Глава 14

Я узнал посёлок раньше, чем он вылез из-за бугра. Не по дыму и не по собачьему бреху. По сетке. Два ряда изб по линейке, пакгауз с подветренной стороны, общий выгон прижат к торцу. Я сам малевал эту схему года полтора назад на обрывке скверной обёрточной бумаги, залитой чаем, пока Тамэо над ухом ныл про расход человеко-часов. И вот, извольте — бумага вросла в землю и ощетинилась колышками. — Двенадцатый узел, господин, — доложил Ихара, идя рядом с головной телегой. — Идём с опережением. Сухой тракт сэкономил нам часа три. Головная телега глухо стукнула осями на стыке щебня и поползла вниз, в долину. Я притормозил, пропуская караван мимо себя, и поймал то самое чувство, ради которого, если по совести, всё это и затевалось. Работает. Зараза такая, оно работает. Не победа — побед за сорок жизней я навидался столько, что тошнило, и все они на один вкус, как дешёвый спирт. Радость была в другом: вчера здесь была кривая чернильная сопля на салфетке, а сегодня — тёсаные брёвна, бабы сушают зерно на рогожах и матерят соседей из-за межи. Живут. Пальцы привычно зачесались. В последней земной командировке я лет десять кромсал и заштопывал человечину в таких дырах, где про закон вспоминали только когда нужно было кого-то вздёрнуть. И умирали там чаще от тухлой воды, чем от свинца. Профессиональное слабоумие — глаз сам начал выхватывать детали: водоотводные канавы убраны от колодца, у бадей крутится пацанва без характерных для трущоб раздутых от голода и глистов арбузных животов, у двоих мужиков у поленницы — чистые тряпки на предплечьях. Намотаны туго, без бабьих узлов. Наш почерк. Старый военно-полевой лекарь во мне привычно выкатил прейскурант: тиф — мимо, дизентерия — чистая вода, холера — если боги совсем отвернутся. Я мысленно ухмыльнулся. Второй год здесь, а всё ловлю себя на мысли: а болеют ли местные вообще? Тела-то тут из рейши, тесто совсем другое, чужое, и земная зараза им, по-хорошему, до одного места. А вот пакгауз мне не понравился. Амбар стоял не по чертежу. Какого-то чёрта его сдвинули шагов на двадцать ближе к колее, да ещё и навес размахнули шире, чем следовало. И канава, которая должна была резать низину по прямой, здесь ломалась тупым углом, огибая косогор. — Кто переносил амбар? — спросил я, не оборачиваясь. Ихара за спиной подобрался. У золотоглазых это заметно сразу: плечи каменеют, взгляд уходит в землю — прикидывают, за что сейчас прилетит. — Не могу знать, господин. Местным виднее было. Я подошёл к раскопанному углу, поглядел на срез глины, на то, как уходит водоток, и коротко заржал. Низину-то я на бумаге зевнул. У меня в палатке была план-схема, а не живая грязь под ногами. Ливани хороший дождь — и моя прямая канава погнала бы всю жижу прямиком под нижний венец склада. А какой-то местный дед, без логарифмов и землемера, почесах репу, плюнул и пустил воду в обход. Сделал умнее дипломированного специалиста. — Добро, — отсмеявшись, буркнул я. — Напомни Тамэо, чтоб узнал имя этого головастого. Таких надо из общей кучи вытаскивать и сажать на десяток. Ихара со свистом выдохнул сквозь зубы, и я понял, что до этого момента он честно ждал разноса. Хорошие люди иногда пугают сильнее плохих: плохих хотя бы можно бить без долгих объяснений, а хорошие начинают заранее каяться за чужие удачные решения. Вот ради этого и стоило возиться. Не ради брёвен и канав. Система, тварь такая, начала думать сама, без пинка сверху. Правда, на этом благодать и кончалась. Я ведь строился не вслепую. Я слишком хорошо помнил «Блич» из своей дурацкой подростковой жизни на Земле — смотрел когда-то краем глаза этот сериал, понятия не имея, что однажды сам проснусь в теле с золотыми зрачками посреди этого бесконечного бомжатника. Я с первого дня