Сын

      Холодный осенний дождь лил уже несколько часов подряд, смывая городские краски в лужи. Капли нещадно барабанили по крышам зданий, а где-то вдалеке слышались раскаты грома. Время от времени небосвод озарялся вспышками извилистых молний.       Кирилл стоит перед дверью в подворотне. Никакой вывески – только тусклая лампочка над ржавой ручкой. Слова сослуживца эхом пронеслись в голове: «Если тебе совсем край – сходи туда. Адрес поменялся, но бар ещё работает. Только денег там не берут». Кирилл несколько раз проверил адрес, записанный в заметках на телефоне. Крупные капли падали на экран. Вся одежда промокла насквозь, противно прилипая к коже. Но он этого не замечал. Подсознание блокировало все, что не было связано с целью его прибытия сюда. Кирилл грубо дернул дверную ручку вниз.       Внутри – неожиданно чисто и тепло. Пахнет старым деревом и спиртом. Теплое освещение смягчало просторное помещение, делая его уютным. Парочка круглых столов в зале, по три стула у каждого. Длинная барная стойка из темного дерева располагалась напротив двери. За стойкой – мужчина лет пятидесяти с сильной проседью. Он вытирает бокал, поднимая глаза на вошедшего. Не спрашивает заказ – ждёт.       – Мне сказали, здесь можно поговорить с мёртвыми, – Кирилл медленно подошел к стойке, бегло окинув взглядом ассортимент напитков за спиной бармена.       – Смотря с кем, – спокойно ответил мужчина, поставив натертый стакан на место.       – С сыном. Ему было шестнадцать. Год назад. Передозировка, – слова вылетели как рапорт, когда Кирилл сел на стул.       Теперь бармен смотрит на Кирилла внимательнее:       – Ты знаешь правила?       – Мне сказали, что плата здесь не деньгами. Тогда чем?       – Я дам тебе задание. Выполнишь – поговоришь с сыном. Откажешься или провалишь – уйдёшь и больше сюда не вернёшься. Будет только одна попытка. Согласен?       – Что за задание?       Бармен достал из-под стойки запечатанный конверт и протянул его, пристально глядя на посетителя. Все, кто приходили в этот бар были похожи друг на друга. Груз утраты и предпочтение прошлого настоящему ложились на их плечи и накрывали тяжелой тенью. Пара секунд промедления, прежде чем Кирилл забрал конверт и вскрыл его. Внутри были деньги, сложенные пачкой, и адрес на клочке бумаги.       – Что это?       – Отнесёшь эти деньги по адресу. Там живёт женщина. Её сын – человек, продавший твоему сыну первую дозу. Ты отдашь ей деньги и скажешь, что это от её сына, – не моргнув и глазом ответил бармен.       Кирилл замер.       – Я служил двадцать лет. Я видел смерть. Приносил ее сам. Я терял людей из-за тех, кто заходил слишком далеко, из-за террористов и преступников. Но никого я не ненавидел так, как этого человека. И ты хочешь, чтобы я помог его матери?       – Да, – все так же спокойно ответил мужчина.       – Тогда почему?       – Ты пришёл сюда, чтобы спросить сына о чём-то важном. Я не знаю вопроса, но знаю цену. Ты сможешь задать его, когда вернёшься и скажешь, что передал деньги.       – А если я не передам? Если заберу деньги и уйду?       – Тогда ты никогда не узнаешь ответ на вопрос, который терзает сердце.       Кирилл медленно сжал челюсть и встал, направившись к двери. Конверт в его руке сжался от плохо скрываемого разочарования и нарастающего гнева. Однако, у самой двери он помедлил и, не обернувшись, спросил:       – Когда приходить, если сделаю?       – Я всегда здесь.

