Пролог

Крепления ящика надо было проверить самому. Эта мысль успела прийти раньше боли, раньше страха и даже раньше звука взрыва. Машину швырнуло боком, тяжелый металлический ящик с физраствором сорвался со стопоров и со всего маху ударил меня по колену. Крышка отлетела, и белые пластиковые пакеты посыпались под ноги, точно дешёвые подушки. Человек, отвечавший за погрузку в лагере, всего три часа назад божился, что «всё намертво прикручено». Я тогда просто кивнул и махнул рукой — колонна и так безнадёжно выбивалась из графика, а впереди ждали люди, у которых обезболивающие закончились ещё вчера. Слишком поздно я понял, ценой какой ошибки станет это чужое «и так сойдёт». Воздух мгновенно превратился в раскалённый кусок железа. Металл обшивки пронзительно взвизгнул прямо возле уха, ремень безопасности с силой рванул плечо, ломая ключицу, а пассажирская дверь просто исчезла, будто её никогда не существовало. Меня вынесло наружу через перекошенный, дымящийся проём. Дорога, куски неба и переворачивающийся тёмный бок внедорожника слились в один безумный, смазанный рывок. Короткий удар затылком о придорожный камень мгновенно выключил свет. Сухая пыль забилась в рот. В правом ухе тонко, на одной ноте звенело. Кто-то яростно кричал неподалёку, но этот звук пробивался сквозь глухую толщу контузии мутно, словно через слой воды. Правая рука рефлекторно попыталась нащупать медицинскую сумку; пальцы лишь бессильно заскребли по горячей земле и не смогли сжаться. Израненное тело уже сделало свой окончательный вывод, до которого голова ещё упрямо, по привычке не хотела доходить. В этой жизни мне исполнилось тридцать восемь. Когда в очередной раз родился на Земле после очередного перерождения, я попытался выбрать самую мирную и предсказуемую траекторию из всех доступных: медицинский институт, выматывающая ординатура, приёмное отделение городской больницы. Ночные смены, чужая засохшая кровь на резиновых перчатках, сигареты на ледяном крыльце и вечная, неискоренимая нехватка рабочих рук. Несколько лет этот быт даже казался подобием нормальной жизни. Я снимал тесную квартиру, покупал утренний кофе дороже разумного, вяло ругался на растущие счета за коммуналку, смотрел глупые сериалы по вечерам и изо всех сил делал вид, будто мировые новости существуют на отдельной планете, никак не связанной с моим дежурством. Иллюзия рассыпалась после первого же подробного репортажа о разбомбленном полевом госпитале. Я смотрел на мерцающий экран уже не как обычный сытый зритель. Мой взгляд цеплялся не за столбы дыма, не за панику и не за лицо ведущего, натренированное вовремя изображать правильную скорбь. Я профессионально, с холодным расчётом прикидывал то, чего на этих руинах гарантированно не хватит через час: стерильные бинты, антибиотики широкого спектра, транспортные шины, физраствор и, главное, специалисты, способные работать вменяемо, не падая в обморок при виде раздробленных костей. Через неделю походная сумка уже стояла у двери. Через две я трясся в кузове грузовика, направляясь в свою первую горячую точку — туда, где катастрофически не хватало врачей, медикаментов и трезвых умов, способных зашивать раны после третьего артиллерийского налёта за ночь. За четыре года непрерывной практики названия государств напрочь перестали быть для меня просто точками на географической карте. Они превратились в бесконечные разбитые дороги, въевшуюся в зубы дорожную пыль, удушливый жар под воротником хирургического костюма, короткий судорожный сон на чужом земляном полу и один и тот же подспудный вопрос перед каждым рассветом: сколько упаковок чистых материалов у нас осталось до утра. Судан. Йемен. Затем глухая деревня на безымянной границе, которой не нашлось бы ни на одном приличном навигаторе: пара десятков глиняных мазанок, тучи назойливых мух, растрескавшаяся от зноя земля, дети с неестественно взрослыми, настороженными глазами и взрослые, которые давно перестали задавать небу вопросы о справедливости. Я латал местных. Иногда часами оперировал на грубо сколоченном столе, пока снаружи глухо ухали снаряды, а весь персонал делал вид, будто глинобитные стены защищают от осколков надёжнее, чем на самом деле. Спать приходилось по три часа в сутки, часто — меньше. Я просыпался от любого резкого хлопка, в первые секунды лихорадочно нашаривал пальцами укладку с инструментами и только потом вспоминал, в какой части света нахожусь. К постоянным взрывам рефлексы тела адаптировались гораздо быстрее рассудка. Стоило раздаться характерному звуку, и я уже оказывался на полу, прижимая локтем металлический лоток, а взглядом судорожно фиксируя положение подвесной лампы. Если свет не тух, а стерильное поле не засыпало штукатуркой, я просто продолжал работу. Матерился