понимал: рано или поздно эти сытые, ровные посёлки всплывут на чьём-нибудь столе в Сейрейтее. Вопрос был не в том, найдут ли нас. Вопрос — когда. И вот тут я, похоже, обсчитался с форой. Я думал успеть нарастить мясо, обрасти связями и легализоваться до того, как какой-нибудь грамотный офицер встанет на этих холмах и прочитает по ровным дорогам чужую, слишком организованную волю. А узлы плодятся быстрее, чем мы успеваем их прикрывать. Запас прочности тает. Я повёл плечами, сбрасывая напряжение. Ладно. Будем двигать сроки. Не сегодня. — Погонщикам скажи — до выгона тягло не распрягать, — скомандовал я. — Будет сделано, господин. /// — Слышь, командир, это точно восьмидесятый район? Тут чёрт ногу сломит. Кудо Дзэнсабуро даже зенки не повернул. Он шёл чуть обочиной, чтобы пыль от отряда не летела в харю. Чёрная форма сидела на нём как рогожа на пугале — ворот расхристан, рукава закатаны по локоть, ладонь привычно давит на гарду занпакто. Настолько присох к железу, что без этой тяжести пальцы казались чужими. В башке после вчерашнего дешёвого саке стучали кузнецы, и каждый шаг отзывался в затылке тупой гнилой болью. За спиной пыхтел отряд. Сброд, конечно, но мечей хватало, чтобы любая приграничная банда в этой глуши Руконгая обделалась до того, как разглядит чёрную форму. Но здешние почему-то не суетились. — Слышь, Михару, — негромко вякнул рядовой сзади. — Глянь на воду. Она ж течёт. — Ну течёт. И что? — Да ничо. Обычно в этих дырах дерьмо в канавах стоит, пока само не высохнет. А тут журчит, как в саду у казначея. Кто-то смачно харкнул в водоток. Слюна шлёпнулась в прозрачную струю и шустро уплыла вдоль настила. — Иизбы... — подал голос третий. — Одинаковые, зараза. Будто их по шнурку выравнивали. Кудо резко тормознул. Шорох за спиной затих не сразу: сперва сбился шаг, потом звякнула чья-то бляха, и наступила та самая паршивая тишина, когда подчинённые понимают, что начальник сейчас будет бить. — Разговорились? — не оборачиваясь, процедил Кудо. Рядовой, который вякал последним, попытался сделать лицо кирпичом, но поздно. Мелочь, конечно. В Сейрейтее за такую расхлябанность старший сразу выставил бы зубы наружу. Но здесь, в этой помойке, куда Кудо сослали догнивать за старые грехи, у него просто не было настроения для уставных бесед. Он повернулся и шагнул к парню вплотную, обдав его перегаром. — Я спрашиваю — красиво тут, говорю? Глаз радуется? — Никак нет, Кудо-сан... — Заткнули пасти. Свистки прижали, зенки в землю, ноги переставляете, пока я добрый. Отряд двинулся дальше, но воздух стал только тяжелее. Половина парней сами вылезли из таких же трущоб, из тех притонов, где умели только резать кошельки да потрошить зазевавшихся старост. Чутьё у них было звериное. Слишком чистая дорога. Слишком ровные насыпи. Воздух не вонял тухлятиной, гарью и тем вековым, въевшимся в брёвна страхом, который обычно стоит над нищими районами. На завалинках сидели мужики — хмурые, собранные, но спины не гнули. На колени не падали. Не ломились прятать баб и мешки с крупой. — Клейма нет, — негромко шепнул правофланговый. — Какого ещё клейма? — Да любого. Ни бандитских меток, ни старостовских крестов. Ничьё, выходит. А так не бывает, чтоб жирный кусок — и ничей. И тут впереди, прямо посреди ячменного поля, мазнуло жёлтым. Не факел, скорее как гнилушка в темноте, только ровно и густо. На толстом дубовом столбе сидел оплывший хрустальный набалдашник размером с добрый кусок соли. И всходы вокруг этого столба перли дурняком — сочные, тёмно-зелёные, без ржавчины по краям. Кудо поднял кулак. Отряд замер. — Это что ещё за хрень? На меже застыли трое местных с мотыгами. Подойти боялись, но и не разбегались — зыркали из-под лобьев, сжав черенки. Кудо сошёл с тропы, ступая по