Глава 19

Бездна стояла передо мной, и я в неё смотрел. Что-то в этом парне не давало мне покоя третий месяц подряд. Слепок его силы принесли мне давным-давно, и всё это время я вертел его так и эдак, пытаясь разобрать, что же передо мной, но толку выходило немного. Сама сила читалась легко, тут и думать было не над чем: большая, ровная, спокойная, какая мало кому даётся, — обычно я с одного взгляда говорю про такого человека, где он крепок, а где даст слабину, и чего ждать от него в деле. А с этим у меня ничего не складывалось, потому что под обычной с виду силой пряталось что-то ещё, чему я никак не мог подобрать названия. Оттого, не поладив с загадкой издали, я в кои-то веки и спустился вниз сам. И вот теперь, когда он стянул из-под ворота свою побрякушку и сидел передо мной с открытой душой, я наконец понял, где собака зарыта: амулет выставлял напоказ ровную, ничем не приметную силу, а всё остальное прятал от чужого глаза, и прятал так ловко, что я при всём опыте ничего не замечал. То, что амулет таил, было силой совсем иного порядка. Чудовищный океан, тяжёлый и без дна, какого мне на моём веку почти и не попадалось. Доводилось мне держать в руках и силу старого Ямамото, на котором стоит весь Готэй, — так вот этот был ему как минимум ровней, а то и потяжелее будет. Хотя само по себе это меня не больно-то и удивило: мерить чужую силу — моё ремесло, я тем и занят всю жизнь, силы у людей бывает то больше, то меньше, и счёт ей я знаю. Беда была не в том, сколько её у него. Дело было в том, что силы в нём оказалось две. Надо сказать, за все мои годы, сколько я ни раскрывал чужих душ, тело и душа у человека всегда оказывались одним и тем же, и различал я это так же легко, как с одного взгляда вижу, из какого железа откована вещь и в какой печи её грели. Душа порождает тело, кормит его и лепит по себе, так что тело — это, считай, та же самая душа, только обретшая плоть и облик; иначе попросту не бывает, и за все века мне ни разу не попалось живой души, устроенной как-то по-другому. А у этого парня выходило, что тело его душе чужое, будто их выковали порознь, в разных кузнях, — и когда я попробовал прикинуть, как же такое могло получиться, мысль моя тут же уткнулась в глухую стену. Взяться второму в человеке было неоткуда, я это знал твёрдо. За свой век я перевидал всякого и думал, что удивить меня уже нечем, а тут сижу перед ним и понять ничего не могу. И пугает меня даже не то, что работа трудна, а то, что такого, по совести, вообще не должно существовать на свете. Он же тем временем сидел напротив, прямой, на жёстком директорском стуле, и смотрел на меня до того спокойно, будто и не он только что показал мне вещь, какой на свете не бывает. И ведь это было ещё не самое чудное. Душа у него, как я уже сказал, развернулась целым океаном, а вот тело сейчас почти ничего не отдавало — тлело себе тихонько, как уголёк под слоем золы, и со стороны его легко было принять за пустое место. Да только то, что дремало в этом теле про запас, дожидаясь своего часа, было побольше самого океана, и насколько больше, я сказать не возьмусь — попросту не нашёл бы, с чем это поставить рядом. Душа его и так превосходила всё, что я перемерил за свой век, а тело было ещё больше души. Как он со всей этой силой умудряется спокойно стоять на ногах и дышать — над тем пусть ломает голову кто-нибудь другой, кому за это положено. Не моя это забота. Я ведь спустился сюда не сторожить его и не прикидывать, насколько он опасен и для кого, — на такие дела и пониже меня охотников хватает. Моё дело было прочесть его, и я прочёл, пускай и не до самого дна, а на остальное, чего я так и не разобрал, мне, по чести сказать, было уже наплевать. Потому что сквозь всю эту невозможность во мне поднялось одно простое, голодное чувство, какое в последний раз я испытывал ещё мальчишкой-подмастерьем, когда