Глава 13

Хина перехватила меня у самой дороги. Я успел только опуститься на одно колено, чтобы оказаться с ней на одном уровне, как она тут же всем телом выросла передо мной и вцепилась обеими руками — намертво в грудь, будто собиралась удержать на месте не человека, а весь обоз, который уже тянулся за моей спиной по новой насыпи. Не в рукав, не в пояс и даже не за край ладони — именно в сукно на груди, зажмурившись и уткнувшись лбом мне в плечо. Телеги шли одна за другой. Под брезентовыми навесами лежали ящики с болтами, связки инструментов, бухты верёвок, мешки, свёрнутые полотнища, жерди, железные скобы — всё то, без чего любая новая дорога быстро превращается в обычную полосу утоптанной грязи. Люди проверяли упряжь, подтягивали канаты, переговаривались вполголоса и очень старались не смотреть в нашу сторону. Получалось не очень. А Хина ревела так, будто я уже исчез. — Не-э… не ухо-оди… не босай меня… я хоосая… я буду… я буду тихо… только не ту-ут… Слова сбивались, путались и ломались на старые детские огрызки, хотя в последние месяцы она почти вычистила свою речь. Сейчас всё вернулось разом: проглоченные звуки, дрожащие окончания и отчаянная попытка вытолкнуть из себя всё и сразу, пока я не сделал шаг за заставу. Я опустился на одно колено и прижал её к себе. Даже так приходилось сильно наклоняться, чтобы говорить ей почти на ухо. Одной рукой я придерживал её худую спину, второй — медленно, успокаивающе гладил между лопаток. — Тише, маленькая. Я не бросаю тебя. Она мотнула головой так резко, что растрёпанные волосы хлестнули меня по запястью. — Босаешь! Ты уедешь! Далеко! А я тут одна! — Ты не одна. Здесь твой дом, другие дети, Хана, Тамэо. Весь город. — Без тебя — одна! С этим спорить было сложно. Не потому, что она была права в обычном, взрослом понимании, а потому, что детям в такие моменты здравый смысл не требуется. Им нужно присутствие. Я чуть крепче сжал ладонь. — Я вернусь. — Обесцяесь? — Обещаю. — Нет! — Хина снова замоталавой и вцепилась в сукно с такой силой, что побелели пальцы. — Возьми меня с собой. Я буду хоосая. Мешать не буду. Буду сидеть тихо-тихо. Я могу сама идти, честно! Я уже большая. За моей спиной кто-то из погонщиков неловко кашлянул и тут же испуганно затих. Хороший человек. Наблюдательный. Жить хочет. Я провёл ладонью по её спине ещё раз, намеренно замедляя движения. — Туда, куда я иду, маленьким девочкам нельзя. Там пока слишком дико и может быть опасно. Тебе там просто нечего делать, Хина. Она вдруг перестала всхлипывать. Не успокоилась — просто удивилась так сильно, что плач мгновенно сбился. Девчонка отодвинулась ровно настолько, чтобы поднять на меня мокрое лицо. Нос припух и покраснел, щёки в грязных разводах, губы дрожат, но взгляд при этом стал совершенно серьёзным. — Как это нечего? — Вот так. — А кто за тобой смотреть будет? Я замер. Вопрос был задан без тени игры. Без детской хитрости, без попытки разжалобить или устроить милую сценку на публику. Хина действительно не понимала, как взрослый, разумный человек собрался уйти туда, где опасно, без единственного существа, которое последнее время следило, чтобы он вовремя ел, спал и не засиживался над картами до состояния дохлой доски. В её мире всё было предельно просто. Я слишком много работал. Катастрофически мало спал. Постоянно забывал про обед. Хмурился над схемами, запасами и будущим поселением так, будто собирался прожечь их взглядом. Взрослые вокруг суетились, угодливо кивали, приносили бесконечные отчёты и уходили. Никто из них, по твёрдому мнению Хины, не справлялся с главной задачей: заставить меня вовремя остановиться. Значит, эта обязанность ложилась на неё. Я запрокинул голову и рассмеялся. Смех вырвался сам — глухой, широкий, совершенно неприличный для сурового правителя, которого только что чинно провожал весь город. Кто-то из тележников испуганно застыл с поднятым кнутом. Кто-то лихорадочно принялся поправлять и без того идеальную упряжь. Порубежник у обочины поспешно опустил глаза, но