сочным стеблям. Обошёл столб по кругу, сплюнул. От камня шло странное тепло — не печное, а какое-то зудящее, будто чужая сила мелко покалывала кожу, вежливо предупреждая: «Не трогай, убьёт». Кудо предупреждений не любил с детства. — Камень это, Кудо-сан, — крикнул с дороги один из рядовых. — Фонит от него. Сила дурная, как от разогретого лемеха. — Срубите эту жердь. — А ну как рванёт? — У тебя в башке рванёт, если через секунду клинок не достанешь. Рядовой нехотя вылез на межу, лениво крутанул кистью. Короткий свист занпакто — и толстый дубовый столб чисто, без щепы, срезало наискось, будто гнилую соломину. Набалдашник глухо рухнул в колосья. Кудо наступил подошвой на комель, поддел крепление носком сандалии и выковырял кристалл из гнезда. Тяжёлый, зараза, тяжелее булыжника. Грани сразу обдали пальцы ледяным ломотным холодом, а внутри стекла лениво заворочалась золотая жилка. В этих ваших каналах силы и прочей монашеской зауми Кудо разбирался как свинья в апельсинах. В его табели о рангах существовало всего две категории: вещь можно либо пропить, либо сбыть начальству. — В тряпку заверни, — он швырнул булыжник рябому со шрамом. — Вернёмся в казарму — отнесём головастым в Двенадцатый отряд. Очкарики за такую хреновину отвалят столько мазей и риса, что до осени из кабаков вылезать не будем. Парни одобрительно заржали. Но как-то неуверенно. В ту же секунду золото над полем сдохло. Сперва поблёк ближний край, потом свет со свистом втянулся обратно в обрубок, и ячмень в один миг стал просто травой — обычной, пыльной, потерявшей этот сытый лоск. На меже баба всхлипнула, закрыв рот ладонями. Парень помоложе шагнул было вперёд, сжимая кулаки. Смотрел на поваленный столб так, будто Кудо лично у него изо рта кусок лепёшки выдрал. — Чего вылупился, деревня? — Кудо выразительно звякнул гардой. — Ноги в руки и пошли в посёлок. Посмотрим, кто у вас тут такой грамотный. /// Весь посёлок лёг лицом в грязь, когда я не дошёл до первых изб и десятка шагов. Не староста с выборными. Не пара калек у колодца. Все. От седобородых дедов до сопливых шнырей, которые ещё не поняли, зачем их валят, и просто втыкались лбами в пыль вслед за матерями. У поленниц, у амбара, на задах — через пару секунд весь узел напоминал лежбище тюленей. Телеги позади меня встали. Погонщики замолчали. Я замер, разглядывая эту картину. Сороковой раз за сорок жизней, один и тот же натюрморт. Сильный приходит — слабый ложится под нож или под плеть. Это не трусость и не глупость, это самый древний способ дожить до утра в мире, где нет законов. Не я этот порядок завёл, не мне его в одном отдельно взятом Руконгае отменять. Я приоткрыл восприятие. Тонко, по верхам, скользнул по чужим душам — проверить, с каким чувством они уткнулись в землю. Страх я чуял за версту. Он липкий, вонючий, заставляет чужую рейрёку сворачиваться в печёнках, как скисшее молоко. Раболепие тоже знал на вкус — приторная, собачья готовность лизать сапог ещё до того, как тебя пнули. Здесь не было ни того, ни другого. Здесь была благодарность. Тяжёлая, глухая, без копейки выгоды. Они не торговались за жизнь и не заискивали. Они просто не знали, как ещё сказать «спасибо» за то, что их детей ночью не сожрала бродячая пустая тварь, а зерно из амбара не угнали бандиты. Красиво. И абсолютно бесполезно для работы. Потому что мужик, лежащий носом в навоз, никогда не скажет мне, где у него подгнивают стропила. А мужик, который спорит со мной до хрипоты из-за уклона канавы, — скажет. Мне нужны были вторые. — Встать, — сказал я. Орать не пришлось. В этой мёртвой тишине обычный голос прозвучал как выстрел. Никто не шелохнулся. Старосту я нашёл глазами сразу. Не по кафтану — по тому, как люди легли вокруг него, оставив небольшой пятачок