Часть 1

Первые полгода...

Первые полгода он не помнил себя. Не совсем понимал, что происходит. Двигаться было проблемой — тело не слушалось, руки и ноги жили своей жизнью, а он мог лишь беспомощно дёргаться и плакать, когда что-то шло не так. Вокруг постоянно звучали чужие крики. Он ещё не различал, где его собственный голос, а где чужой — всё сливалось в одну тягучую, тревожную волну. Но среди этого шума он всегда чувствовал тепло. Рядом. Кто-то тёплый лежал совсем близко, и этот кто-то тоже плакал, требовал внимания, жил. Он не знал, но уже ощущал: между ними есть связь. Что-то, что не даст им потеряться. Взрослые приходили и уходили. Он видел их размыто — зрение новорождённого не отличалось остротой. Лица плыли, превращаясь в пятна света и тени. Но женщину он запомнил сразу. Та, кто подарила ему жизнь. Длинная коса. Мягкие руки, отделявшие его от чего-то тёплого в постели. Она брала его на руки, укачивала, поила. Говорила что-то тихим, усталым, но бесконечно нежным голосом. Рядом с ней всегда был мужчина. Он не брал его так часто, как она, зато появлялся в нужный момент. Ласково касался, убаюкивал, помогал успокоить того, другого ребёнка. Мужчина поддерживал. Помогал. И в его прикосновениях было — только тепло. А ещё был третий. Светловолосый. Тогда он казался просто тенью на периферии, но позже я узнал кто это был: это дядя. Свой. Семья.

×××

А потом осознание пришло. Не в один момент. Скорее — как трещина, что росла день ото дня, пока не расколола всё. Где-то между кормлениями и долгими часами в кроватке, когда он смотрел в потолок и не мог пошевелиться, не мог встать, не мог даже перевернуться — реальность начала просачиваться. Он умер. Та вода. Тот холод. Луна, смотревшая на него сквозь толщу, пока лёгкие наполнялись, а тело немело. Он умер. Это не сон. Не галлюцинация. Не бред умирающего мозга. Он умер. И теперь он здесь. В теле младенца. Беспомощный, запелёнатый в одеяльце, не способный даже вымолвить слово, не способный объяснить, что он — не просто ребёнок. И его накрыло. Это была не грусть. Не печаль. Это была настоящая, первобытная, животная паника. Внутри будто разорвалась бомба. Он хотел закричать — но из горла вырвался лишь младенческий плач. Хотел сжаться в комок — но тело не слушалось, конечности дёргались в хаотичных, бесполезных движениях. Его била дрожь — крупная, неудержимая, от макушки до пят. Он задыхался в собственном крике, который для окружающих звучал просто как очередной каприз. Никто не знал, что внутри этого маленького тельца взрослый человек разваливается на части. Я умер. Я правда умер. Моя жизнь кончилась. Квартира. Книги. Работа. Обещание матери. Всё. Всё кончилось. А ещё — самое страшное — он вспомнил тот разговор. Тёмное пространство. Голос, похожий на бездушного ассистента. Спокойное, ровное: — [ Добро пожаловать в пограничную зону. ] Тогда, в темноте, он был странно спокоен. Почему? Почему не паниковал там, где надо было паниковать? Почему так легко согласился? Почему, в конце концов, решил оставить воспоминания? От этого же так больно! Было бы проще забыть всё. Почему просто сказал «давай»? Теперь его накрыло с головой — за всё то спокойствие. Он плакал, пока не охрип. Плакал, пока женщина с грубоватыми (от тренировок? Она явно умеет сражаться) — но такими тёплыми руками — не начала нежно гладить его по голове и покачивать кроватку, бормоча что-то успокаивающее. Он плакал, пока рядом не зашевелился другой ребёнок — тот, кто всё время лежал рядом. Он почувствовал тёплую маленькую руку, коснувшуюся его щеки. Беспомощно. Случайно. И почему-то это помогло. Не сразу. Не вдруг. Но паника постепенно отступила, сменившись тупым, тяжёлым, выматывающим принятием. Я умер. Но я здесь. Я жив. Какой-то другой мир. Другое тело. И мне придётся с этим жить. Он не смирился по-настоящему — слишком рано для этого. Но он затих. Позволил себе просто быть. Наблюдать. Ждать.