я потом — если на это оставалась хотя бы одна свободная секунда. На узкой грунтовой дороге, впрочем, эти госпитальные привычки оказались бесполезны. В кабине внедорожника нет безопасного пола, под который можно укрыться, нет массивного операционного стола, за который можно уцепиться при детонации. Там есть только натянутый до хруста ремень, хлипкие ящики с медикаментами за спиной и слабая надежда на то, что местный водитель успеет проскочить простреливаемый сектор до наступления сумерек. В тот последний день наша колонна шла на максимальной скорости. Командование сектора прямым текстом предупреждало: маршрут смертельно опасен. Но запасы таяли, а в окружённом лагере беженцев ждали раненые, которым штабные сводки были куда менее важны, чем ампулы с промедолом к вечеру. Мы рискнули — и проиграли. Того короткого мига, когда засада открыла огонь, я почти не запомнил. Был ли то направленный фугас или точный выстрел из гранатомёта — неважно. Колёса потеряли сцепление, мир перевернулся, оставив на прощание лишь свист раскалённых осколков, хруст собственного затылка о камень и солоноватый привкус чужой крови на губах. А затем боль оборвалась. Не утихла постепенно, не сделалась глуше под воздействием шока. Она исчезла в одно мгновение, словно кто-то невидимый просто выдернул шнур питания из розетки. Следом за ней бесследно растаяли истошные крики выживших, едкий запах горящей резины и удушливый привкус пороховой гари. Осталась только абсолютная тьма. Я лежал на спине, уставившись в никуда. Первые мгновения сознание упрямо твердило, что глаза открыты, однако вокруг не наблюдалось ни неба, ни выжженной земли, ни клубов дыма. Только глухая чёрная пустота, лишённая краёв, глубины и малейшего намёка на фотоны света. До боли знакомая пустота. Собственное тело я ощутил далеко не сразу. Сперва вернулась привычная тяжесть в плечах, едва заметный холодок в кончиках пальцев, размеренное, глубокое дыхание и ощущение пустого желудка. Это не было настоящим физическим голодом. Скорее, старым системным уведомлением: биологическая оболочка снова перезапущена и терпеливо ждёт, когда разум перестанет притворяться окончательно мёртвым. То самое тело. Моё первоначальное. Двадцать три года. Москва. Скользкие, мокрые от мартовского снега ступеньки чужого подъезда, неудачный удар затылком о бетонный угол и смерть — настолько нелепая и бытовая, что первые несколько жизней я изо всех сил старался её не вспоминать. Потом, конечно, перестал малодушничать. После некоторых пройденных мной сценариев та старая московская лестница начала казаться верхом гуманности со стороны мироздания. В своей первой ипостаси я был самым заурядным парнем: худощавым, не блещущим спортивными рекордами, с вечной привычкой сутулить плечи. Никакой великой судьбы, никаких древних пророчеств или красиво прописанного на небесах предназначения. Просто обыватель, который однажды оступился на обледенелом пороге и внезапно очнулся в междумирье. С тех пор перед моими глазами сменились десятки декораций. Больше сорока уникальных жизней, если я по дороге не сбился в учете. Полторы тысячи лет суммарного опыта — если мерить грубо, оптом, не пытаясь отделять редкие мирные десятилетия от эпох, где время перемалывало людей сплошной мясорубкой. Удивительно, но после каждой новой гибели я неизменно возвращался именно в этот исходный шаблон: молодой, физически здоровый, полностью очищенный от шрамов, ожогов, хронических болезней, следов хирургических вмешательств, проклятий или ритуальных клейм, которые разные реальности успевали на мне оставить. Оболочка не помнила, как правильно балансировать с тяжелым мечом в руках. Она понятия не имела, как накладывать кровоостанавливающий жгут зубами и одной уцелевшей левой. Она никак не отзывалась на сложнейшие пассы магии, которой я в совершенстве владел в позапрошлом мире. Но память — память оставалась нетронутой. Этого единственного ресурса вполне хватало, чтобы происходящее давно перестало казаться мне божественным чудом, превратившись в рутинную процедуру: странную, издевательски регулярную и изученную до мельчайших нюансов. Я осторожно пошевелил пальцами. Нервные окончания отозывались мгновенно. Кожа слегка натянулась на костяшках, короткие ногти слабо царапнули ладонь. Кожа на правой руке, как обычно, оказалась чуть прохладнее, чем на левой. Эта мелкая анатомическая странность, кочевавшая со мной из посмертия в посмертие, странным образом успокаивала. Она действовала как знакомый скрип половицы в старом отцовском доме, куда возвращаешься после многолетнего отсутствия: само жилище может быть в руинах, но ты заранее знаешь, какая именно доска под ногами издаст первый звук. Я крепко сжал кулак, затем медленно разжал его. Сухожилия послушно