Глава 1

После тьмы небытия всегда приходит свет. Не мягкий, рассветный, а резкий, злой — будто кто-то решил ввинтить раскалённые спицы прямо в глазницы. Я зажмурился, но это, разумеется, не помогло. Солнце прошивало веки насквозь, выжигая мир мутным багровым цветом и настойчиво напоминая: поздравляю, ты снова где-то живой. Ну, или почти живой. В моём случае нюансы случались регулярно. Где-то неподалёку надрывно и противно орала птица. С таким надрывом, будто у неё только что отобрали смысл жизни, и теперь она требует у вселенной компенсацию. После абсолютной тишины посмертия этот визг даже немного радовал. Почти. Запахи вернулись следом: пыль, сухая трава, старое дерево, что-то кислое, человеческое и давно немытое. Нос тут же попытался пожаловаться, но я мысленно поставил ему прогул. На языке появился вкус слюны, в лёгкие вошёл тёплый, шероховатый воздух с отчётливым привкусом пепла. Перерождения никогда не бывают приятными, но в первых мгновениях после небытия есть свой кайф: тело ноет, нос морщится от вони, лёгкие цепляются за первый вдох — и ты понимаешь, что тебя опять выпнули в существование. Впрочем, для кого-то это событие, но не когда ты умирал сорок с лишним раз. Я лежал неподвижно, не открывая глаз, и собирал себя по кускам. Сначала пальцы: длинные, сильные, отозвавшиеся сразу, без привычной после переноса ватности. Под ногтями скрипнула пыль. Я сжал кулак — сухожилия двинулись под кожей мягко, уверенно, без малейшего люфта или задержки. Другая рука слушалась точно так же. Ноги, шея, спина — всё отозвалось без малейшего хронометражного лага. Чужая оболочка вела себя так, будто всю жизнь только меня и ждала. Бывало хуже. Сильно хуже. Однажды я очнулся в теле восьмилетнего ребёнка и первые полгода падал чаще, чем ходил. В другой жизни получил тушу с наглухо убитым коленом: сделал три шага, высказал много нового местным богам и лёг обратно. Сейчас судьба, похоже, решила компенсировать прошлые издевательства. А потом меня накрыло. Без боли и судорог — просто где-то под рёбрами распахнулась бездонная пропасть, и в неё хлынуло нечто горячее, тяжёлое и абсолютно живое. Сила текла вместе с дыханием, пульсировала в такт крови и отчаянно рвалась наружу просто потому, что могла. Под кожей на груди ощутимо потеплело, словно внутри лениво раздували угли. Я напрягся. Сила замерла сразу — без борьбы, без рывков, без дикого характера, который в прошлых жизнях иногда приходилось усмирять месяцами. Чуть ослабил внутреннюю хватку — она потекла к пальцам. Остановил — послушалась. Отпустил ещё раз — снова пошла. Вот так просто. Даже слишком. Я попробовал привычный приём дыхания — мимо. Потянулся так, как когда-то тянулся к магии — тоже не то. Сила не вспыхнула, не побежала по жилам, не попросила договора кровью. Она просто лежала внутри тяжёлым морем и ждала, пока я перестану тыкаться в старые шаблоны. И то, что она слушалась настолько легко, откровенно напрягало. «Либо я на автомате освоил управление этой дрянью, — подумал я, всё ещё валяясь на земле, — либо тело само знает, что делать, а я тут просто пассажир». Вторая мысль мне совсем не понравилась. Но заниматься внутренней философией можно было и позже. Для начала стоило открыть глаза. Я сел. С белой тоги посыпалась налипшая сухая земля, из-под бедра выскочил мелкий камешек. Движение вышло на удивление лёгким. Мышцы сработали идеально: ни скрипа в суставах, ни затёкшей спины, ни головокружения. Такое чувство, будто тело вообще не спало, а просто терпеливо ждало, пока я перестану прохлаждаться. Я поднёс ладони к лицу. Большие, с длинными пальцами. Кожа чистая, без единого изъяна. В прошлой жизни у меня был отличный, честный рубец на предплечье — с историей, со смыслом, — а здесь не осталось ничего, словно эту оболочку только что сошлифовали на станке и выдали со склада. Стерильно, без единой рабочей царапины. Что, в общем-то, было недалеко от истины. Одежда вызвала отдельную паузу. Белоснежная тога, расшитая золотыми