Глава 32 (Финник)

Это был прекрасный вечер. Возможно, первый по-настоящему живой вечер за те годы, что я провел в шкуре Финника Одэйра. Да, я влюблен в неё. Я чувствую в ней свою родственную душу — человека, который видит меня настоящего сквозь весь этот капитолийский блеск. Как же здорово, оказывается, улыбаться не фальшивой, отрепетированной улыбкой, а искренней. С ней не нужно играть роль, не нужно флиртовать или торговать обаянием. Можно просто быть собой. И наслаждаться моментом. Я так хотел сегодня признаться ей. Слова буквально жгли мне язык, когда мы стояли в полумраке кабака, но страх оказался сильнее. Я боюсь, что она откажет. Боюсь, что её признание на балконе было лишь мимолётным увлечением, продиктованным близостью смерти. А тот поцелуй в поезде? Возможно, это был просто отчаянный шаг, попытка забыться, уцепиться за что-то живое после ужасов Игр. Ведь утром она даже не захотела об этом говорить. Просто закрыла дверь. Но еще больше я боюсь, что она ответит взаимностью. Я не могу ничего ей дать. Нам не позволят быть вместе. Нашими жизнями распоряжается Капитолий, а Сноу управляет нами, как марионетками на тонких золотых нитях. Я сломлен внутри и пуст. Каждый раз, возвращаясь из Капитолия, чувствую себя грязным, и эта грязь — то, от чего я хочу её защитить. Я пытаюсь оттолкнуть от себя всех, кто мне дорог, чтобы Сноу не смог использовать их, чтобы наказать меня. Мэгз говорит слушать сердце. Моё сердце не просто шепчет — оно кричит о любви. Но разум... разум понимает, что это шаг в пропасть. И если упаду, я утяну её за собой. Возвращаюсь в свой пустой особняк и валюсь на кровать, не раздеваясь. Усталость и тревога берут своё, и я забываюсь в тяжелом, прерывистом сне, где море пахнет кровью и розами. Меня вырывает из забытья громкий, неистовый стук в дверь. — Финник! Финник, открой! Я вскакиваю, едва соображая, где нахожусь. В голове еще шумят крики Арены. Я распахиваю массивную дубовую дверь, и в лицо мне ударяет холодный утренний воздух. На пороге стоит Грейс. Её лицо белее мела, волосы растрепаны, а руки судорожно сжимают ворот ночной рубашки, наброшенной под плащ. — Энни... — выдыхает она, и её голос срывается на хрип. — Энни пропала. Постель пуста, её нигде нет. Финник, помоги! Сон слетает с меня мгновенно. Мир сужается до одной точки — пустой комнаты в доме напротив... — Что случилось? — я перехватываю Грейс за плечи, пытаясь удержать её на месте. — Снова припадок? Она что-то говорила? Грейс качает головой, и по её щекам катятся слезы, оставляя дорожки на бледной коже. — В том-то и дело, что ничего! Всё было на удивление хорошо. Она пришла такая счастливая, такая... нормальная. Финник, она была похожа на прежнюю Энни. Она поиграла с ребятами, помогла мне прибраться и уложить детей спать. Дома было так спокойно, я впервые за долгое время поверила, что всё налаживается. Она всхлипывает, глядя на меня с отчаянием. — Ты сказал мне следить за ней, я следила! Она ушла в свою комнату около десяти, я видела, как она легла. Я тоже легла, но ночью проснулась. Материнское сердце не обманешь... Поднялась — тишина. Заглянула к ней, а постель пуста. Окно закрыто, ничего не разбито, ничего не тронуто. Она будто просто испарилась. Я судорожно пытаюсь сообразить, что могло произойти. В голове мелькают кадры: миротворцы, советница Сноу, тихий похититель в белом шлеме... Но нет. Если бы это был Капитолий, они бы не стали действовать так изящно. Они любят шум, любят ломать двери и демонстрировать власть. Да и Грейс бы точно услышала борьбу. Значит, она ушла сама. Но куда? В темноте, в дистрикте, где после комендантского часа по улицам ходят