Часть 3

Тень над колыбелью

Стук женских каблуков разносился по узким коридорам тёмного здания, погружённого в ночную тьму. Свет от свечей ложился на стены причудливыми узорами — танцующие тени напоминали скрюченные пальцы или морды неведомых зверей. Казалось, сам воздух здесь был тяжёлым, пропитанным чужими секретами и давно забытыми криками. По коридору, словно призрак, скользил женский силуэт. Женщина двигалась с целенаправленной грацией хищницы — её шаги были уверенными и лёгкими, лишёнными малейшей нерешительности. Создавалось ощущение, что она выбивает каблуками некий таинственный ритм, ведомый лишь ей одной. Тишина коридора покорно расступалась перед ней. Уже подойдя к массивной чёрной двери в конце коридора, она уловила приглушённый шум голосов — подчинённые что-то бурно обсуждали, не в силах прийти к согласию. Но стоило ей слегка приоткрыть дверь, как все разом замолкли. Идеальная дисциплина, выдрессированная годами страха. Женщина презрительно обвела взглядом каждого, кто сидел за лакированным длинным столом. На неё смотрели с тревогой, граничащей с животным ужасом. Её серовато-льдистые глаза недовольно сощурились, скользя по семерым фигурам, замершим в её кабинете. С несильным, но от того не менее зловещим хлопком она аккуратно притворила за собой дверь. Многие всё равно инстинктивно вздрогнули и затравленно опустили взгляды, словно боялись, что одно лишнее движение может стоить им жизни. Она же, будто ничего не произошло, направилась к своему кожаному креслу во главе стола. Кабинет погрузился в гробовое молчание. Никто не рисковал лишний раз поднимать глаза на хозяйку помещения. Властно опустившись в кресло, женщина поправила невидимые складки на своём чёрном ципао — ткань мягко блеснула в свете свечей — и сложила руки в замок на столе. Лишь после этого она позволила себе неторопливо осмотреть присутствующих. По выражению её лица было ясно: все, кто находится в этом помещении, вызывают у неё лишь брезгливость. — Ну и когда вы соизволите наконец объяснить мне, как проходят уроки и какие дети особенно выделяются? — Голос её сочился раздражением, как гной из старой раны. Она поднесла одну руку к лицу и зажала переносицу, желая хоть так отвлечься от тяготивших её последнее время мыслей. Селене Врис уже сорок шесть. В её некогда смолисто-чёрных волосах уже проглядывала благородная седина, которая, впрочем, скорее украшала её, чем старила. Интересно, что седые пряди тянулись от висков, а на чёлке выделялась хорошо заметная белая полоса. Волосы были аккуратно подстрижены в чёрное каре. В ушах мерно покачивались золотые серьги, поблёскивая в полумраке. Она уже давно думала о наследнике своей профессии — о том, кому сможет передать знания, опыт, своё дело. Но среди всех детей в её интернате так никто и не смог привлечь её внимания. А она не молодеет. И если в ближайшее время она не найдёт преемника, все её многолетние старания канут в Лету. Ведь она так хотела своих детей… но увы, их убили, когда она была ещё совсем молодой. Люди, жаждавшие мести, выследили её семью. Пока Селена была на задании, они ворвались в её дом и убили прекрасного мужа, сына и маленькую дочь. Она, конечно, жестоко отомстила — вырезала всех до единого, не щадя ни женщин, ни стариков. Но какой в этом смысл? Любимых к жизни это не вернёт. Вынырнув из мрачных воспоминаний, она осмотрела людей. Похоже, она прослушала начало их отчёта. Что ж, это не сильно её беспокоило. Но всё же она решила выслушать — тем более что заговорила женщина, чей голос был ей откровенно противен. Та была неприятна собой, голос — сиплым и прокуренным, но вот содержание её доклада неожиданно привлекло мадам Селену. — Ох, мадам Селена! Вы не поверите, но старший сын Гармадона подаёт большие надежды! — Учительница аж подпрыгнула на стуле от собственного энтузиазма. — Он уже умудрился держать в страхе детей, которые даже старше его самого! Его уважают даже подростки. Настолько мальчик одарён лидерскими качествами — и при этом умом! Что удивительно для этой преподавательницы, обычно никогда не отзывавшейся хорошо о своих учениках. Она относилась к детям с откровенным