его плечи предательски задрожали. Я смеялся дольше, чем следовало. Настолько дольше, что под конец сам удивился этому чувству. Хина, оскорблённая в лучших чувствах, насупилась и обиженно засопела мне в грудь. Я снова прижал её к себе, гася остатки веселья. — Да, — признал я, всё ещё чувствуя, как в груди подрагивает эхо смеха. — Об этом я как-то не подумал. Серьёзный просчёт. Она тут же ухватилась за найденную брешь: — Вот! Я же сказала! — Сказала, — согласился я. — И всё равно тобой я рисковать не буду. Хина подняла голову и посмотрела на меня так, будто я произнёс что-то технически невозможное. — Рисковать? — она повторила это слово медленно, будто пробовала на вкус тяжелое, взрослое понятие. На припухшем носу всё еще блестела крупная слезинка. — Наш манок защищает нас только близко от города, Хина, — мягко объяснил я, накрыв её маленькие кулачки своей ладонью. — Здесь Пустые из-за его зова ничего вокруг себя не видят и не слышат, они идут прямо к стенам. Но мы уходим очень далеко. Настолько далеко, что манок им уже не слышен. Я чуть повернул голову, указывая взглядом на восток, туда, где горизонт тонул в серой мареве Руконгая. — Там Пустые всё видят. Они голодные, злые и будут нападать на наши повозки. И когда начнется бой, мне придется драться, а не держать тебя за руку. Шальной камень, упавшее дерево — в бою всё ломается очень быстро. Я просто испугаюсь за тебя и не успею закрыть. Девчонка на секунду затихла, переваривая услышанное. Но вместо того чтобы испугаться чудовищ, о которых я говорил, она упрямо насупилась, ухватившись за какую-то свою, совершенно иную логику. — Значит… с тобой тоже опасно? — тихо, с искренним недоумением спросила она. Я промолчал. Девчонка смотрела на меня снизу вверх с такой неколебимой, абсолютной уверенностью, против которой пасовали любые карты, расчёты и все мои полторы тысячи лет горького опыта. — Ты ж самый сильный на свете, — припечатала она. — Рядом с тобой мне ничего не может угрожать. Вот так. Коротко и ясно. Мир в её понимании был устроен именно таким образом, а если взрослые видели в нём какие-то сложности, значит, взрослые опять всё испортили своей дурацкой логикой. Я снова не выдержал. Но в этот раз не рассмеялся. Просто глубоко вздохнул, прижал её к себе так крепко, как позволяла осторожность, и уткнулся лицом в её волосы. — Мне бы твою уверенность, милая, — едва слышно прошептал я и поцеловал её в макушку. Хина всхлипла, уже тише, но рук так и не разжала. Убедить её удалось только через час. Не переубедить — именно убедить остаться, и разница здесь была принципиальной. Хина так и не признала, что её надзор в дороге будет лишним. Она согласилась на временное тактическое отступление лишь после того, как зачитала мне длинный список условий, подозрительно заглядывая в глаза и шмыгая носом. Я был обязан беречь себя. Вовремя кушать. Ложиться спать, а не караулить свечу над чертежами. Не хмуриться так, будто собираюсь совершить очередную глупость. И обязательно вернуться. Последний пункт она заставила повторить трижды, глядя прямо в душу. Только после этого Хина позволила Хане увести себя с дороги. На прощание она обернулась два раза, проверяя, не ушёл ли я тайком. На третий раз оборачиваться не стала, но по тому, как крепко она держала Хану за руку, было ясно: маленький надсмотрщик временно сдал пост, но от должности отказываться не собирается. Я постоял пару секунд, провожая их взглядом, а затем повернулся к заждавшемуся конвою. Шестеро золотооких замерли у обочины с тем фантастическим терпением, какое бывает только у преданных людей, изо всех сил делающих вид, что они оглохли час назад. Ихара, старший в шестёрке, стоял чуть впереди. Лицо каменное, спина прямая, взгляд намертво приколочен к моему плечу. Ни один мускул не выдавал, что он только что наблюдал, как грозного правителя города битый час удерживала в плену зарёванная девчонка. Похвальная дисциплина. Я сделал шаг к ним — и только тогда разглядел, рядом с чем именно они всё это время караулили. — Это