×××

Первый год

К году зрение прояснилось окончательно. Мир перестал быть кашей из света и теней — обрёл форму, цвет, глубину. Он научился ползать — с трудом, через падения, через десятки неудачных попыток. Взрослое сознание помогало осваивать навыки быстрее, чем положено младенцу. Но каждое движение давалось с боем — тело не сразу слушалось, приходилось заново учиться координации. Другой ребёнок — тот, что всегда был рядом — учился с нуля. Он падал, плакал от бессилия, но не сдавался. И каждый раз, когда он (как он мысленно называл себя — просто «я», потому что прежнее имя казалось чужим, а нового он ещё не знал) делал что-то новое — переворачивался, садился, полз — другой ребёнок смотрел на него широко раскрытыми зелёными глазами и… радовался. Хлопал в ладоши. Смеялся звонко, заливисто. И я, глядя на это, чувствовал что-то тёплое в груди. То самое, необыкновенно прекрасное... Любовь.

×××

А потом случился день, когда он впервые услышал своё имя. Они сидели в гостиной — мать, отец и ещё один мужчина, которого он видел раньше, но не знал, кто он. Светловолосый, с проницательными глазами. Говорил тихо, но весомо, и отец слушал его с каким-то странным напряжением. Он сидел на коленях у матери. Другой ребёнок возился рядом на ковре. — Мы назвали старшего Роуэном, — сказала женщина, поглаживая сына по голове. — Роуэн Монтгомери Гармадон. Роуэн. Слово упало в сознание как камень в воду. Круги пошли. Роуэн. Его новое имя. Не то, которое он носил тридцать лет в прошлой жизни. Другое. Чужое. Но… не противное. Оно звучало мягко и в то же время уверенно. — А младшего — Ллойдом, — продолжила мать. — Ллойд Монтгомери Гармадон. Ллойд. Имя брата. — Красивые имена, — сказал светловолосый мужчина. — Пусть проживут долгую жизнь. — Пусть, — эхом отозвался отец. А тот, кто теперь знал, что он Роуэн, смотрел на свои маленькие руки и учился привыкать.

