Глава 31 (Энни)

Я стою перед зеркалом, и отражение кажется мне чужим. На мне моё лучшее платье — я берегла его для особенного случая, которого, как я думала, в Панеме не бывает. Это платье цвета обожжённой глины, из плотного льна, с пышной юбкой, которая, я знаю, будет красиво развеваться на ветру. Я дополнила образ кремовой блузой с пышными рукавами-фонариками, украшенными мелким цветочным узором. Тонкий кожаный ремешок с латунной пряжкой подчеркивает талию, а на ногах — удобные коричневые балетки со шнуровкой вокруг щиколотки. Я старательно укладываю челку, которая теперь скрывает шрамы на лбу, а распущенные волосы перехватываю лентой в тон платью. Но даже в этом наряде, я чувствую себя самозванкой. Как я могу привлечь внимание Финника Одэйра? Самого желанного мужчины Капитолия? Того, чья улыбка стоит целое состояние, а взгляд заставляет элиту Панема забывать о приличиях? Рядом с его безупречной, сияющей харизмой я — всего лишь блеклая, сломанная ракушка, которую выбросило на берег штормом, который он, Финник, пытался остановить. Делаю глубокий вдох и спускаюсь по лестнице. Моё сердце колотится в ребра, как пойманная птица. Я готова к тому, что он посмотрит на меня вежливым, но отстраненным взглядом ментора, или, что еще хуже, с той жалостью, которую я ненавижу больше всего. Но когда я оказываюсь в холле, Финник не сводит с меня глаз. Он стоит у окна, и солнечный свет, пробивающийся сквозь туман Четвертого дистрикта, золотит его волосы. Его взгляд скользит по моему платью, по волосам, по лицу... И в этом взгляде нет ни жалости, ни отстраненности. В нем — чистое, неприкрытое восхищение. Такое, какое я видела у него только один раз — когда он смотрел на меня в студии, до того, как Цезарь начал задавать свои вопросы. Я чувствую, как румянец заливает мои щеки. Это так приятно... и так пугающе. Быстро оглядываю гостиную. Пусто. Грейс и детей нет. Но моё внимание привлекает другое. — Где кофейный столик? — спрашиваю я, недоуменно хмурясь. — Я готова поклясться, что вчера он был тут. Тот, который с латунными ножками... Я смотрю на пустое место на ковре. Моя память — это поле битвы, где многие участки выжжены дотла, но я помню этот столик. Он был символом этого нового, фальшивого уюта, который Капитолий навязывает нам. Финник на мгновение замирает, и в его глазах мелькает какая-то тень. Но тут же на его лице появляется уверенная улыбка. — Наверное, Грейс решила сделать перестановку. Сказала, что в этом углу он мешает... — Наверное... — я пожимаю плечами, хотя внутри скребет какое-то смутное беспокойство. Если моя память начинает играть со мной в такие игры, значит, я действительно схожу с ума быстрее, чем думала. Мы выходим из дома, оставляя позади тишину пустых комнат. И этот день становится идеальным. Мы идем к океану. Настоящему, дикому, шумному. Финник идет рядом, и я снова чувствую ту лёгкую, трепетную неловкость и смущение, которые всегда испытывала рядом с ним. Я влюблена в него с тех самых пор, как он, мальчишка из нашего дистрикта, вызвался добровольцем на 65-е Игры. Я смотрела на него через экран, затаив дыхание, и знала, что этот трезубец в его руках — не просто оружие, а символ надежды. Я сказала ему об этом еще тогда, когда мы были в тренировочном центре. Это было такое ненавязчивое, почти случайное признание, потому что я думала, что умру через несколько дней, и мне нечего было терять. Очень надеюсь, что он не придал этому значение. Ещё тот поцелуй в поезде… Это было так глупо. А был ли он вообще? В последнее время я всё путаю, сны смешались с реальностью. Пока никак не могу найти тот маячок, который помог бы мне найти связь с реальностью и зацепиться за неё. Вот он идет рядом, а я чувствую себя той самой испуганной девочкой, которая не верит своему счастью. — Знаешь, — я слегка толкаю его плечом, — ты сейчас такой серьезный, что даже чайки боятся пролетать мимо. Я помню, как Риан однажды пытался изобразить твою «победоносную улыбку» после того, как ты выиграл свои Игры. Финник замирает, и на