Глава 2 ( Финник)

Здание Юстиции Четвертого дистрикта пахнет сырым камнем и старой бумагой. Это место, где официально обрываются жизни. Пока Риана и Энни развели по разным комнатам для прощания, у меня есть десять минут, чтобы перестать улыбаться. Я стою в узком коридоре, прислонившись затылком к холодной стене. Мои пальцы всё еще помнят ледяную ладонь Энни. Она пыталась быть сильной, но этот холод... он будто шел из самой глубины. Зачем она решилась на этот шаг? Рядом раздается мягкий, шаркающий звук шагов, который отвлёк меня от мыслей. Мне не нужно оборачиваться, чтобы узнать этот шаг — тяжелый, но удивительно уверенный. Мэгз. Для всего мира сейчас она — безобидная старушка, которая вяжет рыболовные сети и молчит, потому что возраст отнял у неё внятную речь. Но для меня она — единственный человек, которому я доверяю больше, чем самому себе. Она заменила мне мать, которой у меня никогда не было. Мэгз кладет свою мозолистую ладонь на моё предплечье. Её пальцы быстро взлетают, сплетаясь в сложные жесты — наш личный шифр. — Мэгз, — выдыхаю я, опуская голову. — Опять. Снова двое детей, которых я должен отправить в пекло. Два добровольца. Только один слишком самоуверен, а вторая, похоже, не понимает, где она находится и хочет просто раствориться. Прекрасный набор для бойни, правда? Она легонько сжимает мою руку. В её глазах, выцветших, как старая парусина, столько понимания, что мне на секунду хочется закричать. Пять лет назад, когда я сам был напуганным мальчишкой с трезубцем, Мэгз была моим ментором. Она не учила меня бить в сердце — этому меня научили в Академии. Она учила меня, как не дать сердцу превратиться в камень. Она — фундамент, на котором стоит вся моя выдержка. Без неё я бы сломался еще в свои четырнадцать. Мэгз достает из кармана кофты небольшую фенечку, сплетенную из суровой бечевки. Одними пальцами она ловко завязывает на ней сложный узел — «двойной рыбацкий». Затем протягивает её мне. — Узлы, Финник... — проскрипела она, глядя мне прямо в душу. — Узлы держат сеть. Если один порвется — вся рыба уйдет. Я взял веревку. Этот узел невозможно развязать, не разрезав нить. Это не просто украшение, это оберег. Мой якорь. — Ты про Энни? — спросил я тихо. — Она слишком хрупкая для этого, Мэгз. Она разобьется в первый же день. Мэгз покачала головой и указала пальцем сначала на мое сердце, а потом на окно, в сторону тренировочного центра. — Сила — это не только мышцы, — её губы тронула слабая улыбка. — Иногда побеждает тот, кто умеет ждать в засаде, пока буря утихнет. Твой совет им? Я вздохнул, чувствуя, как её спокойствие медленно передается мне. — Риан пойдет напролом. Он — мой друг, и я боюсь за него. А Энни... у нее нет шансов. Мэгз похлопала меня по щеке, её пальцы пахли солью и сушеными травами. — Будь их якорем, Финник. Она повернулась и так же тихо вышла. Я остался один на один с узлом в руках. Мэгз никогда не ошибалась. Она выжила в Играх не потому, что была самой сильной, а потому, что знала цену терпению, была хитрой и умела грамотно оценить обстановку. Глядя на этот узел, я понял: мой долг — не просто вытащить победителя. Мой долг — сделать так, чтобы по возвращении домой он или она могли смотреть в зеркало и не видеть там эхо Арены. Я стою в коридоре между двумя дверями. Слева — ад: крики ребенка, всхлипы. Справа — тишина, от которой закладывает уши. Дверь Риана открывается первой. Он выходит не как человек, только что попрощавшийся с близкими, а как хищник. Его лицо застыло, на скулах ходят желваки. Он даже не смотрит на миротворцев. Он смотрит на меня — в упор, с вызовом. Риан захлопывает дверь пустой комнаты так, что штукатурка сыплется с потолка. — Никого? — спрашиваю я, хотя и так знаю ответ. В деле трибута напротив его имени — жирный прочерк. — А на что мне смотреть, Одэйр? — Риан поправляет куртку, скрывая дрожь в пальцах. Только благодаря своему профессиональному опыту, я заметил это. Он нервничает. — На стены? Или на старого Брана, который и так всё сказал мне вчера в мастерской? Я помню Брана. Хмурый старик, единственный, кто не отвернулся от Риана, когда тот стал «бракованным» пять лет назад. — Он передал тебе что-нибудь? — интересуюсь я, пытаясь нащупать ниточку, за которую можно вытянуть Риана из его ярости. Риан лезет в карман и на мгновение вытаскивает маленькую, грубо выструганную фигурку из плавника. Акула. Без глаз, без чешуи — просто хищный изгиб дерева, гладкий от долгого прикосновения пальцев. — Сказал, чтобы я не