для разговора. Сухой, жилистый мужик под полтинник, с натруженными лапами каменщика. — Ты. Встань и подойди. Он поднял голову, будто она была из чугуна. — Господин... — На ноги встань, я сказал. Поднимался он тяжело, коленки дрожали. Сделал три шага и опять начал складываться пополам. Я перехватил его за плечо. Аккуратно, насколько позволяла моя нынешняя сила. — Не за поклонами приехал. Людей подними. Мелочь — в первую очередь. Вот это до него дошло. Он обернулся к бабам, бешено замахал руками, зашипел. Народ начал нехотя выполнять из пыли, утирая лбы рукавами. Один шкет лет пяти так и остался лежать пузом в колее — соседи повскакали, а его дёрнуть забыли. Я подошёл, присел на корточки и просто поднял его за шиворот, как котёнка. Поправил рубаху. Пацан уставился на меня круглыми глазами. Страха не было, была чистая обида: пришёл какой-то большой дядька и испортил такую хорошую игру в прятки. — Мордой в грязи не лежат, — сказал я ему, щёлкнув по носу. — Запомнил? Там не кормят. Он закивал так часто, что чуть шапка не слетела. — Свободен. Я вернулся к старосте. — К делу. Корм для тягла. Сколько сможешь отсыпать, чтоб твои до зимы без сухарей не остались? Он моргнул, переваривая это «без ущерба для себя», впервые рискнул посмотреть мне не в сапоги, а в глаза. Покосился на обоз, прикинул упряжных. И пересилил-таки страх — выдал честное, а не угодническое: — Две телеги сена дадим, господин. Овса... ну, мешка три. Больше никак, погорим. — Ихара, бери половину сена и два мешка. Хватит, — распорядился я. И повернулся обратно к мужику, пока тот не рассыпался в благодарностях: — Лучше проведи моих по тракту. Покажи, где насыпь ползёт после дождей. Где лужа стоит. Вот теперь староста понял, куда девать руки и голос. Закрутился, крикнул двоих парней с мерными дощечками. Караван снялся через полчаса. Уже на выезде из долины я оглянулся. Староста стоял у обочины и костылём тыкал в низину, костеря двоих плотников. Те орали в ответ, размахивая руками. Вот это — дело. Это куда лучше поклонов. Такое уже можно оставлять жить. /// Старосту одиннадцатого узла ломали прямо посреди площади, у поленницы. Не сразу, конечно. Сперва дед пытался что-то мычать про устав и подати, но рядовой просто сунул ему рукоятью меча под дых, и разговор сразу пошёл бодрее. Скамья у пакгауза валялась расколотая. Навес амбара просел — мужики плечом вышибли опорный столб. — Кто ставил эти светящиеся камни? — повторил Кудо, лениво ковыряя в зубах щепкой. Староста зашёлся кашлем, сплёвывая розовую слюну в пыль. — Из города люди... господин. Из Золотого города. — Сам придумал, что он золотой? — Кудо наступил ему на пальцы. — Так все... все его так кличут! И на тракте, и в соседних узлах... — Кто хозяин? Вот тут старик запнулся. Не потому, что скрывал, — видно было, что у него в башке просто не укладывалось, как это можно назвать по имени. — Золотой господин... — Имя, тварь! — Не знаем мы! — запричитал дед, размазывая грязь по щекам. — Клянусь, не знаем! К нам только служба их приезжает. Землемеры, обозы, десятники. Сам он... редко бывает. Не нашего ума дело. — Золотоглазые среди них есть? Старик на секунду отвёл взгляд. Буквально на полмига. Но Кудо такие фокусы знал наизусть. Удар сандалией пришёлся паршивцу прямо в челюсть. Староста плашмя рухнул в навоз. — Сколько их? — Не знаю! — взвыл дед, хватаясь за разбитое лицо. — Не считаем мы их! Пришли, сменились, ушли... Кудо понял, что старик не врёт. И от этого внутри у него похолодело. Он за свою службу перетряс не один десяток деревень в Руконгае. Мужики всегда сдают своего атамана. Чуть прижми — и тебе выложат всё: где спит, с кем пьёт, сколько берёт за крышу. На этом вся власть Сейрейтея в этих трущобах и держалась: у каждого стада