его лице проступает тень искреннего удивления. — Риан? Изображал меня? — Да! Это было у Барни на пристани. Он нацепил на голову ведро вместо короны, взял сломанное весло вместо трезубца и пытался подмигивать всем проходящим мимо торговкам рыбой. В итоге он так увлекся, что запутался в собственных ногах и рухнул прямо в чан с потрохами. Барни потом неделю не мог выветрить этот запах из его волос, а Риан всё равно гордо заявлял, что «ради искусства нужно страдать». Я начинаю смеяться, вспоминая это, и, к моему облегчению, заставляю его смеяться в ответ. Сначала это просто короткий смешок, но затем Финник хохочет во весь голос — открыто, до слез в глазах. Этот звук кажется почти чужеродным в тишине пустого берега. Но смех быстро затихает, оставляя после себя горькое послевкусие. Финник резко останавливается и смотрит на меня. Веселье в его глазах сменяется чем-то острым и колючим. — Он никогда не рассказывал мне о тебе, Энни, — тихо говорит он. — После моих Игр я... я отдалился. Я не знал, что он проводил время с тобой. Он делает шаг ко мне, сокращая расстояние. Между нами только шум волн. — Скажи мне... он любил тебя? Между вами было что-то большее, чем просто общая работа у Барни? Я смотрю на его сжатые кулаки и понимаю: он ищет не правду, он ищет причину для собственной боли. — Риан был моим другом, Финник. На берегу он был тем, кто приносил мне яблоки и учил не бояться грозы. А на Арене... на Арене он стал мне братом. Я кладу руку ему на грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце под тонким хлопком рубашки. Ветер с залива пробирает до костей, а взгляд Финника кажется еще более колючим, чем брызги прибоя. — Почему ты спрашиваешь об этом сейчас, Финник? — мой голос звучит резче, чем я планировала. — К чему эти вопросы о Риане? Тебе нужно знать, насколько сильно я «повреждена» этой потерей, чтобы было удобнее заполнять отчеты для Капитолия? Финник вздрагивает, словно я ударила его наотмашь. Он открывает рот, чтобы возразить, но я не даю ему вставить ни слова. — Тебе обидно, что у него была жизнь, в которой не было тебя? Или ты боишься, что я любила его больше, чем... — я осекаюсь, не решаясь произнести «чем тебя», и меняю курс. — Что я любила его больше, чем положено? О чем ты на самом деле беспокоишься: о моем сердце или о том, как наши «отношения» будут выглядеть под софитами Сноу? Финник делает глубокий вдох, его плечи опускаются. Маска окончательно трескается. — Я не пишу отчеты, Энни, — тихо, почти надломлено говорит он. — И я не ищу повода. Просто... Риан был единственным, кто знал меня настоящим. Мальчишкой из приюта, у которого не было ничего, кроме дырявых сетей и мечты о море. А ты — единственная, кто был с ним рядом в эти годы. Я просто пытаюсь понять, осталась ли в этом мире хоть одна правда, которая не принадлежит Сноу. Я вижу, как его плечи медленно опускаются. Тишина между нами становится слишком тяжелой, почти удушающей. Нужно это прекратить. Прямо сейчас. Я не хочу, чтобы он смотрел на меня так. Хмыкаю и картинно закатываю глаза, глядя на его безупречную бежевую рубашку, которая уже успела промокнуть под соленой моросью. — Ладно, Одэйр, хватит изображать трагического героя из капитолийских пьес. Тебе не идет эта складка между бровей. Где твои ямочки? Знаешь, Риан как-то сказал, что если ты когда-нибудь вернёшься в дистрикт насовсем, Барни заставит тебя чистить днища баркасов от ракушек. Он даже подготовил для тебя специальный «костюм» — старый дырявый гидрокостюм, который на три размера меньше. Сказал, что в нем твои «легендарные мускулы» будут смотреться особенно комично, когда ты застрянешь в нем, как тунец в консервной банке. Финник замирает на полуслове, его брови ползут вверх. Представив себя, затянутого в резину не по размеру и скребущего ржавое днище под улюлюканье старого Барни, он не выдерживает. Из груди вырывается настоящий, живой хохот. Вокруг глаз появляются те самые милые «гусиные лапки», взгляд теплеет, и он буквально светитесь изнутри. Он запрокидывает