что за хрень? Шестёрка бойцов синхронно оглянулась себе за спину, а затем так же дружно уставилась на меня. Ихара неловко кашлянул в кулак, но ответил без колебаний: — Паланкин, господин. Плотники и ремесленники из первого квартала смастерили. Как три месяца назад пошли разговоры, что вы дальние земли осваивать пойдёте и новый город закладывать, так мастера из цехов и не вылезали. Тайком ото всех лучшее дерево тащили, ткань, узоры вот эти вырезали… — А Тамэо куда смотрел? — я нахмурился, разглядывая эту махину. — Почему не остановил? — Так Тамэо-сама лично им лак выдал и шёлк из запасов, — осторожно добавил Ихара, покосившись в сторону административного здания. — Сказал, что мешать им не станет. Мол, людям позарез нужно сделать для вас что-то важное, а душить такой порыв — стратегическая ошибка. Вот мастера все три месяца в него всё своё благоговение и вкладывали. Рядом с этим чудом инженерной мысли топтались двадцать крепких парней. Судя по их обречённым физиономиям, они всерьёз намеревались тащить эту громадину вместе со мной на своих двоих. Я снова перевёл взгляд на Ихару. — А какого чёрта он тут делает? — Ожидает, пока вы в него погрузитесь, господин, — осторожно произнёс Ихара. — Народу будет спокойнее знать, что основатель путешествует как подобает правителю. Я закрыл глаза и с силой помассировал переносицу двумя пальцами. Затем открыл их и ещё раз придирчиво осмотрел этот памятник чужому искреннему рвению. Тамэо умел считать людей, мешки, сроки и баланс древесины быстрее, чем большинство присутствующих успевало открыть рот. Собственно, потому он и стал главой города. И раз уж он позволил ремесленникам потратить время на этот монструозный транспорт, значит, признал его политическую ценность. Правитель в глазах толпы не должен идти пешком, правителя надо беречь, а паланкин должен внушать трепет и быть способным пережить падение с обрыва и прямое попадание Пустого. Я хмыкнул и повернулся к носильщикам: — Ребята. Двадцать человек мгновенно вытянулись по струнке. — Берите этого монстра и несите туда, откуда взяли. А сами расходитесь по домам, к семьям. В этом путешествии ваша помощь мне не понадобится. Спорить никто не стал. В городе давно выучили железное правило: если приказ предельно ясен, его выполняют сразу, а уже потом кто-нибудь умный и живой будет выяснять, почему прежняя идея оказалась плохой. Парни дружно подхватили носилки. Громадина натужно заскрипела, качнулась и медленно поплыла обратно к городским воротам, напоминая нелепого речного зверя, которого по ошибке вытащили на сушу, а теперь возвращали в родную тину. Ихара проводил паланкин долгим взглядом, сглотнул и предпринял новую попытку: — Господин… Может быть, вам тогда коня? Не пристало вам идти наравне с нами по пыли. Я беззлобно фыркнул: — Ихара, в наших краях ещё просто не вывели лошадей, способных выдержать вот это. Я выразительно провёл ладонью вдоль груди и живота, обозначая общий масштаб проблемы. Боец посмотрел на меня, затем на дорогу, затем снова на мою тушу. Возражать не решился, но по лицу было видно: вопрос престижа вожака остался открытым и явно требовал дальнейшего тактического анализа. — Паланкин отличный, — добавил я, чтобы смягчить отказ. — Дорогой, крепкий и абсолютно ненужный. Я не китайский император и не фарфоровая статуя, чтобы двадцать здоровых мужиков надрывали из-за меня пупки несколько сотен километров. Пошли пешком. Ихара, как я и ожидал, не понял первую половину фразы, зато отлично усвоил финал. — Да, господин. — Вот и славно. Выдвигаемся. Мы вышли на дорогу. За обжитой чертой города она была ещё слишком свежей: утоптанная, наспех укреплённая, кое-где начерно подсыпанная мелким камнем, с аккуратными канавами по бокам и явными следами недавних работ. Ни разу не красивая и не особо удобная, но это уже была дорога, а не дикое направление, о маршруте которого каждый следующий путник спорит с предыдущим до хрипоты. Телеги впереди двигались медленнее, чем хотелось бы. Час, подаренный Хине, теперь