есть свой волк, а волка всегда можно вычислить через овец. А этот дед плыл от страха, он бы родную мать сейчас заложил. Но не мог. Над его головой стояла глухая стена, до верха которой он даже доплюнуть не мог. Кристаллы, графики, смены, десятники где-то там на тракте... Мужик знал только нижних исполнителей. Деревня, которая не знает своего хозяина, — это не банда. У них тут не набеги и не дань. У них тут — порядок, заведённый кем-то умным. Тот, кто это построил, держит людей не страхом и не кулаком. Он устройство создал. Чертёж. А чужое устройство на земле, которая закреплена за Одиннадцатым отрядом, называлось очень просто. Измена. И за этим словом стояли не пьяные разборки на ножах, а Совет сорока шести. И трибунал для офицера, который эту измену проспал под собственным носом. Кудо медленно выпрямился, вытирая обожжённую солнцем шею. Поглядел на самый приличный дом у выгона. Хороший пятистенок, свежий сруб, столбы для тягла. — Привал здесь. Дом очистить от хлама. Хозяин избы — здоровый, седой как лунь мужик — выскочил на крыльцо раньше, чем успел сообразить, что делает. За его спиной в темноте сеней испуганно замаячили бабьи платки и детский писк. Мужик упёрся ладонями в косяк, перекрывая проход. — Господин, помилуй, там дети... малые совсем... Кудо даже бровью не повёл. Ближний шинигами просто, с оттяжкой, съездил ему в зубы кулаком. Мужик кубарём покатился в сени, бабы взвизгнули, и двое рядовых зашли внутрь — лениво, по-хозяйски, вышвыривая на крыльцо тряпки и утварь. У колодца молодой парень-работник дёрнулся было в сторону тракта, где валялся срубленный столб. — Этот тоже из дерзких? — хмуро поинтересовался Кудо. Парень даже обернуться не успел. Занпакто рядового вышел из ножен и вошёл ему между лопаток — коротко, без замаха, как свинью ткнули. Тело мешком свалилось под перевёрнутую лавку. Баба на крыльце закричала, но ей тут же зажали рот грязной ладонью. После этого в посёлке стало тихо. Настоящая, кладбищенская тишина Руконгая. Отряд устроился быстро. Кто-то уже тащил из погреба кувшины с кислым пивом, кто-то потрошил курятник. Какой-то из рядовых с гоготом поинтересовался, где тут девки помоложе. Хмель и скука дальней ссылки требовали выхода. — Чего застыли, мрази? — рявкнул Кудо на сжавшихся у забора местных. — Жрать тащите, живо! Двое солдат направились к дальним избам. Один ухватил упирающуюся девку за косу и поволок к крыльцу. И тут с околицы свистнули. Коротко, по-собачьи. Два раза. Шинигами разом обернулись. В распахнутые ворота и через низкий плетень одновременно, без криков и пыли, зашли пятеро. Зашли грамотно, по-военному: четверо в серых стёганых куртках с наклёпанными железными пластинами, в руках — тяжёлые, взведённые арбалеты. Пятый шёл чуть впереди — налегке, но в глазах тускло отливало золотом. Один арбалетчик сразу перекрыл створ ворот, поймав отряд на мушку. Двое притёрлись к стенам пятистенка, чтобы их нельзя было накрыть одним махом. Четвёртый контролировал проулок. Золотоглазый встал по центру двора. Быстро, как заправский пристав, оценил обстановку: труп парня у лавки, староста в грязи, баба на коленях у крыльца. Насчитал десяток шинигами. Глазом не моргнул. Они, похоже, ещё на дальних подступах срисовали погасший кристалл и чужие следы. — Служба внешнего периметра, — чеканно, как по писаному, произнёс золотоглазый. — Всем оставаться на местах. Оружие на землю. Кристалл сюда. Шинигами придушенно заржали. Но смех выходил фальшивым. Кудо медленно поставил кувшин на перила. Посмотрел на толстые стальные болты в арбалетах. Потом — в глаза парню. Ровное, тусклое золото. Никакого страха. Полная уверенность в своей правоте. И это здесь, в сточной канаве Руконгая. — Служба периметра? — переспросил Кудо, криво