мне впервые дали в руки добрую сталь. Я уже видел будущий клинок. И ковать его следовало не из души этого парня, а из его тела — из той второй, спящей, бездонной силы, которой по всем законам не должно было быть. Такого меча я не делал ещё ни разу за все свои бесконечные века. * * * Маску я снял и положил на стол между нами, рядом с его тяжёлой ладонью. Тянуть дальше смысла не было: уж если решил показать, то нечего и осторожничать. Внешне на мне ничего не отразилось — держать лицо я научился давно и в куда более скверных переделках, чем разговор со стариком в чужом кабинете. А вот внутри сразу сделалось просторно, как бывает всегда, когда отпускаешь то, что долго держал в кулаке: мой собственный океан, все эти месяцы стиснутый маской до тихого ручейка, развернулся во всю свою ширь и тяжело осел в груди. Наружу он, разумеется, не пошёл — барьер держал крепко, стены стояли, и за порог кабинета не просочилось бы ни капли, — просто впервые за три месяца я перестал давить на самого себя и, чего уж там, с облегчением выдохнул. Нимая молчал. Сидел он всё в той же позе, опустив тяжёлые руки на стол и не сгибая спины, но что-то в нём всё-таки переменилось — не в лице даже, лицо его было неподвижно, а где-то в глубине глаз. Так смотрит человек, которому показали вещь, какой он за всю свою жизнь ни разу не видел, и он ещё не решил для себя, пугаться её или, наоборот, радоваться. — Ну вот, — сказал я. — Глядите. Вы ведь за этим меня и звали. Ответил он не сразу. Сперва помолчал, словно раскладывал увиденное по каким-то своим полкам, а потом медленно, тяжело покачал головой. — Две, — проговорил он, и обращался при этом скорее к себе, чем ко мне. — Силы в тебе две. — Допустим, — отозвался я, хотя про себя уже прекрасно всё понял, с какой-то усталой ясностью: ну вот, разглядел всё-таки. Да и кому ещё было разглядеть, если не ему. — Да не «допустим». — Он поднял на меня взгляд. — Давай-ка я объясню по порядку, а ты меня поправь, если совру. Ты ведь знаешь, что такое занпакто? Это душа шинигами, вышедшая наружу и застывшая сталью. Оттого меч и слушается хозяина беспрекословно, что он ему не чужой, — он из той же самой души и вырос, одной они породы. И с телом у человека ровно та же история: тело — это та же душа, только одетая в плоть. Так оно устроено у каждого, кто живёт на свете. — Так у каждого, — повторил я за ним. — А у тебя не так. — Сказал он это спокойно, без всякого нажима, и оттого слова легли тяжелее, чем если бы он принялся кричать. — У тебя душа сама по себе, а тело само по себе. Будто меч тебе выковали вовсе не из твоей души, а взяли где-то на стороне готовый и просто вложили в руку. За всю свою жизнь я ничего подобного не встречал, а повидал я, поверь, всякое. Я слушал его и не находил, чему тут удивляться. Старик разложил всё верно, только для меня в этом не было новости: тело своё я знал и помнил, откуда оно у меня взялось, и что душе моей оно и впрямь приходится не роднёй, а скорее уж старым попутчиком, к которому я давно притёрся. Все те хитрые вещицы, что я в своё время оставлял по городам, весь тот свет, которым я там сорил, — всё это шло не от души, душа лишь подавала силу, как воду качают в трубу. А уж во что эта сила обращалась на выходе, какими гранями играла, — всё это решало тело, и решало по своим законам, не по здешним. Так что новостью для меня было одно: что нашёлся наконец человек, способный всё это увидеть извне и не сойти при этом с ума. Нимая между тем выпрямился, и в глазах у него зажглось что-то живое, молодое, никак не вязавшееся с его тяжёлым, немолодым лицом. Видно было, что мысль о клинке уже захватила его целиком, и он принялся рассуждать вслух, больше для себя, чем для меня. — Стало быть, и ковать тебе надо не от души, а от тела, — проговорил он, потирая подбородок. — От той, большой силы. Меч из такого