нитями. Мягкая, дорогая ткань, совершенно не предназначенная для местной грязи. На плечах — тяжёлые наплечники с орлами. На голове — золотой лавровый венок. Я снял его, повертел перед носом и аккуратно водрузил обратно. Венок холодил кожу и слегка цеплял волосы, мгновенно добавив пафосному божественному образу изрядную долю бытового идиотизма. В конце концов, раз уж выпало быть Императором, надо соответствовать и ходить при полном параде. Потом я поднялся и впервые нормально осмотрелся. Пейзаж вокруг, прямо скажем, парадным не выглядел: покосившиеся деревянные лачуги, крыши из соломы, трухи и честного слова, узкие грязные проходы между домами и пыль. Столько пыли, будто местные считали её главным строительным материалом. Пахло старым деревом, сушёной рыбой, дымом и чем-то неуловимым, напоминающим холодный пепел на языке. Люди, сновавшие по переулкам, были одеты в одинаково унылые кимоно — серые, бурые, засаленные до блеска. Низкорослые, темноволосые, с лицами, на которых усталость давно стала частью анатомии. Двигались они медленно, будто экономили каждую калорию. Хотя, если догадка про загробный мир из Bleach верна, люди после смерти и правда не расположены к суете. Кимоно, нищета и пустые взгляды тех, кому вместо обещанного рая подсунули ту же самую убогую бедность, только теперь посмертную. Очень похоже. Но торопиться с оценками я не собирался. Излишняя уверенность в условиях неизвестности — это самый быстрый способ пропустить первый, решающий удар. Ещё бросалось в глаза, что на улице никто не смеялся и почти не разговаривал. Только шарканье ног, сухой ветер, скрип телеги вдалеке и всё та же хриплая птица, которая, похоже, решила стать официальным фоном моего перерождения. Где-то коротко хлопнула ставня, и сразу стало понятно: за мной наблюдают. Я обвёл взглядом этот натюрморт и негромко буркнул: — Тотошка, у меня такое ощущение, что мы больше не в Канзасе. Улыбка сама полезла на губы. Потом опустил взгляд на свои орлы, золото и... босые ноги. Обувь в автомате перерождений не предусмотрели. Серьёзно? Тело Императора Человечества, лавровый венок, вид живого бога — а ботинки зажали. Я глубоко вдохнул и выдохнул. Честно говоря, опасения были. Когда на экране автомата появилось лицо Императора, я приготовился к худшему. Вархаммеровский оригинал, если память не подводила, вымахивал под четыре метра. Ходить эдакой башней и цеплять головой потолки мне не улыбалось, но судьба, кажется, сжалилась. — Придётся смириться со своей карликовостью, — хмыкнул я, прикидывая рост относительно ближайшей избушки. — Всего-то метра два двадцать. Ну, два тридцать максимум. Повезло. «Повезло» — это, конечно, громко сказано. Я возвышался над местными, как шкаф посреди детского сада. Прохожие уже начали это замечать: сначала бросали короткие взгляды, потом останавливались, потом пятились. Я их понимал. Белая тога с золотом, лицо, будто высеченное из мрамора, и такой рост — подобное зрелище даже в Руконгае увидишь не каждый день. Один мужик с ведром так засмотрелся, что пролил воду себе на ногу и даже не выругался. Впрочем, прятаться было поздно, а паниковать — скучно. Поэтому я, как человек, давно потерявший стыд и большую часть социальных тормозов, начал разминаться прямо посреди улицы. Сначала дыхание: лёгкие раздулись, как кузнечные мехи. Воздух царапал горло, но дышалось слишком легко. Несколько раз взмахнул руками, повернул корпус, проверил равновесие, наклонился — пальцы без труда коснулись земли. Колени не хрустнули, спина не возмутилась. Пыль, правда, послушно липла к босым ступням, и это немного портило величие момента. Тело слушалось идеально. Вес чувствовался, но не мешал. Стоило повернуться — плечи, спина и ноги сработали как единое целое, без лишнего рывка. Это был не неповоротливый амбал, набравший массу в ущерб скорости, а кто-то огромный, тяжёлый и опасно точный в каждом движении. Мышечная память была на месте: тело двигалось чисто и точно, без единого лишнего усилия. Пока я не мог