скалясь. — Ты, чучело, вообще понимаешь, кто перед тобой стоит? Одиннадцатый отряд Готэй Тринадцати. Закон здешних мест. Парень даже бровью не повёл. Арбалет у его плеча не дрогнул ни на волос. — Оружие на землю. Кристалл вернуть. Считаю до трёх. Второй смех шинигами оборвался сразу. Кудо сошёл с крыльца, рука легла на рукоять. — Навозники, — тихо выговорил он, — решили пострелять в офицеров. Ну, давайте. Клинок пошёл из ножен. Золотоглазый коротко кивнул своим: — Пли. /// Полыхнуло так, что я почувствовал это за двадцать вёрст сквозь ночную темень. Не ушами — пониже ключицы будто шилом ткнули. Один из угольков, что я разбросал по дальним сменам, вдруг перестал дышать. Его не просто задушили — его перерубили вместе с мясом и выжгли к чертям. Короткая, яростная вспышка чужой, грязной рейацу на месте обрыва — и пустота. Легко мне быть в эту секунду перестало. Я уже стоял на ногах, хотя не помнил, как поднялся. Меч сам прыгнул в ладонь. — Один из наших, — сказал я в затихшую комнату. — На востоке. Восточный обход. Ихара вскочил так, что перевернул скамью. Лицо у парня в один миг превратилось в белую маску, зрачки сузились в ниточки. — Мы с вами, господин... — На месте! — рявкнул я, осаживая его рукой. — Караван и этот узел — на тебе. Охрану утроить, никого из домов не выпускать. За мной вы только пыль глотать будете. Это приказ. Ихара стиснул зубы так, что хрустнуло. На секунду я увидел в нём не командира патруля, а обычного пацана, у которого только что убили своего, а ему велели сидеть на месте и стеречь мешки с овсом. Скверно. Но по-другому никак. Я рванул полог навеса. Воздух за спиной свистнул, лампа на столе мигнула и сдохла, а бабы на улице испуганно повскакали, когда мимо них пронёсся плотный шквал. Я шёл на пределе. Грубо, без той изящной техники скольжения, которой учат благородных мальчиков за белыми стенами. Я просто швырял своё тело вперёд, выплёскивая рейрёку порциями, так что в лёгких хрипело, а колени при каждом приземлении выстреливали тупой болью. Двадцать вёрст. Я понимал, что лечу к шапочному разбору. Понимал — и всё равно выжимал из мяса последние соки. К чистому узлу я уже не успевал. К резне — ещё мог. /// Всё закончилось быстро. Посреди площади дымилось чёрное пепелище. Не воронка от взрыва — скорее аккуратный, выжженный до глянца круг. Земля в центре спеклась в стекло, по краям налипла золотая окалина. От неё несло палёным рогом и сухим, сладковатым теплом — так пахнет сгоревшая дотла чистая духовная плоть. А поверх этого стоял обычный смрад бойни: сырая кровь, требуха и горелое железо. Парней раскидало вокруг этого круга. Их не в честном бою положили. Одного арбалетчика перерубили наискось, от шеи до паха. Второй лежал у стены пятистенка, намертво зажав в кулаке обрубок ложа. Третий уткнулся лицом в колею — уползал до последнего, пытался сменить позицию и перезарядить заклинивший болт. Золотоглазый лежал ближе всех к выжженной плешине. Серый колет на груди превратился в лохмотья, пальцы свело судорогой — он до конца пытался удержать руками чужой клинок. Из дыры в лёгких ещё сочилась чернота. Но и шинигами умылись кровью. Двое рядовых в чёрной форме остались лежать тут же, в грязи. Одного тяжёлый стальной болт пробил навылет, пониже горла — вошёл аккурат между пластинами, а малый заряд кристалла дожёг остальное. Второй успел сделать три шага к воротам и рухнул мордой в навоз. Остальные топтались у крыльца. Тех, кто стоял дальше, просто обдало сажей и страхом, который они сейчас усердно прятали за матерщиной. Ближних помяло крепче: у двоих обгорели рукава, форма пошла хлопьями. Один сидел на бревне и тупо качал головой, разглядывая сожжённые до мяса пальцы. Они сами не поняли, что произошло. Искра, вложенная в золотоглазого, от удара занпакто не погасла тихо. Сжатая чужой грязной силой, она выдала предсмертную вспышку. Не направленный взрыв, а плотную, как кипяток, волну чистого жара, которая просто раскидала и опалила всё живое в радиусе десяти шагов. Кудо Дзэнсабуро стоял у столбов для тягла, тяжело дыша. Правую руку у него выжгло до самого плеча — кожа пошла чёрными пузырями, рукав прикипел к ране. Правая половина лица тоже превратилась в кровавое .