вышел бы… — он не договорил, поискал слово и не нашёл, только качнул головой. — Да только вот незадача. Он умолк и нахмурился, и весь его задор начал медленно гаснуть прямо у меня на глазах. — Чтобы выковать клинок, мне нужно снять с тебя слепок, — сказал он наконец. — Не такой, как тот, что лежит у меня три месяца, а другой — не с души твоей, а с тела. А я даже не возьму в толк, как к такому подступиться. Душу-то снять я умею, на то и поставлен, а вот чтобы отдельно тело, в обход души… Нет у меня такого ремесла. И в Готэе ни у кого нет, я бы знал. Он тяжело вздохнул и опустил руку на стол. Огонёк в глазах потух совсем, и передо мной снова сидел просто усталый старик, которому показали небывалое сокровище, а взять его в руки не дали. Я дал ему немного посидеть с этой досадой, а сам тем временем взвешивал то, что он сказал. Снять отпечаток с одного тела, в обход души, — этого он не умел, и во всём Готэе никто не умел, а вот я умел. Откинувшись на стуле, я поглядел в потолок: во что мне это станет и стоит ли вообще соваться. Дело было не пустяковое: отдать чужому человеку слепок собственного тела — всё равно что отдать кусок самого себя, и кто его знает, что он с этим куском потом сотворит. Но, рассудив трезво, я решил, что игра стоит свеч. — Способ есть, — сказал я. — У меня. Нимая повернул ко мне голову и посмотрел долгим, недоверчивым взглядом — так смотрят на мальчишку, который вызвался поучить старого мастера его же делу. — Очень в этом сомневаюсь, — сказал он ровно. Я не обиделся. Протянул руку, подобрал со стола свой амулет — тот самый, что снял несколько минут назад, — и показал ему на раскрытой ладони. — Вот это сделал я сам. Это слепок. — Слепок твоей души, — перебил он, едва глянув. — Это я и без тебя вижу. — Это я и без тебя знаю, — отозвался я. — Я не про душу. Я уже делал отпечаток и с тела — не с души, а именно с тела. Сказал — и на одно короткое мгновение увидел перед собой совсем другое: тонкий шнурок на тонкой детской шее, и на нём такой же отпечаток, только не мой. Один подобный я уже отдал. Но об этом я говорить не стал. — Видишь ли, — продолжил я, — то, что ты называешь второй силой, моим телом, я и сам в своё время научился собирать в одну точку и оставлять снаружи. И в той точке нет ни капли души — она вся, до последней крупицы, из тела. Так что снять с меня слепок именно тела можно. Не тебе — мне. А уж из готового слепка ты выкуешь что захочешь. Старик слушал меня, и досады на его лице как не бывало. Он подался вперёд, и тот самый молодой огонь вспыхнул в нём с новой силой. — И ты можешь такое проделать? Прямо сейчас? — Не прямо сейчас, — отозвался я. — Но могу. — Что тебе для этого нужно? — спросил он быстро, и видно было, что мастер в нём уже отбросил всякую осторожность и думает только о клинке. — Говори. Всё достану. Вот тут бы мне и ответить, что мне нужно, да только я не стал торопиться. Потому что одно дело — показать старику свою силу под надёжным барьером, и совсем другое — собственными руками сделать слепок с собственного тела и отдать его в чужие руки. Слепок-то выйдет покрепче и поопаснее того, что болтался у меня на шее; и прежде чем расставаться с такой вещью, мне хотелось понять, кому я её отдаю. — Сделать слепок я могу, — сказал я. — Но сперва ответь мне на один вопрос. С чего бы мне тебе доверять? Нимая чуть приподнял брови, но смолчал, ожидая продолжения. — Ты для меня — человек с улицы, — продолжил я ровно. — Сегодня вижу тебя в первый раз. Я отдам тебе слепок своего тела, отвернусь, а ты выкуешь из него меч и оставишь себе. Или поднесёшь его кому-нибудь, кому он нужнее. А чтобы я не путался под ногами и не пришёл потом спрашивать, куда подевалось моё, — шепнёшь словечко в Совет сорока шести или этим, из второго отряда. И всё, дальше тебе и пальцем шевелить не придётся: меня сгноят в гнезде личинок