оценить силу объективно — для этого нужен был противник или хотя бы приличный булыжник, который можно с умным видом запустить в стену. Но интуиция уже шептала: эта туша способна на многое. И это радовало. Особенно с учётом того, что меня выкинуло в мир шинигами, Пустых и парней, которые называют свои мечи по имени. Но жить хотелось прямо сейчас. Для начала — найти воду, потом тень, а затем — кого-нибудь разговорчивого, кто не попытается сразу ткнуть в меня железом. Желательно именно в таком порядке. Я как раз разминал плечо, когда взгляд зацепился за четвёрку мужчин поодаль. До воды я, похоже, не дошёл. Они выделялись не одеждой — та была такой же рваной и грязной, как у остальных, — а повадками. Малая несыгранная группа с нарушенной субординацией, привыкшая работать за счёт численного перевеса. На поясах — мечи, не кухонные тесаки, а изношенное, но вполне рабочее холодное оружие. Один жевал травинку, другой лениво чесал бок под поясом, но глаза у всех были слишком внимательными для обычных обывателей. Коренастый наклонился к босому пацану, выслушал торопливый шёпот и отмахнулся. Пацан тут же нырнул между домами — местная агентурная сеть на грязных пятках. Главарь — невысокий, плотный, с перебитым носом и привычно зажатыми плечами человека, готового ударить первым, — шёл впереди. Остальные жались за ним, как птенцы за злой наседкой. Я даже хмыкнул. Главарь пробивал дорогу, шестёрки держались чуть сбоку — достаточно близко, чтобы казаться стаей, и достаточно далеко, чтобы в случае провала успеть дать дёру. Вечная классика. После короткого совещания четверка двинулась ко мне. Окружающие отреагировали мгновенно: люди расступались, вжимали головы в плечи и отводили глаза. Женщина у ближайшей стены судорожно прижала к груди пустую корзину, будто у неё могли отнять и её. Старик, чинивший верёвку, уткнулся в узел так старательно, словно ничего интереснее в мире не существовало. Не уважение — просто въевшаяся в подкорку привычка не попадаться под руку. Я смотрел на это и улыбался. Угроза была слишком знакомой. Этих персонажей не нужно было раскладывать по неизвестным законам нового мира и долго гадать об их мотивах. Всё было просто: они опасны для слабых, раздуты от собственной важности и свято уверены, что мир устроен правильно, пока на их стороне численное преимущество и кусок стали на поясе. Я отметил мечи, расстояние между противниками, ведущую руку главаря, пустую левую сторону у бородатого. Прикинул, кто побежит первым, кто замрёт, а кто попытается ударить в спину. Расслабил плечи и позволил ладоням свободно повиснуть вдоль тела. На лица почти не смотрел: локти, колени, хватка на рукояти, распределение веса — тело всегда выдаёт правду раньше языка. Умереть в первые пять минут от местного сюрприза было бы глупо. Даже если каждый из них окажется мастером меча (в чём я сильно сомневался), новое тело явно позволяло за себя постоять. Главарь шагал с видом человека, твёрдо намеренного продемонстрировать статус хозяина улицы. На каждом третьем шаге он машинально поправлял ножны — явный признак нервозности. Чем ближе он подходил, тем сильнее меня накрывало абсурдное дежавю. Из глубин памяти одной из земных жизней всплыл старый комичный ролик: азиат с мечом и его нелепая коронная фраза: «На мечах сражаться будем?». Картинка встала перед глазами настолько ярко, что я не выдержал. Уголки губ дрогнули. Я честно пытался сохранить статусное лицо, но физиономия Императора выдала такую многообещающую ухмылку, будто живой бог вспомнил очень удачную шутку палача. Четвёрка споткнулась. Буквально. Главарь замер на полушаге, один из подручных с размаху врезался ему в спину, двое других синхронно сдали назад. Они уставились на меня с такой смесью ужаса и непонимания, словно античная статуя посреди площади внезапно ожила и кровожадно оскалилась. После этого у них началось экстренное совещание. Главарь шипел на шестёрок, размахивал руками и тыкал пальцем в мою сторону, а те мялись, переглядывались