×××

А вскоре случилась первая большая драма. Им уже исполнился год и один месяц.Роуэн привыкал к новому телу, имени, к семье — пока ещё с трудом, но старался. Ллойд рос шумным, любопытным, требовательным и невероятно привязанным к брату. И вот однажды вечером Мисако и Гармадон решили, что детям пора спать в отдельных кроватках. Поставили две маленькие кровати рядом — почти вплотную, но всё же отдельно. Роуэн отнёсся спокойно. Он был взрослым внутри, понимал, что это нормально, правильно, что так делают все родители. Ллойд не понимал. Когда его уложили в одну кроватку, а Роуэна — в другую, брат замер на секунду. Посмотрел на пустое пространство между ними. Потом перевёл взгляд на Роуэна — в полуметре, но уже не рядом, не вплотную, не чувствуя его дыхания на своей щеке. И закричал. Не так, как плачут от голода или мокрых пелёнок. Это была истерика — настоящая, безудержная, на грани потери дыхания. Ллойд извивался, колотил ручками по матрасу, тянул их в сторону брата, требовал, чтобы его вернули обратно. Взрослые переглянулись. — Что с ним? — спросил Гармадон, беря младшего сына на руки. — Он сыт, сухой, ничего не болит. Но Роуэн знал. Он хотел сказать: «Он хочет быть рядом со мной». Но говорить ещё не умел — голос не слушался, а взрослые вряд ли бы прислушались к лепету годовалого ребёнка. Мисако первая поняла. Она взяла Роуэна из кроватки, прижала к груди, но брат не успокаивался. Он тянулся, тянулся изо всех сил, куда-то мимо отца. Младший всем своим детским тельцем рвался из рук отца к ребёнку, который спокойно сидел на руках матери и просто слегка округлившимися глазами смотрел на брата, бьющегося в истерике. Гармадон начал нервничать и всячески пытался успокоить младшего сына. — Ну что ты, Ллойд, сырость разводишь? Ты же мужчина! Ну пожалуйста, успокойся! Если честно, было довольно смешно наблюдать, как мужчина уговаривает годовалого ребёнка. Но приходится признать: выходило у него из рук вон плохо. Ребёнок в руках матери тихо засмеялся, наблюдая эту картину, и сам того не ожидая, привлёк внимание всех, кто был в комнате. — Милая, это он с меня смеётся? Отец семейства явно был шокирован. Он тут всеми правдами и неправдами пытается успокоить Ллойда, а его старший сын смеётся над ним! — Ох, милый! Дай мне Ллойда, кажется, он успокоился. Женский смех разнёсся по комнате. И правда — ребёнок в руках отца хоть и дрожал после столь сильной истерики, но начал восстанавливать сбитое дыхание и тереть опухшие от слёз глаза. — Да-да, забирай. Я не против! — сказал Гармадон, протягивая руки, чтобы отдать младшего сына матери. И тогда случилось чудо. Она прижала обоих сыновей к груди — одного к левому боку, другого к правому. Головы близнецов оказались в паре сантиметров друг от друга. Ллойд, всё ещё всхлипывая, нашарил ручку брата. Сжал её — слабо, неуклюже, по-младенчески. И затих. Гармадон и Мисако смотрели на это молча. Даже Ву, наблюдавший из проёма двери, чуть приподнял бровь — единственное проявление эмоции, которое он себе позволил. — Похоже, они не любят разлуку, — заметил Гармадон, начиная смеяться над ситуацией. Мисако ничего не ответила. Она просто сидела, прижимая сыновей, и улыбалась чему-то своему. А Роуэн смотрел на маленькую тёплую ладошку, сжимающую его пальцы, и думал: «Я просил не одиночества. Я просил любить. Я просил семью». И ему ответили.