презрением, постоянно повторяя: «Как из этого недоразумения могут вырасти достойные злодеи?» И чтобы эта язвительная особа кого-то хвалила — да это был поистине интересный случай. — Да-да, я согласен с вами, — раздался мужской голос с противоположного конца стола. — Мадам Селена, ребёнок действительно очень умён. В моём классе он один из лучших. Вслед за голосом мужчины заговорил пожилой учитель. Он нахмурился и недовольно сморщил лицо, будто его заставили съесть лимон. — Да, мальчишка подаёт большие надежды. Но вот его любовь и привязанность к младшему брату… отвратительна. — Он скривился, как от зубной боли. — Ребёнка должно волновать лишь собственное возвышение. С его амбициями он может многого добиться, но брат для него — как балласт. Тяжелый камень на шее утопающего. Женщина вновь задумалась. А может быть… хм. — Как вы сказали, зовут ребёнка? — Голос заставил всех моментально замолчать. — Сколько ему лет? С какого возраста он у нас обучается? Она осмотрела подчинённых, ожидая ответа, и задумчиво застучала ноготками по столу. Звук выходил приглушённым — ведь руки она всегда прятала в чёрные перчатки. Никто не решался заговорить первым. — Мне долго ждать? — В её голосе не было крика, но от того он не становился менее страшным. Наконец решилась самая молодая в коллективе — девушка лет двадцати шести. Она нервно сглотнула. — Мадам, ребёнка зовут Роуэн Монтгомери Гармадон. Ему на данный момент пять лет и восемь месяцев. Его принесла к нам мать вместе с братом, когда им было по два года. Сейчас они числятся в младшей группе, но после дня рождения перейдут в следующую, — голос девушки дрогнул в конце, выдавая волнение. — Что ж. Возможно, мне стоит взглянуть на него. Селена задумалась. Она планировала взять одного ребёнка на личное воспитание. Но у него есть брат… хм, это будет проблемой. И судя по тому, как отзываются учителя о младшем, из того ничего путного не выйдет. Возможно, ей придётся что-то придумать. Но для начала нужно понять, не потратит ли она время зря на старшего Гармадона. — Я завтра лично проведу урок в классе, где учится этот мальчик, — объявила она. — Да, мадам. Мы всё устроим, — закивали присутствующие, засуетились. — Тогда доброй ночи, господа. Прошу всех на выход. Подчинённые с явным облегчением задвигали стульями и устремились к двери, стараясь не встречаться взглядом с хозяйкой кабинета. И лишь когда дверь закрылась за последним из них, Селена позволила себе тяжело вздохнуть. Она медленно поднялась из-за стола и повернулась к окну. Её взгляд устремился к луне, одиноко сиявшей в ночном небе. Холодная, прекрасная, недосягаемая — как она сама последние годы. Женский тихий шёпот разнёсся по помещению — будто она боялась, что кто-то может услышать её мысли, высказанные вслух. — Возможно, я наконец перестану быть такой же одинокой, как эта луна сегодня… И возле меня засияет маленькая звёздочка? Селена Врис. Сколько себя помнила, она всегда воспитывалась в строгости отца, который также был её учителем. Но он никогда не любил её. Ни разу в жизни не обнял, не похвалил, не сказал тёплого слова. А вот она… она очень хотела подарить кому-то свою любовь. Передать все знания, всё, что накопила за годы. Возможно, она будет жестока. Возможно, чересчур самолюбива. Но если этот ребёнок действительно окажется тем, кто ей подойдёт… что ж, тогда ей, возможно, придётся прибегнуть к манипуляциям и шантажу. Ради великой цели все средства хороши. Впрочем, это будет завтра. Она его ещё не видела. С чего вдруг она так уверена, что он станет хорошим преемником? Похоже, она стала чересчур сентиментальна на старости лет. Или это одиночество наконец пробило броню? Селена тяжело вздохнула и в последний раз взглянула на луну. — Завтра будет тяжёлый день, — прошептала она, развернулась и направилась к выходу из кабинета. Раздался тихий хлопок. Женская рука в чёрной перчатке аккуратно придержала дверь, не позволяя ей громко закрыться. Селена вышла в коридор. Ей тоже стоит отдохнуть. Тихий, размеренный стук каблуков постепенно затих, стоило женщине исчезнуть за поворотом. Все её воспитанники уже спали. Ей тоже пора.