патрули? — Куда она могла уйти? — я почти кричу, теряя терпение. — У неё есть любимое место? Куда она сбегала раньше, когда ей было плохо? Грейс замирает, и её лицо становится пугающе растерянным. Она смотрит сквозь меня, и я с ужасом понимаю: она ничего не знает о своей дочери. Все эти годы она была слишком занята выживанием, младшими детьми и мужем-тираном, чтобы замечать Энни. Для неё Энни была просто удобной функцией, которая теперь сломалась. — Я... я не знаю, — шепчет она. — Она всегда была сама по себе. — Так, ладно, — я заставляю себя говорить спокойно, хотя внутри всё клокочет от страха. — Возвращайтесь домой. Будьте с детьми. Панику не поднимайте, не привлекайте внимание миротворцев. Я думаю, я знаю, где она. Я не жду её ответа. Накинув куртку прямо на рубашку, я вылетаю из дома. У меня в голове только один вариант. Только одно место, которое всё ещё пахнет настоящей Энни, а не каменной пылью Деревни Победителей. Океан. Её старый дом у самой кромки прилива, который теперь стоит заброшенным. Если она ищет тишины, она найдет её только там, где шум волн заглушает голоса в голове. Я бегу по пустым улицам, прижимаясь к теням домов. Каждый патруль миротворцев сейчас — смертельная угроза, но мне плевать. Я просто надеюсь, что она там. ****************************** Я оказался прав. Моё предчувствие, этот тонкий внутренний компас, который всегда безошибочно указывает на неё, не подвел. Дом её семьи, некогда аккуратный и уютный, стоял заброшенным, утопая в буйных зарослях дикого, засоленного ветра. В предрассветных сумерках он казался потрепанным старым кораблем, выброшенным на берег и забытым всеми, кроме моря. Штукатурка осыпалась, обнажая темное, пропитанное солью дерево стен, а сад похож на хаос из полевых цветов, которые выглядят так ярко, но сейчас казались тусклыми и серыми в утреннем тумане. Она сидела на берегу, у самой кромки прибоя, на холодной, мокрой гальке. На ней была только легкая пижама, и шаль, наброшенная на плечи, едва защищала от пронзительного морского ветра. Энни смотрела на океан, и в её позе было столько растерянности, столько беззащитности, что моё сердце сжалось от боли. На её щеках блестели мокрые дорожки от слез, смешанные с брызгами соли. Я не хотел пугать её. Знал, как легко разрушить этот хрупкий мир, в котором она сейчас находилась. Поэтому намеренно шел громко, позволяя гальке с хрустом перекатываться под моими ботинками. Но она всё равно вздрогнула, когда я подошел ближе. Её плечи судорожно дернулись, и она резко обернулась. — Энни? Энни, это я. Финник. — Я замер в нескольких шагах, стараясь говорить максимально спокойно. — Ты узнаешь меня? Она долго смотрела на меня, и в её взгляде блуждала какая-то тень. Словно она пыталась сопоставить моё лицо с образом, который сейчас живет в её голове. Наконец, тень рассеялась, и уголки её губ чуть приподнялись. — Да, — её голос прозвучал тихо, почти шепотом. — Я рада, что ты пришел, Финник. Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как часть напряжения отпускает. Она здесь. Она узнает меня. — Почему ты ушла из дома, Энни? — спросил я, осторожно делая шаг к ней. — Ты всех нас напугала. Твоя мама ищет тебя. Ты помнишь про комендантский час? Миротворцы повсюду. Она горько усмехнулась, и этот звук полоснул меня по нервам. В её взгляде мелькнула та самая желчь, которую я слышал на перроне. — Их здесь не бывает. — Она махнула рукой в сторону пустынного пляжа и заброшенного дома. — Боятся замарать свою безупречную форму о нашу грязь. Или что Кракен утащит под воду. Капитолийские выродки... — последние слова она выплюнула с такой ненавистью, что я невольно