и пытались возражать. Щуплый даже сделал вид, что у него развязалась обувь, хотя никакой обуви у него, разумеется, не было. Слов я не слышал — расстояние и ветер скрадывали звук, — но суть угадывалась без труда: вожак требовал продолжения банкета, а банда внезапно вспомнила о ценности жизни. — Думают, — пробормотал я. — Жадность уже пришла, смелость задерживается. Через пару минут окриков и непарламентских выражений они всё же двинулись дальше. Но теперь они шли иначе. Шаг главаря стал жёстче. Не увереннее, а именно жёстче — так идёт человек, которому страшно, но свернуть он уже не может, потому что взгляд в спину от своих всегда обязывает сильнее, чем прицел врага. Трое подручных откровенно трусили. Один разглядывал мои плечи, другой — венок, третий делал вид, что его безумно интересует грязь под ногами. Главарь шёл первым: челюсть сжата, пальцы на рукояти, взгляд упрямо задран вверх. На шее под грязным воротом блестела полоса пота. От него тянуло старой тканью, немытым телом и дешёвым железом. Их можно было понять: перед тобой стоит огромный, монументальный незнакомец в золоте и белоснежной тоге, стоит посреди нищего Руконгая, открыто ухмыляется и ведет себя так, словно они для него — не более чем забавная фауна. Они остановились в двух шагах. Идеальная дистанция для контроля, но критически малая для их психологической устойчивости. Нервничают. Главарь задрал голову, встретился взглядом с моим лицом и ощутимо сглотнул. По горлу прошёл нервный кадык. Ладонь лежала на рукояти, пальцы мелко подрагивали. Я не шевелился. Просто ждал. Парень молчал, тщетно пытаясь вернуть самообладание. Я не торопил. Будь я на его месте в одной из своих первых жизней, то с вероятностью в девяносто девять процентов не полез бы выяснять отношения с махиной за два метра ростом. — Смелый всё-таки малый, — отметил я про себя. — Хоть и гопник обыкновенный. За его спиной трое шестёрок переминались с ноги на ногу. Который пониже — нервно облизал губы. Мужик с жидкой бородёнкой шепнул что-то соседу, тот мотнул головой и сделал крошечный шаг назад. Они были напуганы. Уличная шваль привыкла читать людей быстро: кто уступит дорогу, кто опустит глаза, кто потянется за ножом. Я в их привычные маркеры не вписывался. Огромный, без оружия, одет вызывающе дорого, стою спокойно, да ещё и ухмыляюсь. Вожаку нужен был страх или хотя бы ответная злость — хоть какая-то понятная реакция. Не получил. У главаря дёрнулась щека. — Новенький? — хрипнул перебитый нос. Голос был такой, словно парень чаще орёт на базаре, чем разговаривает. — Тогда топай к Мацуре-сама. И побрякушку свою отдай. С золотом тут просто так не ходят. Я не ответил. Смотрел без агрессии — так поглядывают на лающую за забором собаку: гавкай, мол, мне не жалко. Главарь скривился. Сделал полшага ближе — не потому, что хотел, а потому что сзади подпирали свои. Носки его ступней при этом остались развёрнуты чуть в сторону, к отходу. Ни один из них не держал дистанцию правильно. Двое смотрели на мои плечи, а не на руки. Злости много, мыслей мало. — Ты глухой? — рявкнул он и коротко, с лязгом дёрнул меч из ножен. — Побрякушку снял. Живо. Я дал тишине повиснуть на несколько долгих, вязких секунд. Люди вокруг замерли. Даже птица, кажется, решила временно заткнуться. Потом я спокойно сказал: — Побрякушка останется там, где лежит. А ты голос приглуши. И руку от железяки убери. Голос Императора Человечества заполнил улицу. Иначе не скажешь: это был именно глас, а не голос. В словах не было пафоса, я не пытался добавить театральной угрозы, но воздух вокруг будто стал ниже и тяжелее. У ближайшей стены кто-то тихо икнул и тут же зажал себе рот. «Даже если в этом теле физической силы окажется не больше, чем в среднем человеке, мой голос меня напоит, накормит и оборонит, — подумал я с удовлетворением. — Теперь понятно, почему автомат перерождений зажал ботинки. На это величие ушли все ресурсы». Ухмылка почти прорвалась наружу, но лицо я удержал спокойным. Главарь