×××

После того инцидента с истерикой Ллойда прошло примерно пять дней. Роуэн уже привыкал к новой жизни — насколько это вообще было возможно. Он знал своё имя, знал, что у него есть брат, мать, отец и какой-то странный дядя с проницательными глазами, с которым они постоянно пересекались в их доме. Ну, как дом — скорее неплохой такой монастырь, выполненный в китайско-японском стиле. Должен сказать, здесь было очень красиво. Жизнь текла размеренно, почти спокойно. В тот день они сидели в семейной столовой все вместе. Взрослые — Мисако, Гармадон и Ву — о чём-то разговаривали между собой, изредка поглядывая на детей. Ллойд и Роуэн сидели за маленьким столиком неподалёку. Ллойд, как обычно, не желал есть. Он кидался едой, размазывал пюре по подносу, пытался стянуть ложку у брата и в целом вёл себя так, будто приём пищи был его личным врагом. Мисако суетилась рядом, уговаривая, поглаживая по голове и тихо причитая: — Ну пожалуйста, Ллойд, ложечку за маму? Ещё одну? Гармадон — что было неудивительно — легко справлялся с Роуэном. Старший близнец ел спокойно, без капризов, потому что внутри него сидел взрослый человек, понимавший: еда нужна для выживания. К тому же кормили вкусно. Да и по натуре своей ещё с прошлой жизни передался его спокойный характер. В какой-то момент всё пошло не по плану. Ллойд, устав бороться с матерью, вдруг выпалил: — Мама! Звонко. Чётко. Может, и не до конца осознанно. Но сказал же. Тишина упала на столовую как топор. Мисако замерла с ложкой в руке. Гармадон перестал кормить старшего сына и уставился на младшего. Ву медленно повернул голову, и на его лице промелькнуло сильное удивление. — Ллойд… — выдохнула Мисако. — Ты сказал «мама»? Ллойд, довольный произведённым эффектом, захлопал в ладоши и засмеялся. Роуэн посмотрел на брата. В голове пронеслось: «А может, и мне стоит что-то сказать?» Он повернулся к Ллойду. Посмотрел на его сияющее лицо, на зелёные глаза, на пшеничные кудри. И тихо, почти шёпотом, но очень отчётливо произнёс: — Брат. Ложка выпала из рук Гармадона. Мисако открыла рот и закрыла, не в силах вымолвить ни слова. Даже Ву, который редко чему-то удивлялся, чуть приподнял бровь — на этот раз выше обычного. — Он сказал «брат», — медленно проговорил Гармадон, глядя на старшего сына так, будто видел его впервые. — Не «мама». Не «папа». «Брат». Роуэн невозмутимо взял ложку и продолжил есть — он хоть и научился держать ложку, но руки всё равно мелко тряслись — делая вид, что ничего особенного не произошло. Но внутри у него всё трепетало. Ллойд, услышав слово брата, радостно загукал, потянулся через стол и схватил Роуэна за рукав. Потянул к себе. Засмеялся. — Похоже, у нас растут необычные дети, — наконец сказала Мисако, и в её голосе звучала такая гордость, что Роуэну стало почти неловко. Гармадон молчал. Он смотрел на старшего сына — на его тёмные волосы, на сиреневые глаза, на это странное, совсем не детское спокойствие. И в его взгляде читалось что-то неоднозначное. Одно ясно: он горд быть отцом этих чудесных детей. Но Роуэн не поднял головы. Он просто сидел и ел, чувствуя, как маленькая тёплая рука брата всё ещё сжимает его рукав и как его собственные щеки пылают от смущения. Чуть позже в тот же день, когда взрослые снова занялись своими разговорами, Роуэн и Ллойд играли в детской. Это была уютная комната с мягким ковром, разбросанными игрушками и большим старым зеркалом в круглой деревянной оправе. Роуэн раньше не обращал на него особого внимания — ну зеркало и зеркало. Он видел в нём размытые пятна, когда был совсем маленьким, но потом как-то не приходилось рассматривать себя всерьёз. Но сейчас… Ллойд уполз в угол, увлечённо разбирая пирамидку. Роуэн оказался рядом с зеркалом почти случайно — просто полз за игрушкой, закатившейся в ту сторону. Он поднял голову и замер. Из зеркала на него смотрел ребёнок. Миловидный, с пухлыми щёками, большими сиреневыми глазами и тёмно-каштановыми, почти чёрными волосами, которые вились мелкими кудряшками. Роуэн не узнал себя. Он знал, как выглядит Ллойд. Светлые волосы, зелёные глаза, те же черты лица — они были близнецами, их лица повторяли друг друга. И он предполагал, что выглядит примерно так же. Но волосы… Волосы были как у отца. Тёмные. Густые. Совсем не такие, как у брата. Он поднял руку, коснулся своих кудрей. Ребёнок в зеркале повторил движение. В груди что-то сжалось. «Это я?» Сиреневые глаза смотрели на него с детским любопытством, но он знал, что внутри — взрослый мужчина, который когда-то был врачом, который когда-то обещал матери жить хорошо, который утонул, глядя на луну. А снаружи — маленький мальчик. Сын Гармадона и Мисако. Брат Ллойда. Роуэн. Он смотрел на себя и не знал, как совместить эти две правды. Ллойд, заметив, что брат застыл перед зеркалом, подполз ближе. Посмотрел на отражение. Увидел там себя — светленького, зеленоглазого. И радостно засмеялся, хлопая ладошками по полу. — Роу! — выпалил он. Пока не совсем чётко, но что-то очень похожее. Роуэн перевёл взгляд с зеркала на живого Ллойда. Брат улыбался ему — широко, доверчиво, беззащитно. И Роуэн вдруг понял, что, наверное, это не важно — какого цвета у него волосы и почему глаза сиреневые. Важно другое. Рядом есть кто-то, кого он любит. Кто любит его. Кто сжал его пальцы в тот страшный день, когда мир рухнул, и не отпустил. Он улыбнулся брату в ответ. — Я здесь, — сказал он тихо — и не совсем чётко, но будь в комнате взрослые, они бы смогли понять, что он сказал. — Я никуда не уйду. И продолжил рассматривать своё отражение — уже спокойнее, уже с принятием. Маленький мальчик с тёмными волосами и сиреневыми глазами. Его новое лицо. Его новая жизнь.