перекатились под чистой кожей. В окружающей пустоте не существовало никаких звуков, кроме тех, что я генерировал сам. Размеренный стук сердца. Пульсация крови в висках. Мерное дыхание. Скопившаяся во рту слюна. В этой абсолютной, звенящей тишине собственный язык казался громоздким и лишним предметом, оставленным в совершенно пустой комнате. Тук-тук. Тук-тук. Сердце работало ровно, упрямо и методично, будто никакой засады на границе и близко не было. Человеческий организм — вообще удивительно эгоистичный механизм. В повседневной суете ты почти не замечаешь его подспудной работы, но стоит оказаться посреди бесконечного ничто, как он разворачивается в полноценный оркестр. Музыканты в нём так себе, репертуар однообразный, но инструмент свой, личный. Я сделал несколько глубоких глотков, провёл кончиком языка по ровным зубам и шумно вдохнул местный несуществующий воздух — просто ради того, чтобы зафиксировать контроль над процессом. Спешить в этом пространстве было абсолютно некуда. Данный транзитный пункт я изучил вдоль и поперёк за сотни лет. Не могу сказать, что испытывал к нему тёплые чувства — искренне любить посмертную черную пустоту означает расписаться в ментальном сдвиге. Но привыкнуть, как известно, можно ко всему, если у тебя в запасе имеется солидный багаж летальных исходов. Последняя земная жизнь всё ещё цеплялась за мои подкорковые структуры обрывками воспоминаний, песком и чужой кровью. Я слишком отчётливо помнил своих последних пациентов: вихрастого мальчишку с рваным осколочным ранением в брюшине, который выкарабкался вопреки всем законам медицины; измождённую женщину, которой пришлось ампутировать раздробленную конечность при тусклом свете керосиновой лампы; суховатого старика, хрипло просившего не тратить на него дефицитные стерильные бинты, потому что «молодым нужнее». Африканский песок я помнил с какой-то особенной, ядовитой отчётливостью. Он скрипел на зубах, забивался в швы армейских ботинок, въедался в волосы, портил тонкие хирургические инструменты и оседал в складках одежды даже там, где его не должно было быть по всем законам физики. Порой казалось, что вся та тридцативосьмилетняя командировка целиком состояла из липкой крови, вездесущей пыли и бесконечных, судорожных попыток отыскать среди хлама хотя бы одну неиспользованную иглу для шприца. Интересно, сумели ли уцелевшие машины довезти остатки груза до госпиталя? Мысль мелькнула сама собой, заставив меня недовольно поморщиться. Глупо. Та реальность окончательно отрезана и осталась далеко позади: чужой мир, иные законы, сгоревшая дорога. За все сорок с лишним циклов я ни разу не возвращался в одну и ту же вселенную дважды. До сих пор я не имел ни малейшего представления о том, продолжают ли покинутые мной миры своё существование после моей кончины, или же они мгновенно схлопываются, точно чужой сон в момент пробуждения. Хотелось, конечно, верить в первое. Но проверить эту гипотезу было решительно негде. Я набрал полную грудь воздуха, мысленно досчитал до десяти и плавно выдохнул. Это простое упражнение не стирало накопленный опыт — стирать его я и сам бы не позволил. Однако после такой секундной медитации призраки прошлого переставали заслонять обзор, возвращаясь на своё законное место: превращаясь в тяжелый, но полезный багаж за плечами, а не в глухую стену перед самым носом. Пора двигаться дальше. Я рывком сел. Мышцы сработали идеально, будто час назад я не валялся с пробитой головой под обстрелом. Никаких следов крови под воротником, никакой пульсирующей боли в затылочной кости, ни единого осколка в рёбрах. Одежда тоже обновилась до стандартного стартового комплекта: привычные синие джинсы, простая хлопковая футболка с давно выцветшим принтом и старые кроссовки. Абсолютно чистые, без единого пятнышка. В этом промежуточном лимбе материя не подвергалась износу и загрязнению. Даже эти кроссовки, которые я в своей самой первой жизни приобрёл на сезонной распродаже с огромной скидкой и гарантированно убил бы за пару месяцев активной ходьбы по асфальту, держались здесь уже бессчётное количество веков. Кто именно из архитекторов мироздания определил, что именно этот конкретный гардероб должен являться моей базовой формой, я за полторы тысячи лет так и не докопался. То ли у высших сил был весьма специфический вкус, то ли система банально экономила виртуальную память на текстурах. Я не торопясь поднялся на ноги, на автомате отряхнул ладони о штанины и лишь затем усмехнулся, вспомнив, что пачкаться здесь нечему. Под подошвами не прощупывалось никакого пола — лишь твёрдая, монолитная опора, напоминающая по ощущениям невероятно толстое, невидимое стекло. А затем впереди, как и всегда, забрезжил свет. Сперва это была крошечная, едва различимая