на секунду опешил, а потом распалился ещё сильнее. Я почти видел, как скрипят шестерёнки у него в башке. Отступить он уже не мог: не перед своими, не посреди улицы после такого громкого захода. Скажут — испугался разодетого гиганта. Глупо, конечно, но за лицо люди дохнут не реже, чем за деньги. — Ты мне угрожаешь?! — выплюнул он и выдернул меч. Движение вышло резким, но неуклюжим: ярости много, техники ноль. Лезвие тускло блеснуло на солнце, а за спиной у главаря подручные дружно отступили на полшага. Очень слаженно, почти строевым шагом. Я не шелохнулся, не отвёл взгляд и даже не моргнул. Именно это оказалось страшнее ответного удара. Главарь ждал, что я отпряну, зарычу, схвачусь за оружие — сделаю хоть что-то понятное. Ничего этого он не дождался. И от этого ему становилось только хуже. Глядя, как он орёт и трясёт железякой, я всё-таки не удержался и скосил глаза на свой кулак. Потом на его грудную клетку. Нет. Проверять анатомическую прочность этого парня не хотелось, а напугать — оно как-то гуманнее. Заодно проверим, как реагирует местное пространство на здешний аналог энергии. Я не стал менять позы. Просто чуть ослабил внутреннюю хватку там, под сердцем, где плескался светлый, неподъёмно тяжёлый океан. Самую малость, на волосок. Воздух вокруг мгновенно уплотнился, словно в барокамере при резком скачке давления. Никакого сияния, молний или дешёвых спецэффектов — только тяжелая, невидимая волна, плеснувшая наружу. Пыль у босых ног послушно легла и намертво прижалась к земле. Ставня на соседней лачуге глухо хлопнула, а надрывная птица мигом заткнулась. Подручные за спиной главаря мгновенно побелели. Бородатый попятился и споткнулся о собственную пятку, щуплый замер с открытым ртом, третий зажмурился, словно надеялся, что если не видеть проблему, она проявит вежливость и уйдёт сама. А главарь смотрел на меня так, будто земля ушла у него из-под ног. Пальцы, сжимавшие рукоять, разжались сами собой. Меч клюнул остриём в пыль и замер, но бандит даже не подумал наклониться. Не смог. Он просто стоял, сбивчиво дышал и смотрел на меня расширенными зрачками, наконец-то осознав простую истину: кусок стали в его руке больше ничего не значит. Тяжело, будто преодолевая сопротивление воды, он всё-таки наклонился и подобрал упавший клинок. С первой попытки в ножны не попал — руки ходили ходуном. Кое-как справился со второй. — Пошли, — хрипло бросил он своим. — Мацуре-сама скажем. Развернулся и быстро пошагал прочь, стремительно разрывая дистанцию. Банда ломанулась за ним, только пятки сверкали. Я выдохнул. Сила внутри улеглась обратно так послушно, будто ничего и не было. Ни отдачи, ни усталости. И вот эта идеальная, податливая гладкость как раз и настораживала. В памяти сразу всплыл мальчишка-маг из одной моей прошлой жизни — с обугленными губами и выжженными глазами. Он тоже безумно радовался, что огонь слушается его без усилий. Ровно три недели радовался. Я не собирался повторять его ошибки. Стоило мне повернуть голову, как несколько любопытных лиц в окнах тут же испарились, оставив только щели в дверях и чужое дыхание за стенами. — Наверное, это к лучшему, — пробормотал я. — Для начала нужно осмотреться. Понять, куда конкретно я попал, кто здесь главный, что едят, где спят, как часто сюда заглядывают твари с белыми масками и насколько далеко я смогу зайти в этой жизни. За углом мелькнула босая пятка, потом ещё одна. Кто-то уже вовсю бежал докладывать местному начальству. Прятаться поздно, а значит, остаётся идти дальше с таким видом, будто я именно это с самого начала и планировал. Я поправил венок, стряхнул с плеча пыль, которая тут же вернулась обратно, и спокойно пошёл вдоль улицы — туда, куда умотал один из местных пацанов. Главарь ушёл, но перед тем как свернуть за угол, он всё-таки оглянулся — быстро, зло, из-под бровей. Не как признавший поражение противник, а как зверь, который просто запомнил, где сидит слишком крупный хищник. Ну и ладно. Будет проблема — решу. Не первая.