голову, и я вижу, как в его глазах наконец-то отражается не Капитолий, а наше небо. — Гидрокостюм? — переспрашивает он сквозь смех. — Барни серьезно это планировал? — О да, он даже хранит его в подсобке. Так что не надейся, что твои медали и трезубцы спасут тебя от чешуи и дегтя, когда мы дойдем до причала. Финник качает головой, вытирая выступившие от смеха слезы. Напряжение, которое искрило между нами секунду назад, исчезает, смытое этой простой, грубой шуткой о нашем общем доме. — Пойдем уже, — он легонько подталкивает меня вперед, и на этот раз его улыбка не кажется маской. Надеюсь ему комфортно со мной. Я снова рассказываю ему нелепые истории о Барни и его шхуне, о том, как я однажды пыталась научить детей бальным танцам, о чайках, которые воруют вяленую рыбу. Его харизма, уверенность и вежливость со всеми, кого мы встречаем, действуют на людей как магнит. От него веет этой невероятной, солнечной энергией. Плотники, торговцы, рыбаки — все смотрят на него с восхищением. Он платит за уличную еду больше, чем нужно, отшучиваясь, что это «процент за то, чтобы и у вас было прекрасное настроение в этот день». Но на меня смотрят с осторожностью. Я это чувствую. В их взглядах читается немой вопрос: «Она в порядке? Не начнет ли она кричать?» Они помнят, как я вела себя после победы в Капитолии, и они боятся. Я — сломанный экспонат в их коллекции «победителей Голодных Игр». Финник идет рядом со мной, не замечая этих взглядов. Мы собираем самые красивые ракушки, выброшенные прибоем. Непринужденно болтаем о море, о погоде, о Мэгз... Забыв про Игры. Забыв про Сноу. Сегодня у нас есть этот день. Наш идеальный, невозможный день на берегу океана. Солнце клонится к горизонту, окрашивая небо в тревожные оттенки спелого персика и индиго. Я чувствую его присутствие кожей, каждым волоском на руках. Нас провожают взглядами. Я постоянно одергиваю себя, заставляя держать дистанцию. Никаких прикосновений. Мы — ментор и его подопечная. Победитель и его наставник. Капитолийский проект, который случайно оказался в одном кадре. То, что бушует у меня внутри, — эта смесь обожания, страха и нежности — должно оставаться за запертыми дверями моего сознания. Вечерний воздух становится прохладным, и я плотнее кутаюсь в свои рукава-фонарики. Мы подходим к небольшой площади, когда до нас доносятся звуки скрипки и резкий, ритмичный стук каблуков. Музыка льется из распахнутых дверей кабака «Соленая чешуя», что примостился у самого края рыбацкого квартала. — Давай зайдем? — предлагаю я, и мой голос звучит непривычно звонко. Финник хмурится, глядя на темнеющее небо. — Энни, уже поздно. Тебе пора домой. Грейс будет волноваться. Но я чувствую такую невозможную, хрупкую легкость в душе, что мне кажется — стоит остановиться, и она испарится, оставив меня наедине с тенями в пустом доме. — Пожалуйста, Финник. Всего на полчаса. Я не хочу, чтобы этот день заканчивался. Он вздыхает, но я вижу, как смягчается его взгляд. Он поддается моему порыву. Внутри кабака душно, пахнет элем, жареной рыбой и потом, но атмосфера наэлектризована радостью. Люди празднуют. Игры закончились. Жатва прошла. Еще один год они могут смотреть на своих детей, не высчитывая шансы на их смерть. Как только мы переступаем порог, музыка на мгновение обрывается, а затем пространство взрывается аплодисментами. Я замираю, ослепленная этим внезапным признанием. Это странно и до боли приятно. Но за триумфом сразу приходит горечь. Снова вспоминаю Риана... его смех, его руки, которые больше никогда не коснутся моих. Вспоминаю остальных трибутов, чьи голоса навсегда заглушил рев трибун Капитолия. Они больше никогда не услышат музыки. — Ты достойна этого, — внезапно я чувствую горячее дыхание Финника у самой шеи. Он подошёл сзади, почти касаясь меня, но сохраняя ту призрачную границу, которую диктует приличие. — Забудь обо всем хотя бы на этот вечер, Энни. Расслабься. Нам протягивают кружки с чем-то мутным и сильно пахнущим травами. Я никогда не пробовала алкоголь, но сегодня мне хочется