точка, размером меньше булавочной головки. Она неизменно возникала на горизонте ровно в тот момент, когда я окончательно принимал факт своей кончины и настраивался на продолжение пути. Я шумно вздохнул и зашагал вперёд. Первые метры дистанции каждый раз вызывали у мозга глубинное, чисто физиологическое раздражение. Стопа опускалась в абсолютную пустоту, вестибулярный аппарат честно фиксировал перенос веса, а базовый здравый смысл внутри черепа ворчал, что подобные фокусы невозможны. Самое неприятное — шаги не издавали ни единого звука. Это безмолвие раздражало сильнее, чем можно было предположить: ты отчётливо чувствуешь работу икроножных мышц, ритм дыхания, балансировку тела, но под ногами словно раскинулся вакуум. Весь этот пеший транзит обычно занимал по субъективным ощущениям порядка трёх-четырёх часов. Здесь вообще бессмысленно рассуждать о хронологии: с равным успехом могла пройти как одна минута, так и целое столетие. Карманных часов на входе никто не выдавал, а уточнять время у пустоты — занятие неблагодарное. В самом начале пути перед внутренним взором ещё непроизвольно детонировал внедорожник, мелькали окровавленные ладони и разлетающиеся пакеты с раствором. Чуть позже эти картины сменялись сухим, металлическим привкусом на языке. Ещё дальше — чистым глухим раздражением от бесшумной ходьбы. К финальной точке маршрута я обычно подходил уже не как погибший полевой хирург, солдат, маг или ремесленник, а как профессиональный выживальщик, которому в очередной раз предстоит экстренно разбираться, в какое именно болото его решило забросить слепое провидение. Память по укоренившейся привычке лениво перелистывала страницы прошлых воплощений. Не все подряд — поднять весь этот колоссальный массив данных за один раз невозможно, да и практической пользы в этом ноль. Первое: Москва, обледенелый подъезд, хруст костей. Второе: пасторальный средневековый городок, сын деревенского кузнеца, скоротечная лихорадка в двадцать восемь лет. Третье: привычная Земля, но с изнанкой из довольно жуткой магии. Четвёртое: некое подобие феодальной Японии эпохи Эдо, только с плотоядными демонами, которые искренне считали человеческое население исключительно кормовой базой. Пятая жизнь прошла в глухом, задыхающемся постапокалипсисе. Скверное было место. Чудовищное. Зато именно там я раз и навсегда научился ценить глоток чистой, нерадиоактивной воды так, как изнеженные обыватели не ценят тонны чистого золота. Дальше хронология ломалась, превращаясь в хаотичную россыпь осколков: чужие фиолетовые небеса, незнакомые наречия, монументальные крепости, казавшиеся их строителям вечными, женщины, которых я когда-то искренне согревал в постели, и дети, чьи имена я панически боялся со временем позабыть до конца. Человеческая память вообще оказалась довольно паршивым хранилищем: она безжалостно стирала лица тех, за кого я отчаянно держался, зато бережно консервировала всякий ментальный хлам — вкус пересоленного копеечного супа, специфическую трещину на фарфоровой чашке или обрывок чужого дурацкого смеха за тонкой стеной. Прежние жизни неумолимо тускнели, оседая на дно сознания. Но их сухой остаток всегда оставался со мной. Точка света впереди разрослась до массивного, ослепительного круга, напоминающего луч мощного военного прожектора, направленного строго сверху вниз в абсолютном ничто. Световое пятно имело около десяти метров в диаметре. И ровно по центру этого круга высился он. Нет, вовсе не Создатель. После такого внушительного послужного списка смертей я имел полное моральное право рассчитывать хотя бы на короткую аудиенцию: верховное божество, величественный архангел, высший демон с готовым пергаментным контрактом или, на худой конец, апостол Пётр с увесистым гроссбухом человеческих прегрешений. Но бюрократия мироздания, по всей видимости, относила излишний драматизм к не целевым статьям расходов. Посреди сияния монументально высился классический игровой автомат. Старый, тяжеловесный, до боли похожий на тех механических «одноруких бандитов», что в конце двадцатого века пачками заполняли сомнительные заведения Лас-Вегаса. В одном из своих давних перерождений я умудрился прожить в Неваде почти до глубокой старости и прекрасно помнил эти душные залы: застоявшийся сигаретный дым, дешёвый мужской одеколон, землистые лица игроков и чужие призрачные надежды, которые несчастные пачками скармливали прожорливым механизмам вместе с последними монетами. Этот конкретный аппарат выглядел так, словно его бесцеремонно выдернули из такого зала за шкирку и бросили посреди вечности. Корпус из потемневшего от времени дерева, покрытый густой сетью мелких трещин лак, потускневший от сырости металл клёпок, местами облупившаяся краска. Когда-то, в пору своей молодости, всё