месиво, бровь сгорела. Меч он теперь держал в левой, кривой и непослушной, но продолжал мелко водить им из стороны в сторону — будто пытался отогнать само осознание того, что его чуть не уложили в грязь какие-то тыловые крысы. — Назад, тварь! — зыкнул он на солдата, который сунулся к нему с банкой мази. — Руки убрал! Убью! Солдат отпрянул. Кудо зло пнул ногой обломок арбалета. Тот отлетел к забору. Офицер обвёл бешеным глазом притихший двор. Серые куртки. Арбалеты, которые шили духовные тела его людей как гнилую холстину. Кристалл, торчащий из рёбер его собственного мертвеца. И в глубине его поганой души шевельнулось злое, сучье уважение. Эти серые мужики из глухого угла устроили им такую встречу, какой он отродясь в Руконгае не видел. Не побежали, не обделались. Встали тройкой, перекрыли сектора, забрали двоих регулярных бойцов и его самого чуть в могилу не свели. Будь на них чёрная форма — он бы решил, что нарвался на отборных рубак. Тем хуже для них. Кудо смотрел на мёртвого золотоглазого, и в его пропитой башке медленно складывался пазл. Дисциплина. Сектора. Слаженность. Та самая скрытая система, которая управляла посёлком, сейчас лежала перед ним в серых колетах и с оружием, способным убивать шинигами. Он повернул голову к мужикам, сжавшимся у стены амбара. Они больше не выли и не просили пощады. Баба у корыта смотрела на мёртвого золотоглазого. Не со страхом перед шинигами — с глухим, мёртвым горем. Так смотрят на своего защитника. На свою настоящую власть. И вот это решило всё. Не сожжённое поле и не выжженная рука. А то, что для этой деревни законной властью был не Готэй, не Сейрейтей и не белые стены за горизонтом. Для них властью был этот золотоглазый и серые егеря с арбалетами. Они этой чужой системе верили. Они были её частью. И они были единственными свидетелями того, как офицера Готэй Тринадцати чуть не уложила в навоз приграничная стража. Кудо считал быстро — шкурный интерес обостряет ум лучше любого похмелья. Если до Совета сорока шести или до капитана эта история дойдёт раньше, чем он зачистит концы, спрашивать будут не с мятежников. Спросят с него. С офицера, который проспал организованное подполье на своей территории и потерял людей. За такое из Сейрейтея уже не ссылают — за такое заставляют вскрывать живот. Мёртвые деревни плохо спорят с отчётами. В эту выгребную яму на краю карты Сейрейтей веками скидывал то, на что не хватало времени и канцелярии. Здесь давно научились хоронить любые тайны. Мёртвых в глухих районах всегда можно списать на обычную беду окраины. Налёт Пустых. Сильная тварь прошла через район. Трупы считать никто не поедет, проверять некому. Он сам так делал пару раз, и отчёты выходили чистыми и гладкими. У колодца тихо, со звоном качнулось пустое ведро. Какой-то пацанёнок, ошалев от страха, так и стоял, вцепившись в дужку, как стоял ещё утром, до всей этой мерзости. Кудо перехватил рукоять занпакто левой ладонью. Голос его прозвучал хрипло, со свистом через обожжённые, лопнувшие губы: — Кончайте всех. Вчистую. Дом за домом. Мечи вышли из ножен почти одновременно. *** Не забывайте ставить лайки и писать комментарии, если глава зашла. Автору правда важно видеть отклик: это сильно мотивирует не забрасывать историю и продолжать писать дальше. Спасибо всем, кто читает и поддерживает.