замер. Она была в каком-то пограничном состоянии, где её обычная кротость смешивалась с яростью Арены. Я медленно опустился на гальку. Плевать на дистанцию, плевать на правила ментора и трибута. Сейчас мы были просто Финником и Энни на берегу их умирающего дистрикта. — Можно присесть рядом? Она покосилась на меня, и в её глазах мелькнула странная, пугающая ясность. — Да, можешь. Если не боишься, что я сорвусь и брошусь на тебя. — Уж с тобой-то я справлюсь, — я попытался улыбнуться, хотел немного разрядить обстановку, но улыбка вышла кривой, а слова прозвучали глупо. Словно я говорил с ребенком, а не с женщиной, которая пережила ад. Я присел так близко, что наши плечи соприкасались. Я чувствовал холод, исходящий от её тела, и тонкий, до боли знакомый чарующий аромат, который боролся с запахом соли и гниющих водорослей. — Океан сегодня особенно красив, — сказала она через минуту, не отрывая взгляда от горизонта, где серое небо сливалось с такой же серой водой. — Как думаешь, Финник, что на другом берегу? Она повернула ко мне лицо, и в её глазах вспыхнул фанатичный, отчаянный огонек. — Неужели весь наш мир — это только Панем? Только Сноу и его Игры? Я верю, что там что-то есть, Финник. Там, за этой бесконечной водой. Возможно, на другом берегу совершенно другая жизнь. Другие люди, другие правила. Жизнь, где нет Капитолия, и лапы Сноу не дотягиваются туда. Где можно просто... просто жить. Без страха. Я посмотрел на неё, на её спутанные рыжие волосы, на её дрожащие губы. И мне захотелось соврать. Сказать ей то, что она хотела услышать. Подарить ей эту красивую, невозможную мечту. Но я не мог. Я слишком хорошо знал, как устроен этот мир. — Я слышал много легенд, Энни... — я замялся, подбирая слова. — Легенд о землях за океаном. Но легенда на то и легенда... чтобы верить во что-то красивое, когда реальность становится невыносимой. По мне — там ничего нет. Только вода. И еще один берег, точно такой же, как этот. Я опустил голову на руки, чувствуя, как пустота внутри меня расширяется. Не хотел разбивать её мечту. Но ложь сейчас была бы еще большей жестокостью. Энни сидит неподвижно, обхватив колени руками, и её взгляд направлен в ту точку на горизонте, где тьма воды пожирает остатки ночи. — Риан говорит со мной, — произносит она вдруг, и её голос звучит так обыденно, что у меня по коже пробегает мороз. — Я вижу его так же отчетливо, как и тебя, Финник. Только вот стоит протянуть руку — и он исчезает, рассыпается словно туман. Она медленно поворачивает голову ко мне, и в её глазах я вижу такую бездонную муку, что на мгновение забываю, как дышать. — Он винит меня в своей смерти. И он прав. Он ведь умер, защищая меня. Хотя не должен был... Он должен был выиграть. Он бы справился. Он был сильнее, лучше, смелее. Энни заминается, её губы дрожат. Я чувствую, как в горле встает горький ком, а к глазам подкатывают слезы, но я стискиваю зубы, заставляя себя сохранять спокойствие. Наверное, где-то глубоко в подсознании я был готов к тому, что Риан не вернется, еще в тот момент, когда он вызвался добровольцем на Жатве. Мне невыносимо стыдно за эту мысль, за это тайное облегчение от того, что рядом с ней на Арене оказался кто-то, кто отдаст за неё жизнь. Я бесконечно благодарен ему за то, что он сохранил её, но это точно не вина Энни. Я даже мысли такой никогда не допускал. Она — ещё одна жертва этого механизма, а не его рычаг. — А еще он говорит, — продолжает она, и её голос становится резким, почти злым, — что ты проводишь время со мной только из жалости. Что я такая бедная, несчастная... поломанная кукла. Хм, смешно. Она издает короткий, сухой смешок, в