это сооружение, вероятно, сверкало позолотой и выглядело празднично. Теперь же автомат казался древним, невероятно упрямым и абсолютно чужеродным элементом посреди небытия. Широкий центральный экран оставался мёртвым и тёмным. Длинный стальной рычаг, увенчанный массивным красным шаром, блестел так ярко, будто его полировали непосредственно перед моим приходом. Никаких загробных наставлений. Никаких сводов правил. Никаких призраков умерших родственников с мудрыми напутствиями. Только тьма, столб света и допотопный игровой автомат. Вполне рабочая схема. Я подошёл вплотную, привычно опустил ладонь на шарообразное навершие и непроизвольно поморщился. Металл, как и во все предыдущие разы, оказался леденящим. Пальцы тут же перехватило лёгкой, болезненной судорогой. — Ну что, — негромко произнёс я. Голос в этом вакууме прозвучал глухо, словно пробиваясь через слой плотной ваты. — Погнали по новой. И с силой потянул рычаг на себя, уводя его вниз. Механизм поддался туго, с характерным сухим хрустом не смазанных шестерёнок. Глубоко внутри автомата что-то натужно загудело, защёлкало, приходя в движение. Экран мгновенно вспыхнул ядовитым неоновым светом, и на нём с бешеной скоростью завертелись три независимых барабана. Первый барабан традиционно определял грядущий мир. Разнообразные графические символы замелькали слишком быстро, чтобы обычный человеческий глаз мог их дифференцировать, однако за десятки вынужденных попаданий я натренировался мимоходом выхватывать знакомые силуэты. Вот промелькнул угловатый знак вселенной, где я три года давился отвратительной армейской кашей и крайне неудачно попытался подискутировать с ситхом. Вот смазанная руна из классического фэнтези, где местные чародеи узаконили поборы с населения, изящно назвав их «священным вкладом в баланс». Вот пёстрый геральдический щит реальности, куда я не согласился бы вернуться даже под страхом окончательного стирания души. В прошлых жизнях я неоднократно пытался как-то повлиять на итоговый результат: дёргал стальной рычаг в строго определённые моменты, варьировал усилие, высчитывал частоту оборотов, пытался подстроиться под внутренний ритм машины. Всё это оказалось пустой тратой сил. Автомат всегда выдавал исключительно то, что считал нужным. Вращение первого ряда начало плавно замедляться. Раздался резкий металлический щелчок. На матовом стекле чётко проступили крупные белые литеры на контрастном чёрном фоне. BLEACH. Я удивленно моргнул. Затем повторил движение, уже медленнее, вглядываясь в буквы. Блич. Мир проводников душ и монструозных Пустых. Пространство, где бал правят летающие на огромной скорости люди в чёрных халатах, исполинские катаны, чудовища с белыми масками и сквозными дырами в груди, а также эксцентричные подростки, пафосно выкрикивающие названия своих боевых техник с такой искренней серьёзностью, будто без словесного сопровождения сталь обидится и наотрез откажется резать противника. Я неплохо помнил первоисточник. Смотрел этот сериал еще в своей самой первой, московской жизни, на допотопном ноутбуке в студенческом общежитии. Удивительные выкрутасы памяти: она могла начисто стереть имя соседа по комнате из третьей или седьмой жизни, но мёртвой хваткой удерживала сюжеты аниме, видеоигры и прочий развлекательный хлам из первоисточника. Отличная работа, мозг. Приоритеты расставлены просто безупречно. Общие контуры вселенной всплывали в сознании достаточно отчётливо: Ичиго Куросаки, трущобы Руконгая, элитарный Сейрейтей, коварные Пустые, концепция занпакто, высокомерные капитаны отрядов, арранкары, многослойные предательства и специфическая местная манера именовать «абсолютным порядком» феодальную систему, которая держалась исключительно на кастовой гордости, силе клинков и древних системных решениях, которые слишком давно не подвергались адекватной ревизии. Место, прямо скажем, опасное. Но далеко не самое паршивое из возможных. По крайней мере, это был мир с четко очерченными, стабильными правилами. Кривыми, местами откровенно идиотскими и жестокими, но поддающимися логическому изучению и анализу. После реальностей, где фундаментальная физика каждую пятницу меняла настроение в зависимости от фазы луны, а безумные жрецы пафосно именовали этот бред «божественным дыханием творения», изучаемые и предсказуемые законы природы уже выглядели как щедрый подарок. Тем временем второй барабан продолжал своё вращение. Оболочка. Тело. Сам автомат в системных строках иногда деликатно именовал этот пункт «внешностью», но подобная формулировка казалась мне слишком мягкой и неточной. Механизм менял не просто длину причёски или пигментацию радужки — он заново перекраивал мой рост, структуру костей, мышечную массу, тембр голоса, динамику походки, базовые