придётся компенсировать скоростью шага. Справедливая цена. Далеко не самая высокая из тех, что мне доводилось платить в прошлых жизнях. Золотая завеса встретила нас плотным, привычным давлением. У неё не было ворот, КПП или торжественной стражи. Дорога просто пересекала световой контур периметра. Обычная душа в этом месте ощутила бы лишь лёгкое покалывание, будто прошла сквозь полосу слишком густого, нагретого воздуха. Для Пустого же эта невидимая черта была стеной, чистым пламенем и капканом одновременно. Золотоокие пересекли границу без малейшей задержки. Для них этот свет давно стал не чудом, а привычной частью гарнизонной службы. За завесой мир изменился не сразу. Внутренний Руконгай оставался прежним: та же серая пыль под сапогами, те же ухабы, те же скрипящие обозы впереди. Разве что за спиной осталась невидимая грань, которую город теперь научился держать самостоятельно, без моего ежесекундного надзора. На первом же крупном пригорке я остановился и обернулся. Отсюда город больше не воспринимался лицами, именами или голосами. Только чёткие геометрические линии дорог, серые пятна крыш, ровные лоскуты возделанных полей, крошечные тёмные точки людей и ленивые столбы дыма над ремесленными кварталами. И, конечно, ровное светлое кольцо периметра, в котором упрямо держалась вся эта хрупкая конструкция. Здесь должно быть всё хорошо. Там остались Тамэо, полные склады, дублирующий контур, тысячи стрел, манки, опытные порубежники, сорок с лишним обученных золотооких и одна маленькая зарёванная девчонка, которая на полном серьёзе назначила себя моей последней линией обороны. Я оставил им всё, что мог, кроме самого себя. Постояв несколько секунд, я в последний раз окинул взглядом дело, которое отныне должно было жить без моей руки на каждом узле. За спиной оставался крепкий, надёжный форпост, способный полностью себя обеспечить. А всё, что мы могли взять для новой стройки, уже было погружено. Пора. Я повернулся спиной к дому и прибавил шаг. POV Кудо Дзэнсабуро всей душой ненавидел дальний Руконгай. Он презирал здешнюю въедливую пыль, тупые крестьянские хари, покосившиеся лачуги и неистребимый, удушливый запах гнилых тряпок, кислой капусты и вечного, застарелого страха. Ненавидел даже местную выпивку: дешёвое пойло жгло язык, оставляло на губах мерзкую кислинку и било в шальную голову не весело, а как-то тупо, обухом. По уставу Готея-13 именно Одиннадцатый отряд отвечал за надзор и порядок на этих Богом забытых окраинах — просто потому, что дерьма и проблем здесь всегда водилось больше, чем зубов у местного нищего. Когда у руля отряда стоял настоящий, лютый капитан, дальние районы дышали через раз, банды сидели тише мышей, а Пустых вырезали ещё на подлёте. Но стоило верхушке отряда прогнить, как бардак, точно лесной пожар, мгновенно расползался сверху вниз. Сначала он заражал подчиненных, превращая боевых шинигами в ленивых, озлобленных псов, а затем пожирал и подконтрольные территории. Отребье переставало бояться, порядок рушился, а офицеры спивались в глуши, вымещая злость на беззащитных крестьянах. Кудо Дзэнсабуро был ярким маркером этого пожара. Двадцатый офицер Одиннадцатого отряда, сосланный в эту дыру за то, что в Сейрейтее повздорил с тыловой гнидой, имеющей волосатую лапу в Совете 46. Вместо хорошей, честной драки его задушили бумажками и отправили «инспектировать окраины». От удушающей скуки и отсутствия достойных врагов Кудо медленно зверел. — Меня! — Кудо яростно ткнул полупустым стаканом в физиономию ближайшего подчинённого, щедро плеснув мутной сивухой на стол. — Он меня отправил в этот гадюшник! Не рядового недоноска. Самого Дзэнсабуро-сама! Стакан в его пальцах опасно качнулся. Остатки алкоголя пролились прямо на грязные объедки, размачивая капустные листы и стекая между обглоданными костями. Рядовые шинигами, сидевшие за столом в доме старосты, благоразумно помалкивали. Атмосфера в комнате была вязкой, душной. Повсюду пахло гарью и кислым вином. Староста деревни попытался было