***

      Дождь шел до сих пор. Кирилл не знал, сколько точно времени он провел в том баре и сколько потратил на дорогу к дому, перед которым сейчас стоял. Он пришел по адресу. Панельная пятиэтажка на окраине города. Во дворе царит тьма. Фонарь над подъездом разбит.       Воспоминания о последнем разговоре с сыном сдавили горло. Тот что-то врал про школу, о чем-то, что сейчас казалось ерундовым. Кирилл тогда наорал. Говорил: «Ты позоришь нашу семью. Соберись уже».       Сын не собрался. Сын умер в чужой квартире с чужим шприцем в руке.       Кирилл сел на скамейку в тёмном дворе и достал телефон. Палец завис над номером жены. После смерти сына их отношения стали стремительно ухудшаться. Он нажал на экран.       – Алло. Это я, – выдохнул в трубку Кирилл.       – Ты пьян? Час ночи, – голос был резким, но в нем все равно проскальзывали нотки былой теплоты.       – Я не пил.       – Тогда что?       – Я… – Повисла пауза, которые обычно Кирилл не допускал в своей речи. Он опустил голову. – Ты когда-нибудь думала о том, чтобы найти того человека? Ну, кто ему продал.       По ту сторону телефона повисла такая же тишина, только дольше. Когда женщина опять заговорила, ее голос стал ледяным, окончательно утратив даже толику той теплоты:       – Зачем? Наш сын мёртв. Ничего не изменишь. Ты опять копаешься в прошлом, Кирилл. Это его не вернет, – пауза. – Лучше б ты так копался, когда он был жив.       Гудки. Кирилл отнял телефон от уха и уставился на экран. Он знал, что жена винит его, может и понимает, что не должна, но просто ничего не может с собой поделать. Медленно поднявшись со скамейки, Кирилл подошел к подъезду. Попасть внутрь не представляет проблемы – код от домофона написан на обратной стороне листика с адресом.       Дверь открывается после долгого звонка. На пороге Кирилла встречает женщина: запавшие глаза, застиранный халат, редкие покрашенные дешевой краской светлые волосы, собранные в низкий пучок. Она смотрит на Кирилла с опаской.       – Вам кого? – она немного хмурится от света в коридоре, который неприятно бьет по глазам после сна.       – Я от вашего сына, – эти слова прозвучали резче, чем должны были.       Женщина вздрагивает, отступая на шаг. Ее голос внезапно потерял силу, когда она вновь заговорила:       – Его посадили. Вы из полиции?       – Нет. Я не из полиции. Он просил передать вам это, – он протянул ей вскрытый конверт.       – Я не хочу, – она качнула головой, сильнее кутаясь в халат. – Он мне не сын. Я от него отказалась. – Глухо продолжила она.       – Возьмите. Это деньги. Он просил передать. Я обещал.       Женщина долго смотрела на него прежде, чем ее глаза заслезились. Она закрыла рот рукой и дернула головой, словно стараясь отогнать слезы, а после тихо прошептала:       – У меня больше никого нет. Он был один. Один ребёнок. Я не справилась. По его вине умирали люди, – она снова покачала головой. – Это я их убила. Его руками, – ее голос надорвался.       Кирилл сжал челюсть, но в этот раз не от гнева или разочарования, а от невольного понимания ее терзаний как родителя. Он ощущал что-то опасно похожее на ее чувство – что он своими руками убил собственного сына.       – Возьмите деньги. Пожалуйста, – прохрипел он.       Как только женщина забирает конверт, Кирилл тут же разворачивается, не желая больше и секунды находиться здесь, и стремительно покидает старую пятиэтажку. Оставляя дом за спиной, он ни разу не обернулся.

***

      В баре царила тишина, прерываемая изредка треском свечи за барной стойкой. В ее свете видна толстая книга записей бара. Внезапный скрип двери прерывает тихую идиллию заведения. Намокшие и испачканные в грязи ботинки тихо чавкают по чистому полу.       Кирилл тяжело опускается на прежнее место за барной стойкой.       – Сделал? – бармен пристально вглядывается в его лицо.       – Сделал.       Бармен кивнул и поставил на стойку песочные часы, после чего кивнул в угол зала:       – Тогда спрашивай. Три минуты.       Свет в баре потускнел, а пламя свечи над книгой заволновалось. Кирилл проследил за кивком мужчины и на мгновение замер. За столиком у стены – движение, силуэт. А после на стене у столика зажглась лампа.       Там сидел его сын. Такой, каким был до всего. Обычный подросток. Кирилл нерешительно приблизился к столику и сел напротив.       – Привет.       – Привет, пап.       – Я… я хотел спросить.       – Знаю, – он посмотрел на отца и продолжил. – Я тебя не винил и не ненавидел. Я себя ненавидел. Ты пытался. Я не слышал. Ты был единственный, кто вообще пробовал меня вытащить.       – Я кричал на тебя. Я давил. Я…       – Ты пугал меня, – согласился он. – Но ты был рядом. – Пауза. – Пап. Я знаю, что ты сделал сегодня. Я знаю, к кому ты ходил. Спасибо.       – Я не хотел ей помогать. Я хотел её ненавидеть, – резко ответил Кирилл, сжав руку в кулак.       – Но ты помог. Ты всегда так. Злишься, но делаешь, – лампа над столиком тихонько замигала, привлекая внимание мальчика. – Время заканчивается. Пап. – он тепло улыбнулся. – Живи. Просто живи дальше.       Как давно Кирилл не видел своего сына улыбающимся так беззаботно и так искренне. В последние месяцы жизни он терял свою жизненную искру, блеск в глазах. Такой молодой, но был абсолютно несчастен.       – Я люблю тебя, Дима, – сдавленно прохрипел Кирилл.       – Я тоже тебя люблю, пап. Пока.       Лампа погасла, а в баре свет стал немного ярче. Стул напротив Кирилла был пуст. Бармен налил рюмку и с глухим стуком поставил ее на стойку. Несколько секунд в баре словно никто даже не дышал. Кирилл просто смотрел на место напротив, словно надеялся, что снова увидит там сына. Но этого не произошло. Тогда он с протяжным скрипом отодвинулся на стуле от стола и вышел из бара. Он ничего не сказал на прощание бармену.       Рассвет. Кирилл стоит в переулке и смотрит, как небо светлеет над крышами. Рука сама достала телефон и набрала номер.       – Это снова я. Прости, что поздно. Вернее, рано.       В ответ ничего не слышит, но знает, что она слушает.       – Я говорил с ним.       – С кем?       – С Димкой.       – Ты пьян.       – Он сказал, что не винил меня. Нас. Тебя.       Между ними снова повисает тишина. Долгая, но на этот раз не давящая. А потом Кирилл слышит тихий всхлип.       – Приходи домой.       И впервые за ночь каменная маска на лице Кирилла трескается – он медленно поджимает губы и чувствуют, как изломались брови, а глаза тут же наполнились слезами. Он кладет трубку и направляется домой.       Бармен переворачивает страницу в книге записей и напротив первого имени ставит галочку, после чего перелистывает ее. Следующее имя – Анна.