рефлексы и даже некоторые подсознательные привычки. После одного чрезмерно массивного и высокого тела я целую неделю на автомате бился плечами о дверные косяки. После другого — заново привыкал к звучанию собственного голоса, постоянно ловя себя на том, что разговариваю значительно тише, чем планировал изначально. Новое тело — это не просто сменная одежда. Оно подспудно навязывает разуму свои специфические паттерны. Древняя кровь может непреодолимо тянуть к первобытной охоте, тёмное магическое наследство предков — к кровавым ритуалам, а чуждая биологическая физиология — к совершенно девиантной логике. За долгие века я научился сперва хладнокровно фиксировать подобные ментальные импульсы, а уже затем решать, являются ли они моими собственными или их транслирует свежая плоть. Тем не менее перед вторым экраном я всё равно непроизвольно подался вперёд. Любопытство — крайне скверная болезнь, она практически не поддаётся лечению, даже если её сорок раз подряд пытались ликвидировать с особой жестокостью. Иногда машина подсовывала мне абсолютно заурядные, серые тела, позволяющие без труда затеряться в любой толпе. Иногда — безупречных красавцев. Изредка — откровенных уродов. А несколько раз мне и вовсе доставалась точная внешность знаковых персонажей из различных вымышленных или реальных миров. Помню, как однажды я прожил без малого тридцать лет в теле длинноволосого эльфийского лучника с характерными острыми ушами. Эстетически это выглядело великолепно, спору нет, но попробуй потом объясни суеверным местным крестьянам, что ты не являешься духом леса и совершенно не обязан благословлять их домашний скот на здоровое потомство. В другой раз система умудрилась выдать мне точную копию действующего президента какой-то крупной державы. Та жизнь вышла невероятно неловкой. Настолько, что вспоминать детали до сих пор не хочется. Второй барабан с сухим щелчком замер. На экране проступило детализированное изображение. Я невольно застыл на месте, перестав дышать. Мужчина. И это был не просто очередной симпатичный персонаж. Это был готовый эталон для монументальной статуи, тоталитарного культа и серии крайне разрушительных политических реформ. Резкие, словно высеченные из мрамора черты лица, высокие аристократические скулы, тяжеловесный волевой подбородок, идеальной формы прямой нос и губы, замершие в линии несокрушимой уверенности. Длинные смоляные волосы ниспадали значительно ниже плеч. На голове покоился изящный золотой лавровый венок. Одеяние отдаленно напоминало античную римскую тогу, однако было расшито золотым узором столь плотно, что рядовой смертный к такой ткани должен был прикасаться исключительно по предварительной расписке. На широких плечах громоздко высились массивные наплечники, украшенные рельефными изображениями имперских орлов и расходящихся веером молний. В своей правой руке этот человек уверенно сжимал исполинский пылающий меч. Лезвие клинка словно целиком состояло из первородного, яростного огня. Пламя бешено плясало вдоль кромок стали, но при этом совершенно не причиняло вреда коже владельца. Яркий свет, исходящий от этого оружия, ложился на лицо мужчины резкими, глубокими тенями, делая его облик по-настоящему пугающим, монументальным. Я медленно, со свистом выдохнул воздух через ноздри. Ну разумеется. Кто бы сомневался. Император Человечества. Вселенная Warhammer 40,000. Тот самый. Повелитель людской расы из мрачного и беспросветного будущего, где концепцию надежды, кажется, списали в утиль за абсолютной неэффективностью как ресурс. Бессмертный полубог, существо запредельной, непостижимой псионической мощи, будущий пленник Золотого Трона Терры, единственный спаситель и одновременно с этим величайшее проклятие собственного биологического вида. Я продолжал стоять, намертво вцепившись в ледяной рычаг, и во все глаза разглядывал мерцающий дисплей. Оболочка Императора Человечества в реалиях мира Блич. Прилив неуместного восторга пришлось экстренно подавить в зародыше. Прагматичный разум моментально выстроил цепочку первоочередных тактических задач: исполинский рост, приметное лицо, пафосное шмотье, неизбежное избыточное внимание со стороны окружающих, реакция Сейрейтея, активность Пустых и, главное, совершенно непредсказуемый отклик местной духовной энергии. Даже если от реальной ментальной мощи оригинала в этой оболочке не останется ни единого процента, одна лишь визуальная составляющая гарантированно обеспечит мне колоссальный ворох проблем. Слишком приметная внешность. Слишком символическая. Категорически не подходящая для скрытного, незаметного внедрения в общество. Я мысленно смоделировал ситуацию, в которой я в подобном виде материализуюсь где-нибудь на оживленной улице современной Японии: трёхметровый