или сделают что похуже, а готовый клинок преспокойно останется у тебя. Чисто и удобно. Так с чего мне верить, что ты так не поступишь? Пока я говорил, благодушие на лице старика медленно сходило на нет. К концу моей речи оно пропало вовсе, а само лицо застыло и сделалось твёрдым, как камень. Я насторожился, готовясь к чему угодно: к гневу, к обиде, к тому, что барьер вокруг нас вспыхнет уже не для защиты. К чему я точно не был готов — так это к тому, что случилось. Нимая запрокинул голову и оглушительно расхохотался. Смеялся он от души, гулко, утробно, тряся плечами, будто я отколол лучшую шутку, какую он слышал за последнюю сотню лет. Я сидел и ждал, пока это кончится, и, признаться, чувствовал себя довольно глупо. Наконец он унялся, утёр выступившие от смеха слёзы тыльной стороной ладони и поглядел на меня уже без всякого камня на лице — скорее с весёлым удивлением. — Ты уж не серчай, — выговорил он, всё ещё отдуваясь. — Просто я тысячу лет не слыхал вопроса глупее и нелепее этого. Понимай ты хоть самую малость в том, как куются мечи, — нипочём бы такого не спросил. Я приподнял одну бровь. Потом, поскольку он не спешил объясняться, приподнял и вторую. Нимая кашлянул в кулак, прочищая горло, и заговорил уже серьёзнее. — Вопрос твой, положим, в чём-то и уместен, — сказал он. — Видишь меня впервые, оснований доверять у тебя и впрямь нет, тут я не спорю. Да только меч, выкованный под одного человека, под его силу и его руку, другому без толку. Отдай я его кому угодно ещё — он растеряет почти всё, ради чего его стоило ковать, и станет дорогой железкой, не более. А я ведь не зря зовусь отцом занпакто. Загубить собственное детище, выковать его лишь затем, чтобы оно зачахло в чужой руке, — на такое кощунство я не пойду никогда. Так что себе твой меч брать мне резона нет: он бы и в моих руках был мёртв. Это я понял сразу и поверил без труда — оно сходилось со всем, что я и сам успел разузнать про занпакто. Оставалось второе. — Это про меч, — сказал я. — А Совет и второй отряд? Нимая только пожал плечами, словно я спросил какую-то ерунду. — А им-то я с какой стати стану что-то докладывать? — отозвался он. — Я не из тех, кто бегает с доносами. Моя организация в ваши свары не лезет — ни в политику вашу, ни в войны, ни в то, кто там кого нынче казнит в Сейрейтее. Нам до этого дела нет. А до тебя — и подавно. Я молчал, разглядывая его лицо, и обдумывал услышанное. Складно. И, главное, верно — там, где я мог проверить, всё совпадало, а там, где проверить не мог, мне попросту незачем было ловить его на слове. Человек, который смеётся над твоим недоверием вместо того, чтобы убеждать тебя в своей честности, обыкновенно честен и есть. — Хорошо, — сказал я наконец. — Ты меня убедил. Слово вышло само, и я только потом заметил, что перешёл на «ты». Что ж, так оно было и вернее: мы тут с ним сидели не студент с мастером, а двое, каждый из которых стоил многих, и оба это уже поняли. — Стало быть, по рукам, — кивнул Нимая. — Что тебе нужно, чтобы сделать слепок? Я обвёл взглядом светящиеся знаки, которыми были испещрены стены кабинета. — Для начала скажи, — проговорил я, кивнув на них. — Такую же глухую завесу, как эта, ты можешь поставить не только здесь? И надолго? — А сколько надо? — ответил он вопросом на вопрос. Я прикинул. Работа предстояла небыстрая и не из тех, что делаются на людях; и после неё я какое-то время буду не молодец, а выжатая досуха тряпка — это я знал по себе и закладывал заранее. — Мне понадобится тихий, закрытый угол, куда никто не сунется, — сказал я. — На несколько недель. Нимая хлопнул в ладоши и поднялся из-за стола. — Будет тебе угол, — обронил он. — Считай, уже есть. * * * Угол он мне выправил такой, что иной бы за него душу заложил. Не каморку при Академии, как я было подумал, а целый коттедж в первых районах Руконгая — из тех богатых