рискнуть. Хочется сжечь остатки страха этим сомнительным пойлом. — Это «Морской черт», — парень за стойкой, щерив щербатую улыбку, придвигает ко мне кружку с мутной, пузырящейся жидкостью, от которой исходит резкий запах хвои и чего-то забродившего. — Первач, который выбьет из головы даже мысли о налогах. Я с любопытством тянусь к кружке. Финник тут же перехватывает мою руку, его пальцы — теплое, но настойчивое кольцо на моем запястье. — Энни, не стоит. Поверь мне на слово: это не то, что тебе сейчас нужно. От этой дряни на утро голова раскалывается так, будто по ней проехался поезд. Тебе и так несладко, не добавляй себе новых галлюцинаций. Я перевожу на него взгляд. Внутри меня вдруг просыпается какое-то детское, упрямое озорство — то самое, которое я почти забыла за время Игр. Я чуть наклоняю голову набок и вскидываю брови. — Финник, — говорю я нарочито серьезно, хотя в уголках губ прячется улыбка. — Послушай. Я выжила на Голодных играх. Ты правда думаешь, что я не справлюсь с каким-то «Морским чертом»? Я победительница, в конце концов. У меня должен быть иммунитет к опасностям. Он на мгновение лишается дара речи, его рот забавно приоткрывается. Он явно не ожидал от меня такого вызова. —Энни… — Спорим? — я подмигиваю ему, решительно забираю кружку и делаю приличный глоток. Мир замирает. В следующую секунду мне кажется, что я проглотила стаю живых медуз, которые решили устроить пожар прямо у меня в горле. Глаза мгновенно наполняются слезами, дыхание перехватывает, а лицо само собой кривится в такую гримасу, которую Цезарь Фликерман точно не захотел бы транслировать на всю страну. — Фу! — выдавливаю я, когда ко мне возвращается способность дышать. — Ой, мамочки... отвратительно! Ну и гадость! Это что, яд для корабельных червей? У меня язык онемел! Я начинаю отчаянно махать ладонью перед ртом, пытаясь охладить «пожар», и выгляжу при этом, должно быть, совершенно нелепо. Финник заходится в смехе. Искреннем хохоте. Он прикрывает глаза рукой, и я вижу, как подрагивают его плечи. — Я же... я же предупреждал! — выдавливает он сквозь смех. — Ты видела бы свое лицо! «Я победительница», «у меня иммунитет» ... Энни, ты просто чудо. — Перестань смеяться! — я толкаю его в плечо, хотя сама уже начинаю хихикать, чувствуя, как по телу разливается странное, щекочущее тепло. — Это несправедливо. — Ну что, «чемпионка», повторим? — отсмеявшись, Финник вытирает слезу в уголке глаза и смотрит на меня так тепло, что я на секунду забываю про жжение в горле. — Ни за что! — я отодвигаю кружку подальше. — Больше никакого «черта». Лучше пойдем танцевать, пока я еще чувствую свои ноги. Музыка сменяется быстрым, прыгучим мотивом. Это наш местный танец: сначала все кружатся в вприпрыжку, образуя кольцо, а затем партнеры меняются по сигналу скрипки. Меня тут же выхватывает из толпы какой-то молодой рыбак. Мир начинает вращаться: лица, огни, топот ног. Финник тоже вступает в круг. Он двигается с той естественной грацией, которая заставляет всех вокруг казаться неуклюжими. Каждый раз, когда музыкальный такт меняется, я оказываюсь в новых руках, но мой взгляд неотрывно следит за его бежевой рубашкой в толпе. И вот, скрипка берет высокую ноту, круг разрывается, и я влетаю прямо в его объятия. Мир будто замирает. Шум кабака, крики, запах эля — всё исчезает. Остаёмся только мы. Его руки на моей талии чувствуются сквозь тонкий лен платья, а мои ладони лежат на его плечах, ощущая тепло хлопковой ткани. Между нами искрит так сильно, что мне кажется, окружающие должны это заметить. У меня кружится голова. От этого странного напитка? Или от того, как близко сейчас его лицо? Его глаза смотрят на меня так, будто в этом помещении больше никого нет. — Нам пора, — шепчу я, едва переводя дыхание. — Пойдем домой, Финник. Я не знаю, что случится, если мы останемся здесь еще на одну минуту. Но я точно знаю, что этот танец я буду помнить до конца своих дней. Примечание: Энни и Финник на пляже https://pin.it/3bt2y6FVH В кабаке https://pin.it/77ZOnpqyF