титан с лицом античного божества, завернутый в золотую тогу и лавровый венок, скромно стоит у круглосуточного автомата с напитками, аккурат рядом со школьниками, решившими купить газировки после уроков. Впрочем, в Обществе душ расклад окажется ничуть не лучше. Местная военная диктатура в лице Сейрейтея вряд ли станет подолгу выражать эстетическое восхищение при виде неопознанной души столь странного происхождения. Логика шинигами прямолинейна: сперва потенциальную угрозу жестко изолируют или ликвидируют, а уже затем, не торопясь, принимаются выяснять, что именно за аномалия прилетела к ним в руки. Из этого следовал единственный рабочий вывод: сразу после завершения материализации необходимо оперативно сориентироваться на местности, раздобыть максимально неприметную местную одежду и сделать всё возможное, чтобы не попадаться на глаза официальным властям раньше времени. Особенно в том случае, если игровой автомат решил специфически пошутить не только над внешними габаритами плоти, но и над её внутренним духовным наполнением. Ладно. С этим разберемся по ходу дела. Оставался последний, третий барабан. Уникальная способность. В каждом предыдущем воплощении этот чертов механизм выдавал мне какой-нибудь обособленный бонус. Далеко не всегда это было нечто сугубо боевое или разрушительное: порой выпадала полезная бытовая мелочь вроде абсолютной синестетической памяти, ускоренной регенерации мягких тканей или врождённой способности обходиться без сна по нескольку суток подряд. Иногда, впрочем, везло на вещи посерьёзнее. Пирокинез. Направленный телекинез. Чтение поверхностных мыслей. Помню, как в одной из жизней мне достался редкий дар мгновенно видеть критические уязвимости и слабые места в абсолютно любой искусственной конструкции. Я тогда заделался профессиональным архитектором и спроектировал несколько колоссальных монументальных зданий, которые — если тот мир не аннигилировал окончательно после моей кончины — вполне способны простоять не одну тысячу лет. В другой раз я на автомате понимал абсолютно любой существующий язык. С удивлением обнаружив, что дар распространяется в том числе и на звериное наречие. Первые недели две это казалось забавным аттракционом. А затем стремительно выяснилось, что подавляющее большинство представителей фауны — собеседники крайне унылые и ограниченные: девяносто процентов их мысленного потока состоят из примитивных рассуждений о еде, сиюминутном страхе, спаривании и бесконечных претензиях к текущим погодным условиям. Третий барабан мерно вращался. Я внимательно следил за проносящимися пиктограммами и терпеливо ждал. Большой палец правой руки привычно отбивал дробь по ледяному металлу старой рукояти. Сверхбыстрое исцеление? Идеальная маскировка? Локальный контроль над временем? Да хотя бы банальный навык скрытности — что угодно, что позволит не погибнуть в первые же двадцать четыре часа и обеспечит минимальное пространство для тактического маневра. Ряд символов продолжал крутиться. И крутиться. Я недовольно нахмурился, чувствуя подвох. Обычно вся процедура занимала куда меньше времени. Десять секунд, пятнадцать, от силы — двадцать. После чего на экране неизменно фиксировалось итоговое слово или понятный символ. Сейчас же знаки мелькали подозрительно долго, а в монотонном механическом гудении аппарата прорезалась отчётливая, неестественная неровность, напоминающая звук заклинившего шестерёночного зубца. Под рёбрами нехорошо, тревожно кольнуло. Наконец внутренний вал автомата начал сбавлять обороты: как-то судорожно, рывками, словно система сама никак не могла определиться, что именно ей следует продемонстрировать пользователю. Ещё медленнее. Ещё один натужный оборот. Полная остановка. На матовом стекле третьего экрана не отобразилось ровным счётом ничего. Вообще. Там зиял абсолютно пустой, глухой чёрный прямоугольник: ни единого буквенного обозначения, ни схематичной пиктограммы, ни самой захудалой руны. Я продолжал стоять и тупо смотреть на эту пустоту. Первые секунды я наивно рассчитывал, что древний дисплей банально моргнёт, перезагрузится и выдаст адекватный результат. Но довольно быстро пришло осознание: ничего он не выдаст. Привычное правило, не менявшееся веками, внезапно дало сбой. Единственная стабильная, гарантированная константа во всём моём затянувшемся посмертии вдруг решила преподнести мне сюрприз — и этот факт не понравился мне гораздо сильнее, чем я готов был демонстрировать внешне. За все прошлые циклы игровой автомат без исключений снабжал меня хоть каким-то стартовым капиталом. Даже в самом неудачном и нелепом воплощении мне достался пассивный навык безошибочно распознавать ложь по интонации собеседника. Слабый инструмент, ситуативный, но вполне рабочий. А здесь — звенящая