый трибут — это искра, которая поддерживает огонь нашей цивилизации! Искра, — думаю я, глядя на бледные лица подростков внизу. — Которая сгорит за пятнадцать минут, чтобы толпа в Капитолии могла сделать ставки и заказать еще порцию шампанского. Милосердие. Какое удобное слово для тех, кто держит нож у твоего горла. Я смотрю на свои руки, лежащие на перилах. Они безупречны: чистые ногти, мягкая кожа. Но я всё еще чувствую на них запах крови с той самой Арены, где я стал «искоркой». Сноу называет это искуплением. Я называю это серийным убийством с рекламными паузами. — В этом году Семидесятые игры обещают быть особенными! — Пикси всплескивает руками, и жемчужные браслеты на её запястьях весело звенят. — Юбилейный год не за горами, и ставки растут. Весь Панем ждет нового героя, который встанет в один ряд с нашим несравненным Финником! Она бросает на меня кокетливый взгляд. Я растягиваю губы в улыбке, от которой у меня сводит челюсть. Это моя работа — быть витриной. Быть доказательством того, что Игры — счастливый билет в прекрасную жизнь. Я улыбаюсь публике. Сторона справа внизу ревет, когда слева – тишина. Между жителями сильно чувствуется диссонанс. Для одних Жатва — это шанс. Победитель получает дом в Деревне Победителей, где из крана течет горячая вода, а на столе всегда есть белое мясо и сахар, для других – приговор. Но все они видят во мне идеал, только пустоту за моими глазами не замечает никто. Пикси подходит к мужской чаше. Но прежде чем её рука касается стекла, из строя восемнадцатилетних выходит парень. — Я доброволец! Мир вокруг меня замирает. Моё сердце делает болезненный толчок, но лицо остается непроницаемым. — О, у нас доброволец! Ваше имя? — радостно взвизгивает Пикси — Риан Ярдли. Он поднимается на сцену. У Риана типичная для нашего Дистрикта внешность. Волосы цвета темного песка, выгоревшие на кончиках почти до белизны, которые он обычно зачесывает назад, обнажая высокий лоб. Его глаза — пронзительно-голубые, а во взгляде всегда самоуверенность. Пять лет. Пять лет я пытался огородить его от всего этого. И вот он идет к сцене. Риан пытается играть роль Профи: походка пружинистая, подбородок задран. Он хочет казаться опасным. Но я — профессионал, и вижу правду. Я смотрю на его правую руку. Чуть скованные движения, едва заметная заминка при шаге. Старая травма. В Капитолии на Арене это не просто дефект — это легкая мишень. Ему 18, одна жатва и он был бы свободен. Я хотел, чтобы он остался на причале, распутывал сети, жил своей тихой жизнью среди тех самых «обычных» детей, пока я гнию в Капитолийских шелках. Я думал, что «спас» его, купив ему безопасность ценой собственной жизни и чести. Риан останавливается на сцене рядом со мной. Его глаза встречаются с моими. В них нет благодарности. В них только та самая ярость Профи, которую не смог сломить даже разрыв сухожилий в тринадцать лет. А во мне кипит злость, мне кажется будто меня предали. Он не знает, почему я так часто пропадал в Капитолии «по делам моды». Он не знает, что каждый мой «подарок» приюту был оплачен грязью. Он видит во мне Победителя, который «зажрался», а в Играх — свой флаг на вершине утеса, за который мы когда-то держались вдвоем. Пикси Лазурь сияет, её фальшивый восторг дребезжит в микрофоне: — Какая отвага! Какая преданность Дистрикту!. Я перевожу взгляд со сцены на толпу «обычных» детей — тех, кто не из Академии. В их глазах я вижу странную, болезненную смесь чувств. Для них Риан — безумец. Они смотрят на него с тихим ужасом, не понимая, как можно добровольно шагнуть в пасть к акуле, когда у тебя был шанс просто прожить еще один год, чиня лодки и вдыхая запах моря. В их мире выживание — это победа, а в нашем мире победа — это смерть всего человеческого. Но в то же время в этом ужасе читается немая благодарность. Каждый из них знает: если бы не Риан, сейчас на этой сцене стоял бы кто-то из них. Сын рыбака или простого рабочего на тральщике. Кто-то, кто через неделю стал бы просто строчкой в списке погибших, не успев даже добежать до Рога Изобилия. Я чувствую этот коллективный вздох облегчения, пронесшийся по площади. Он тяжелее, чем шум прибоя. А элита Академии разочарованно поджимает губы. Для них Риан — вор. Сирота-выскочка с искалеченной рукой снова украл их звездный час, их путь к славе и спонсорам. Они смотрят на него с презрением, как на брак, который по ошибке не списали пять лет назад. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Риан... — шепчу я, но мой голос тонет в реве толпы. Риан на меня даже не смотрит. Я чувствую, как в горле застревает ком. — А теперь... наша прекрасная леди! — Пикси перепархивает к другой чаше. Пикси Лазурь замирает у женской чаши. Её пальцы, увенчанные когтями из лазурного акрила, погружаются в ворох бумаги. Секунда тишины, в которой слышен только надрывный крик чайки над портом. Я уже готов к тому, что сейчас из сектора Академии выйдет какая-нибудь натренированная амазонка и выкрикнет заветное: «Я доброволец!». Это протокол. Это шанс для отличниц вырваться в Капитолий. Но вместо этого происходит нечто странное. Тишину разрезает тонкий, дрожащий голос: — Я... я доброволец. Толпа замирает. Я не могу поверить своим глазам, снова звук раздается с левой стороны. Девушка, которая сейчас медленно поднимает руку, точно не выглядит как боец. Издевательство. На вид ей восемнадцать, но она кажется прозрачной, почти невесомой. Её рука дрожит так сильно, что это видно даже мне со сцены, но взгляд прикован к одной точке в толпе. Я прослеживаю за её глазами. Там, среди серых рабочих роб, стоит какая-то семья. Высокий, неопрятный мужчина с жесткой щетиной не обнимает женщину рядом с собой. Он стоит прямо и едва заметно, почти официально, кивает девушке. В этом жесте нет тепла — только суровое одобрение. Женщина рядом с ним, с лицом цвета пепла, прижимает к себе маленького кучерявого мальчика. Малыш, которому на вид не больше четырех лет, радостно машет рукой в сторону сцены, принимая всё за яркое представление. А чуть впереди — две девочки-близняшки лет десяти. Рыжеволосые, как и сама девчонка - доброволец. Одна из них смотрит на сцену с надменным, почти взрослым вызовом. Вторая, её точное отражение, просто рыдает, уткнувшись в плечо сестры. Девушка сглатывает и неуверенной, почти спотыкающейся походкой идет к сцене. Она заставляет себя идти к сцене твердой походкой, чеканя шаг, как настоящий профи. Её лицо застывает, превращаясь в маску сурового спокойствия, которую здесь учат носить с детства. Для толпы, для камер, для Пикси Лазурь. Я смотрю на её руки, опущенные вдоль туловища. Они мелко, непрерывно дрожат. И я вижу, как бешено бьется жилка на её шее, выдавая страх, который не спрятать под выученной гордостью. Она пытается играть роль, которую ей навязал дистрикт, но я чувствую вкус её ужаса на своем языке. Она поднимается на подиум и встает рядом с Рианом. Он выглядит как скала, она — как тростинка, которую заботливо покрасили под сталь. — Ну что за чудесная пара! — Пикси сияет, вставая между ними. — Сила и грация нашего Океана! Финник, посмотри, какие сокровища мы везем в Капитолий в этом году! Я делаю шаг вперед, чтобы пожать им руки, как того требует протокол. Сначала Риан. Его ладонь сухая и жесткая. Он сжимает мои пальцы слишком сильно, транслируя свою уверенность. «Да, я готов, Фин», — говорят его глаза, смотря на меня немного свысока. Затем я поворачиваюсь к ней. — Энни, — произношу я. Её ладонь холодная как лед. Когда мои пальцы касаются её кожи, я чувствую, как её дрожь передается мне, словно электрический разряд. Она смотрит прямо перед собой, в пустоту, стараясь не выдать своей слабости. Я чувствую глухую, ноющую жалость. И внезапное, острое, как нож, желание загородить её собой от объективов камер. Она пытается выглядеть уверенней, но я вижу в ней лишь еще одну жертву, которую мне придется скармливать Панему по кусочкам. — Спокойно, — едва слышно шепчу я, так, чтобы микрофоны не поймали звук. Она не отвечает, но я вижу, как её зрачки на мгновение расширяются. Пикси Лазурь берет нас всех за руки и вскидывает их вверх под восторженный рев толпы. Гимн Панема начинает греметь из динамиков, перекрывая шум прибоя. Я стою между добровольцем, который жаждет крови, и девушкой, которая изо всех сил пытается не рассыпаться в пыль. Жатва окончена. И впервые за три года в роли ментора я чувствую что-то странное, будто этот раунд я могу не пережить. Не физически — а здесь, внутри, где под жемчужной рубашкой еще теплится что-то живое. Примечание: Пикси Лазурь https://pin.it/5B0uSJSak