котором нет ни капли веселья. — Не надо меня жалеть, Финник. Слышишь? Я смогу это пережить. Я уеду в этот старый дом, буду жить одна, запрусь здесь, чтобы никому не мешать своими криками и припадками. Не надо пытаться быть со мной вежливым и выполнять свой долг ментора. Уходи. Её слова хлещут меня по лицу сильнее, чем ледяные брызги прибоя. Я смотрю на её тонкий профиль, на пальцы, судорожно вцепившиеся в шаль, и понимаю, что, если я сейчас не скажу этого, тишина между нами станет вечной. — Это твой разум играет с тобой, Энни, — выдыхаю я, и мой голос дрожит от напряжения. — Риан мертв. Он не может говорить, не может винить и не может видеть то, что вижу я. Я подаюсь вперед, сокращая те немногие сантиметры, что разделяли нас, и нахожу её ледяную ладонь своей. — Я люблю тебя. Слова повисают в холодном ночном воздухе, тяжелые и окончательные. Это не жалость. Это не долг. Это мой смертный приговор и единственная причина, по которой я всё еще не сдался Капитолию окончательно. Энни замирает. Она перестает раскачиваться, перестает дышать. Шум прибоя кажется оглушительным в наступившей тишине. — Что? — Энни горько усмехается, и этот звук тонет в гуле прибоя. Она закрывает глаза, качая головой. — Похоже, у меня опять начались галлюцинации... Энни тяжело вздыхает, кутаясь в шаль, словно мои слова — это просто еще один призрачный шепот Риана, порожденный её измученным сознанием. Она не верит. И я не могу её винить — в нашем мире любовь кажется самой нелепой и жестокой выдумкой. — Это правда, Энни, — я перехватываю её ладонь, заставляя почувствовать тепло моей кожи, реальность моего присутствия. — С того самого момента, когда ты подарила мне тот поцелуй в поезде... всё изменилось. Все мои мысли заняты только тобой. Я хочу быть только с тобой. Хочу помочь тебе справиться с этой болью, стать твоей опорой, плечом, на которое ты всегда сможешь положиться. Я хочу дышать тобой, Энни. Хочу, чтобы мы были друг для друга единственными, настоящими... любимыми. Я смотрю ей прямо в глаза, пытаясь передать всю ту честность, которую годами прятал под слоями фальшивого обаяния. Мои пальцы скользят по её обнаженному плечу, едва касаясь шелковистой кожи. Я бережно поправляю сползшую шаль, задерживая руку у её шеи./ — Это самое странное, что я когда-нибудь от тебя слышала, — шепчет она. Наша дистанция сократилась до максимально опасного предела. Я чувствую её прерывистое дыхание у себя на губах. Я знаю, что это безумие. Знаю, что Сноу уничтожит нас, если узнает. Но сейчас, в предрассветных сумерках у заброшенного дома, все кажется далеким и бессильным. Я больше не могу остановиться. Поцелуй получается невероятно нежным, почти невесомым, словно я боюсь, что она рассыплется от слишком сильного нажатия. Её губы такие сладкие, такие настоящие. В этот миг время замирает. Нет больше Арены, нет трибутов, нет Деревни Победителей — есть только этот соленый ветер и тепло её тела. Я хочу продлить этот миг, превратить его в вечность, никогда не отпускать её. Но Энни мягко отстраняется. Её взгляд всё еще туманный, но в нем появилось нечто новое — твердость, которой я не видел раньше. Она смотрит на старый, потрепанный дом за моей спиной. — Пойдем в дом, — говорит она, и её голос больше не дрожит. — Тут очень холодно, Финник. Я знаю, где спрятаны запасные ключи. Она поднимается с гальки, и я следую за ней. Мы идем к порогу дома, который когда-то был её убежищем. Я понимаю, что это приглашение — не просто попытка согреться. Это шаг в её мир, в её тайны, куда она не пускала никого. И я готов идти за ней до конца. Знаю, что это безумие, что нас могут найти, но не могу оставить