пустота. Blank. — Эй, — негромко обратился я к деревянному ящику. — Мы вообще-то так не договаривались. Условия сделки были другими. Аппарат предсказуемо хранил гробовое молчание. Я с размаху ударил ладонью по его деревянному боку. Раз. Затем, перехватив поудобнее, приложился кулаком ещё раз. Костяшки пальцев моментально отозвались тупой, вполне осязаемой болью, однако массивный корпус даже не шелохнулся. Наивная надежда на то, что древняя запредельная механика способна прийти в чувство от хорошей затрещины, подобно старому советскому телевизору, ожидаемо потерпела крах. Не то чтобы я всерьёз рассчитывал на успех данного метода, но осуществить проверку было решительно необходимо. Научный подход требует проведения базового эксперимента. Дисплей по-прежнему оставался девственно чистым. Стальной рычаг намертво заклинило в крайнем нижнем положении. — Великолепно, — сквозь зубы процедил я. — Оболочка Императора Человечества, мир Блич и абсолютно пустой слот под расовую способность. Премиальная комплектация, ничего не скажешь. Я из принципа приложился к корпусу ещё раз. Уже без какого-либо расчёта на результат, исключительно ради того, чтобы занять руки и дать выход закипающему раздражению. — У тебя что, даже паршивой регенерации мелких царапин на складе не нашлось? Или хотя бы врождённого навыка варить безупречный эспрессо из дорожной пыли? Разумеется, ответа не последовало. Вместо этого сияющий круг света вокруг автомата начал стремительно расширяться в диаметре. Я скосил глаза на стремительно приближающуюся границу светового пятна и тихо, ёмко выругался. Белизна агрессивно поползла во все стороны, оттесняя привычную тьму, затапливая окружающее пространство и безжалостно стирая саму концепцию пустоты. Всё развивалось по стандартному, необратимому сценарию: после остановки третьего барабана ты можешь возмущаться и спорить сколько угодно, но времени на дискуссии система никогда не выделяла. Это означало немедленный старт переноса. Я нехотя разжал пальцы, отпуская холодный металл рукояти. Пытаться спорить, взывать к логике или открыто угрожать этой бездушной машине я пробовал ещё пару десятков жизней назад. Как-то раз я даже предпринял яростную попытку физически перевернуть эту проклятую тумбу. Автомат тогда не сдвинулся ни на долю миллиметра, зато сорванная спина в последующем воплощении болела так убедительно и ярко, словно намеревалась окончательно прописаться в моей матрице души. Я сделал глубокий, размеренный вдох, заставляя мышцы рук полностью расслабиться. Итак, имеем следующие вводные данные. Вселенная проводников душ. Оболочка высшего правителя Терры. Абсолютное отсутствие стартовых бонусов. И внешность, которую гарантированно зафиксирует на радарах любой местный обитатель, обладающий хотя бы зачатками зрения. А в Бличе, насколько подсказывали мне старые пласты памяти из первой жизни, видеть скрытое и странное умели очень многие. Определённый страх, конечно, присутствовал где-то на периферии сознания. Базовые инстинкты самосохранения не уходят в бессрочный отпуск только от того, что их владелец смертельно устал регулярно погибать. Однако поверх этого страха плотным слоем ложились профессиональное любопытство, здравое раздражение и сухой, чисто рабочий вывод: сперва необходимо закрепиться на точке и выжить, а уже затем разбираться с возникшими девиациями. В конце концов, искусством выживания в экстремальных условиях я владел на экспертном уровне. Мне удавалось справляться с куда более безнадёжными сценариями в прошлом, справлюсь и в текущий раз — пусть даже без козырей в рукаве и в теле, которое одним своим видом транслирует окружающим недвусмысленное приглашение немедленно основать новый религиозный культ. Световая волна вплотную подобралась к лицу, заливая обзор. Я упрямо щурился до самого последнего мгновения. — Ну, по крайней мере, скучно точно не будет, — произнёс я в пустоту. И окончательно провалился в ослепительное сияние. Новый мир обрушился на меня мгновенно, без малейшей амортизации: плотной лавиной резких красок, оглушительных звуков и непривычных запахов. Резкая, фантомная боль прошила обновлённую нервную систему — на этот раз вызванная не разрушением плоти, а процессом её экстренного формирования. Меня с чудовищной силой затягивало в воронку новой реальности, словно беззащитную сухую щепку в эпицентр океанского водоворота. На краткий миг в носоглотке снова явственно заскрипел тот самый сухой, пыльный запах моей последней земной дороги, хотя самой дороги уже не существовало в природе. Финальная мысль перед окончательным погружением вышла глупой, приземлённой, зато предельно искренней. Только бы в этот раз обошлось без чёртовых песчаных бурь. А затем сознание погасло, уходя на перезагрузку.