окраин, где улицы метут дважды на дню, а к воротам не подходит всякий сброд. Стены его были обведены той же глухой вязью, что и кабинет, в котором мы говорили: что бы я ни творил внутри, наружу не должно было просочиться ни искры, — а большего мне и не требовалось. Откуда и по какому слову у меня вдруг взялся отпуск на три недели, я выяснять не стал; в Академии меня отпустили без единого вопроса, будто так и надо, и одно это говорило, кто за моей спиной хлопотал. Поселили меня там с прислугой, кормили, поили, стелили мягко и не докучали — словом, дали именно то, что я просил. Сама работа заняла у меня две недели. Дело это тонкое и неспешное, рассказывать тут особо нечего, да и не стану; скажу только, что собрать собственное тело в одну плотную каплю и вынуть её наружу — забава не из дешёвых. К концу второй недели слепок был готов, а я был никакой: океан во мне просел и потускнел, раны, которые я сам себе нанёс ради дела, заживали туго и медленно, и пару дней я просто лежал пластом, давая всему этому затянуться. Знал, на что иду, потому и просил недели, а не дни. Готовый слепок я уложил в шкатулку, которую Нимая прислал заранее, — резную, тяжёлую, изнутри сплошь покрытую тонкой вязью знаков. Стоило мне опустить туда каплю и закрыть крышку, как тяжёлое свечение, бившее от неё, разом унялось, точно его и не было: эта шкатулка глушила всё наглухо, не хуже моей собственной маски. На другое утро пришёл молчаливый слуга, забрал ларец, поклонился и унёс — а я остался догуливать свою неделю в тишине, отъедаться и приходить в себя. Отгуляв её, я снова затянул на шее свой амулет, придавил им всё, что развернул для работы, и вернулся в Академию как ни в чём не бывало — и тут же выяснил, что всё это время прогулял не зря в одном смысле и зря в другом. Пока я отлёживался в своём коттедже, всему моему курсу раздали занпакто — каждому, ещё три недели назад. Можно было бы порадоваться, что я этой суеты избежал, да только радости я не испытал ни на грош. Скорее наоборот. Я ведь так старался слиться с толпой, не отсвечивать, быть как все, — а выходило ровно обратное: пока однокашники строем получали свои клинки, я где-то пропадал три недели по особому соизволению, и теперь возвращался один такой, без меча и без объяснений. Теперь не миновать ни шепотка за спиной, ни косых взглядов, ни догадок одна другой нелепее. Снова я не как все, снова на виду — а это было ровно то, чего мне меньше всего хотелось. * * * Догадки, впрочем, посыпались быстрее, чем я думал, да только совсем не те, которых я опасался. На второй день после моего возвращения я снова сидел в том же парке, в той же тени, в той же доброй компании: Орудзи что-то увлечённо плёл, рисуя руками в воздухе, а сидевшая рядом Аямэ изредка роняла короткое слово, от которого его очередная байка складывалась обратно, как карточный домик. Я слушал вполуха, грелся на солнце и почти поверил, что про меня наконец забыли. И тут на дорожке показался знакомый посыльный — тот самый, в академической ливрее, что таскал меня по начальству. Шёл он прямиком к нам. — Ну вот, опять, — проворчал я себе под нос, провожая его глазами. — Ни дня покоя. Посыльный остановился, поклонился и сообщил, что у главных ворот Академии меня дожидаются. Целый отряд воинов — три десятка с лишним, при оружии. Эти люди объявили страже, что служат мне и прибыли за своим господином. Имени его они, правда, назвать не сумели, однако описали так подробно и так красноречиво, что у привратников не осталось ни малейших сомнений, за кем именно их прислали. Чем дольше он говорил, тем шире расползалась у меня по лицу улыбка. — Добрались-таки, — пробормотал я, когда он умолк. Налегке оно, конечно, всегда выходит быстрее: я-то домчался почти сразу, а они тащились следом со всем обозом, и вот наконец доползли. Я поднялся, отряхнул колени и кивнул ему. — Веди.