Пролог

Он не планировал умирать. Вот так — глупо. В тридцать лет, когда только-только начал понимать, как дышать без семьи — без матери и сестры. Когда перестал просыпаться и тянуться к телефону, чтобы набрать их номер. Когда на четвёртом курсе меда наконец перестали сниться кошмары с их смертью, а руки перестали дрожать над скальпелем. Он пообещал ей. Уже в пустой больничной палате, где ещё пахло её духами и лекарствами. «Я буду жить хорошо, мам. Обещаю. Я буду… помогать. Как ты хотела». И он пытался. Пытался забыть, как за год до смерти матери в каком-то переулке ублюдки изнасиловали и убили его маленькую сестру. А ведь ей было только шестнадцать. Она мечтала поступить на юридический, чтобы помогать людям. Расследование тянулось медленно, а потом его и вовсе прекратили. Все лишь разводили руками: «Мы ничем не можем вам помочь, примите соболезнования». Твари. Им ведь просто было плевать. А смерть матери — та надорвалась от отчаяния, тяжело заболела и ушла вслед за дочерью — об этом он даже говорить не хотел. Из запоя он выбрался только после сна, в котором его просили жить нормально и отпустить их. На следующее утро он рыдал, не переставая, но всё же взял себя в руки. Снова сжал скальпель. Больше пальцы не дрожали. Он решил посвятить себя людям, помогая им из последних сил. Так он протянул ещё пять лет. Но в эту «хорошую жизнь» почему-то не вписывались пустые вечера, когда он готовил ужин на одного и разговаривал сам с собой. Когда в новогоднюю ночь он смотрел сериал и смеялся — потому что если не смеяться, то заплачешь. Когда он осознал, что за последние пять лет ни разу никого не обнимал по-настоящему. Не так, чтобы другой человек выдохнул и расслабился в твоих руках. Одиночество — это не когда вокруг ни души. Это когда внутри тебя полностью заполнила тишина, которая раньше была голосом того, кто ушёл. Он взял отпуск. Решил: хватит. Он давно хотел увидеть море. Не Чёрное, не скучное — настоящее, огромное, чтобы чувствовать себя песчинкой. Снял каюту на небольшом туристическом лайнере. Стоял у борта, смотрел на горизонт и… впервые за пять лет улыбнулся без усилия. А потом небо просто разорвало. Шторм пришёл не как в кино — с красивыми тучами и нарастающим ветром. Он просто случился. Как удар под дых. Вода встала стеной. Корабль взмыл и рухнул вниз. Кто-то кричал. Кто-то молился. А он судорожно пытался нащупать спасательный жилет, потому что он врач, чёрт возьми, он обязан думать — но волна оказалась сильнее. Холод обжёг лёгкие. Темнота. А потом — странное спокойствие. Он открыл глаза под водой. Или это не вода? Небо? Но он плыл. Не вверх, а куда-то внутрь. И сквозь толщу воды — пронзительно чистой, как слеза — пробивался лунный свет. Луна была огромной. Она смотрела на него отовсюду, и он вдруг понял, что не боится. «Как красиво», — подумал он. — «Жаль, что некому рассказать». Всплыли обрывки. Мамины руки. Смешные истории сестры, когда они, как две сплетницы, обсуждали всех и вся. Их хохот, когда он впервые сварил суп и пересолил. Обещание. Потом — одиночество. Та девушка с первого курса, которой он так и не признался. Сосед по общаге, уехавший в другой город. И пустой коридор их квартиры, где эхо шагов звучало насмешкой. «Я бы хотел…» — мысль тягучая, как мёд. — «Я бы хотел кого-то любить. По-настоящему. Чтобы не жалеть себя. Чтобы всего себя — до дна. Чтобы ради них… Чтобы не одному». Он улыбнулся луне сквозь воду. Она всё слышала? А потом — ничего. Нет. Не так. Сначала была пустота. Абсолютная тишина. И он подумал: «Это смерть? Я думал, будет больнее». И тут заговорил голос. Ровный, бесстрастный, с лёгкой цифровой модуляцией. Как у старого голосового помощника на телефоне, который он так и не заменил. — [ Добро пожаловать в пограничную зону. Ваше физическое тело прекратило функционирование в соответствии с ожидаемыми биологическими параметрами.] Он завис. — …Что? — [ Вы умерли. Утопление. Время смерти — 23:42 по корабельному хронометру. ] Нелепость ситуации ударила в висок. Он — мёртв. И ему это сообщает бездушный алгоритм. — Ты… Siri? — сипло спросил он в пустоту. — [ Аналог. Протокол перераспределения сознания активирован. У вас три варианта: растворение, реинкарнация с удалением памяти или реинкарнация с сохранением сознания в одной из доступных сюжетных матриц. ] Он молчал. Тёмное пространство молчало вместе с ним. — А если я не выберу? — [ Будет применён первый вариант. Растворение. ] «Вот же сука», — подумал он без злости. Просто очень устало. — И что за… сюжетные матрицы? — [ Доступно: «Пылающие небеса», «Стальной алхимик», «Ниндзяго: Мастера кружиться». Вариант третий рекомендован как наиболее вероятный для долгосрочного выживания. ] Он не знал, что такое Ниндзяго. Но ему было плевать. — Память оставь, — сказал он вдруг. — Я не хочу их забывать. — [ Принято. ] — И… — он замолчал. В темноте всплыла та луна. Одиночество. Пустая квартира. — Там, куда я попаду… ну, можно будет кого-то любить? Я не хочу снова быть один. Пауза. Секунда. Вечность. — [ Возможно. Даже вероятно. ] — Тогда давай.

×××

Свет. Жёлтый, масляный, дрожащий. И запах. Никогда в жизни он не чувствовал такого сложного букета: старое дерево, ладан, дым, молоко, и ещё что-то… металлическое. Как кровь, но слабее. Он попытался распахнуть глаза шире, но веки не слушались. И тело было чужим. Маленьким, слабым, невесомым. Он лежал на чём-то тёплом. Кто-то огромный находился рядом. — Тихо, тихо, — сквозь сонный туман пробился усталый женский голос. — Ты проснулся, маленький. И в тот же миг — другой звук. Рядом, вплотную, кто-то заплакал. Надрывно, требовательно, беспомощно. Этот крик был такой силы, что, казалось, пробивает стены. Крошечное существо требовало мира, тепла, защиты. И сердце — новое, крошечное, только что начавшее биться — пропустило удар. Он вдруг понял. Ясно, как в тот миг под водой, глядя на луну. Этот, кто плачет. Он мой. Мы — одно целое. И я… — Двойня, — выдохнул женский голос с благоговейным ужасом. — Гармадон, смотри! У нас двое сыновей! Большая тень склонилась над ними. Пахнуло холодом и чем-то древним, как само зло. Но в этом запахе не было страха. А тот, другой, плакал. Требовал. Звал. И наш герой, ещё не зная, что брата назовут Ллойдом, что его отец — будущий Повелитель Тьмы, а мать — археолог, которая просто бросит их в скором времени (как так можно?), просто попытался повернуть крошечную голову на крик. И подумал самое человеческое, самое правильное, что можно подумать в такую минуту: «Значит… я действительно смогу снова кого-то полюбить?»