её. В доме пахнет застоявшимся воздухом, пылью и старым деревом. Сразу понятно, что здесь давно никого не было. Энни уверенными движениями находит и зажигает пару свечей; их дрожащее пламя разгоняет густой мрак, оставляя мягкие, глубокие тени в углах. Многие вещи здесь остались нетронутыми. Капитолий любит символизм: когда объявляют победителя, ему выделяют новый дом, обставленный с иголочки, словно пытаясь стереть всё, что было «до». Семья трибута переезжает, оставляя старую жизнь за порогом, как изношенную одежду. Здесь всё еще стоят грубые табуретки, лежат выцветшие циновки — остатки реальности, в которой не было золотых трезубцев и бесконечных интервью. — Не будем привлекать внимание миротворцев, а то еще решат заглянуть на чай, — усмехается она, и в её голосе снова слышится та горькая ирония, которая спасает нас от безумия. — К сожалению, еды тут нет. Да её частенько и не было, даже когда мы жили здесь всей семьей. Но гляди-ка... Она открывает старый шкаф и достает запыленную жестяную банку. — Крекеры и консервированные абрикосы. Обожаю их. Недалеко отсюда есть небольшой сад, мы с сестрами часто их собирали, а мама консервировала. Я смотрю на неё, и кусочки пазла в моей голове наконец складываются. Теперь понятно, почему её кожа всегда хранит этот удивительно сладкий, едва уловимый аромат, который я чувствовал каждый раз, когда склонялся к ней. Это запах её детства. Запах дома, который еще не был осквернен кровью Арены. — Энни, — я перехватываю её взгляд, и мой голос звучит глухо. — Я хотел бы услышать какой-нибудь ответ на своё признание. Пожалуйста, только не игнорируй это. Не замыкайся в себе, иначе я просто сойду с ума от неизвестности. Она замирает, банка с абрикосами остается на столе. Энни медленно переводит взгляд на меня, и в полумраке её глаза кажутся огромными, сияющими колодцами. — Я влюблена в тебя, Финник, — произносит она, и эти слова звучат так просто и весомо, что у меня перехватывает дыхание. — Я говорила тебе это тогда, на балконе в Капитолии, и с тех пор ничего не изменилось. Ты поселился в моем сердце очень давно. В последние дни оно просто ликует, оно наслаждается каждым твоим прикосновением. Твои поцелуи сводят меня с ума... Когда ты рядом, я чувствую, что живу. Мне легче зацепиться за реальность, ты — мой якорь в этом мире. Она поправляет выбившуюся прядь волос и вдруг зябко передергивает плечами. — Меня клонит в сон, скоро рассвет. Финник... могу я попросить тебя остаться здесь? Со мной? В этот момент меня разрывает буря эмоций. Мне хочется смеяться в голос от облегчения, кружить её на руках по этой пыльной комнате и никогда, ни за что не отпускать. Хочется бесконечно целовать её, подтверждая, что это не сон. Но я просто застываю с какой-то дурацкой, беспомощной улыбкой на лице. Я не могу вымолвить ни слова — горло перехватило. Я лишь сглатываю и молча киваю. Мы ложимся на узкую кровать, которая кажется самой удобной постелью в мире. Энни забирается ко мне под бок, укладывая голову мне на грудь, и накрывает нас своей шалью. Через несколько минут я чувствую, как её дыхание становится ровным и глубоким. Она уснула. А я не могу. Я лежу в темноте, слушая стук её сердца под своей ладонью, и в моей голове, словно шестеренки тяжелого механизма, начинают прокручиваться мысли. Счастье мимолетно. Сноу не простит нам этой искренности. Теперь, когда я знаю, что она любит меня, цена этого хрупкого счастья выросла до небес. Я смотрю в потолок, пытаясь придумать, как нам выжить в этой ловушке, которую Капитолий называет «жизнью победителя». Примечание: На пляже https://pin.it/AM0rNSqK8 В доме https://pin.it/7cxdG3UUP