вякать про законы Руконгая и присылаемые налоги, но Кудо, презиравший слабость во всех её проявлениях, просто лениво и брезгливо, одним ленивым движением пришиб старика прямо на месте, даже не замедляя шага. В 11-м отряде уважали силу: если на тебя прут — хватай нож и дерись. А этот слизняк подставил шею и скулил. Мерзость. — Жирный боров, — процедил Кудо, вспоминания своего капитана и с размаху припечатав дно стакана к столешнице. — «Проверить», видите ли… Проверить, куда это люди пропадают! Почему местные банды больше не лезут грабить средние районы! Как будто Дзэнсабуро-сама нанимался считать вшивых нищих по головам! Раньше всё было просто и понятно. Здесь дохнут, там бегут, в канаве режут друг друга. Нормальный, веками заведённый порядок. А теперь, поглядите-ка, тишина у них! Слухи плодятся, как мухи на трупе. Кудо замолчал, собираясь налить ещё, но в этот момент хлипкая входная дверь с грохотом отворилась. В дом торопливо вошёл Хирасаки — один из рядовых патруля. Он был разгорячён, а на его лице блуждала странная, шальная ухмылка. — Кудо-сама! — прямо с порога выдохнул он, почтительно, но быстро склонившись. — Вытрясли-таки из местных. Нашли зацепку по вашему приказу. Кудо медленно опустил кувшин, и его глаза сузились. Охотничий инстинкт бойца 11-го отряда сработал мгновенно, временно разогнав хмель. — Говори, — коротко бросил офицер. — Только без бабских соплей. Коротко. — Людишки из этих краёв не дохнут и не прячутся, Кудо-сама. Они уходят. Целыми посёлками снимаются и валят на восток, по старой насыпи. Там, говорят, город вырос. Кудо презрительно фыркнул, вальяжно откинувшись на спинку шаткого стула: — Город? В восьмидесятых районах? Не смеши мои седины, Хирасаки. Здесь из строительных материалов только сушёный навоз и кости. — Местные зовут его Золотым городом, — ничуть не смутился рядовой, сделав шаг ближе к столу. — И болтают такое, от чего уши в трубочку сворачиваются. Мол, стены там стоят из чистого, живого света. И Пустые, которые на этот свет лезут, сгорают заживо, даже к воротам не прикоснувшись. Кто туда уходит — назад не возвращается, потому что там всем дают жильё, еду и работу. Смех в комнате утих окончательно. Рядовые шинигами переглянулись. Стены из света, способные сжигать Пустых без участия проводников душ, пахли либо опасной ересью, либо очень серьёзной силой. А Одиннадцатый отряд шёл на запах силы, как акула на кровь. Кудо медленно провёл кончиком языка по передним зубам. Хмурость с его лица сошла, уступив место тяжёлому, хищному оскалу. Скуку как рукой сняло. Если слухи — бред сумасшедших крестьян, он просто выжжет этот мифический лагерь вместе со всеми беглецами просто за дерзость и пустую трату его времени. Но если там действительно кто-то окопался… Кто-то, кто возвёл стены, подчинил себе банды, заставил Пустых дохнуть и объявил дальний Руконгай своей собственностью, не спросив разрешения у Готея-13… Это был вызов. Настоящий, мясной, кровавый вызов, за который в Сейрейтее можно было вернуть себе и честное имя, и уважение. Кудо тяжело поднялся из-за стола, и цепь на его занпакто негромко звякнула. — Золотой город, значит, — протянул он, чувствуя, как внутри приятно заныли мышцы в предвкушении хорошей драки. — Стены из света. Ну пошли, глянем на этих светляков. Он неторопливо пошёл к выходу, по-хозяйски перешагнув через лежащее в проходе тело старосты, и толкнул ногой дверь. На улице по-прежнему царило мёртвое, удушливое молчание. Деревня замерла, прячась за запертыми ставнями, боясь привлечь внимание пьяных жнецов в чёрных хаори. Кудо вышел на крыльцо, глубоко вдохнул пыльный воздух окраин и уставился на восток, где за горизонтом зарождалось что-то, нарушившее привычный порядок вещей. — Собирайте парней, — бросил Кудо через плечо, и его голос прозвучал на удивление трезво и жёстко. — Выдвигаемся прямо сейчас. Посмотрим, насколько ярко горит этот их хвалёный свет. В глубине дома кто-то из шинигами предвкушающе, дико захохотал. Деревня вокруг не издала ни единого звука.