забывал, кто в океане хозяин, — Риан криво усмехается и прячет оберег обратно. — У Энни там целый сопливый сериал с мелкими и алкашом-отцом, а у меня — кусок деревяшки. Знаешь, Финник, мне так даже проще. Когда в сердце пусто, туда влезает больше холодной злости. А злость — это отличное топливо для Арены. Он проходит мимо меня, задевая плечом. — Не пытайся меня жалеть, — бросает он через плечо. — Лучше проверь, не захлебнулась ли там наша рыбка своими слезами. Я смотрю ему в спину. Риан выстроил вокруг себя крепость из цинизма. Но я-то знаю: на Арене самая острая злость может дать осечку. А вот за что будет держаться он, когда его крепость рухнет? Я думаю об Энни, и мой мозг уже работает в режиме калькулятора: «Семья у неё большая, это хорошо для картинки, спонсоры любят трагичные истории...» Но когда дверь комнаты прощания распахивается, мой внутренний расчетный центр натыкается на глухую стену. Первым вылетает её отец Калеб. От него за метр разит перегаром. Он не оборачивается, просто идет прочь, чеканя шаг, словно это не его дочь сейчас отправляют на бойню. Следом за ним выскальзывает мать — серая, безжизненная, она прижимает к себе двух рыдающих девчонок. Я заглядываю в досье, её зовут Грейс. И тут раздается этот крик. — Энни! Энни-и-и! Белый шлем миротворца перегораживает дверной проем. Я вижу только маленькие, отчаянно тянущиеся к ней руки. Мальчишка. Совсем крохотный. Его пальцы вцепляются в белую броню, он орет так, будто из него живьем вырывают хребет. — Назад! — рычит миротворец и грубо отшвыривает ребенка к матери. Грейс подхватывает его, зажимает рот ладонью, и они почти бегом исчезают в конце коридора. В дверях появляется она. Энни. Она стоит на пороге, застывшая, как соляной столп. Её лицо белее мела, а взгляд... Боги, я видел этот взгляд сотни раз на Арене. Так смотрят те, кто уже переступил черту. Я делаю шаг вперед, натягивая на лицо свою привычную «золотую» улыбку наставника. — Ну всё, Энни, — мой голос звучит бодро, профессионально, почти тошнотворно. — Пора. Поезд не ждет, а Пикси Лазурь уже извелась, выбирая тебе десерт. Она не отвечает. Она вообще меня не видит. Она смотрит куда-то сквозь меня, туда, где только что исчез её младший брат. Я подхожу ближе, собираясь взять её под локоть, и мой взгляд падает на её платье. Простое, выцветшее, дешевое... и прямо на уровне бедра — четкий, грязный отпечаток маленькой детской ладошки. Пять пальцев, вцепившихся в ткань так сильно, что остались заломы. В этот момент мой «контрол-фрик» внутри затыкается. Весь этот бред про тактику и спонсоров застревает в горле комом. Я вижу этот отпечаток — единственное, что осталось у неё от дома, — и чувствую, как у меня самого под ребрами начинает подозрительно ныть. — Энни, — я понижаю голос, и на этот раз в нем нет ни грамма напускной фальши. — Идем. Просто переставь одну ногу. Потом вторую. Она медленно переводит взгляд на меня. Её глаза огромные, пустые, и в них плещется такая бездна, что мне хочется отшатнуться. От неё едва уловимо пахнет чем-то из моего детства… перезрелым диким абрикосом — тем самым, что осыпается в пыль в садах на окраине дистрикта. Этот теплый, согретый солнцем запах кажется почти неуместным здесь, среди вони перегара и холодного пороха миротворцев. Я осторожно кладу руку ей на плечо, стараясь не задеть тот самый след ладошки на платье. — Я здесь. Слышишь? Я тебя не оставлю. Она делает первый шаг. Механически. Мёртво. А я иду рядом и думаю о том, что она совершила огромную ошибку. У этой девочки только что отобрали единственное, ради чего стоит дышать. И теперь я должен стать тем, кто научит её убивать, чтобы она когда-нибудь снова смогла обнять того мальчишку. — Идем, — шепчу я, уводя её к поезду. — В вагоне есть вода. И там никто не будет на тебя смотреть. Я вру ей. На неё будет смотреть весь Панем. Но прямо сейчас я готов перегрызть глотку любому, кто осмелится подойти к ней ближе, чем на фут. Энни не плачет. Она смотрит строго перед собой, её губы беззвучно шевелятся — она словно считает шаги. Один, два, три... прочь от дома. Прочь от жизни. Мы выходим на перрон. Я снова Финник Одэйр. Я снова улыбаюсь, демонстрируя всему Панему свои идеальные зубы. И только Мэгз, ковыляющая позади и шепеляво бормочущая что-то себе под нос, знает, что под моей шелковой рубашкой бьется сердце, которое уже давно превратилось в камень, чтобы не расколоться от боли. Примечание: Риан и Финник https://pin.it/7oCSKO1uW Энни Креста https://pin.it/1ZWphPzjG