×××

Я вошла в класс за минуту до звонка. Дети замерли, едва скрипнула дверь. Кто-то выронил перо, кто-то затаил дыхание, одна девочка в первом ряду побелела так, что веснушки на её лице стали похожи на пепел. Я привыкла к такой реакции. Страх имеет запах — кисловато-сладковатый привкус во рту, который появляется, когда в помещении слишком много испуганных существ. Сегодня этот привкус заполнил всё помещение с первой же секунды. Я не спеша обвела взглядом ряды парт. Младшая группа. Дети от четырёх до пяти. Многие из них здесь уже давно, но до сих пор не научились скрывать свои эмоции. Жалкие, пугливые создания. Никто из них никогда не станет тем, кто мне нужен. Я видела это сразу — по дрожащим пальцам, по потупленным взглядам, по тому, как они съёживаются, стараясь стать меньше, незаметнее, словно надеются, что хищник пройдёт мимо. Я заняла место у доски, сложила руки за спиной и выдержала паузу ровно настолько, чтобы напряжение в классе достигло пика. В тишине было слышно, как стучит чьё-то сердце — или мне только показалось? — Сегодня у вас необычный урок, — начала я ровным, ледяным тоном. — Я буду вести его сама. Вы будете внимательно слушать. Вы будете выполнять задания. Вы не будете шуметь, вертеться или отвлекаться. Я прошлась вдоль первого ряда, заглядывая в лица. Ни одно из них не выдержало моего взгляда дольше двух секунд. — Кто нарушит эти правила, проведёт ближайший месяц в подземном карцере. Вы меня поняли? Два десятка голов дружно кивнули. Кто-то всхлипнул. Кто-то икнул от страха. Одна девочка на задней парте, кажется, начала молиться — её губы беззвучно шевелились, складываясь в слова на незнакомом мне языке. Я не спрашивала, понятен ли материал. Я не собиралась учить их чему-то новому сегодня. Моя цель в этом классе — один ребёнок. Роуэн Гармадон. Я нашла его глазами через три секунды. Он сидел за второй партой у окна — в идеальной позе, с прямой спиной, сложенными на столе руками. Ни одного лишнего движения. Ни одного намёка на дрожь или напряжение. Рядом с ним ёрзал на стуле светловолосый мальчик — то и дело тянулся к нему, что-то шептал, дёргал за рукав, явно ища защиты или просто внимания. Младший брат. Ллойд. Я сразу поняла, почему учителя так низко оценивали его. Беспокойный, плаксивый, цепляющийся за старшего как за спасательный круг. Из таких вырастают слабаки, которых убивают первыми в любой серьёзной схватке. Они не умеют стоять на своих ногах, они ищут, на кого опереться, а когда опора исчезает — падают и уже не поднимаются. А вот старший… Я вгляделась в лицо Роуэна. Тёмные волосы — в отца. Сиреневые глаза — странный цвет, почти магический, такой редко встретишь даже в нашем мире, полном необычных явлений. И взгляд. Этот взгляд. Он смотрел на меня так, будто знал, кто я, ещё до того, как я представилась. Будто читал обо мне в какой-то книге, которой не существует. Ни один ребёнок за всю мою карьеру не смотрел на меня так. В его глазах не было страха. Не было трепета. Не было той пустой, животной покорности, которую я привыкла видеть у детей его возраста — особенно у тех, кто уже наслышан о моей репутации. Там было… любопытство. Изучение. Он оценивал меня. Меня. Селену Врис. Женщину, перед которой дрожал весь интернат. Женщину, чьё имя произносили шёпотом, оглядываясь через плечо. Я почувствовала, как уголок моего рта дёрнулся в неуместной усмешке. С трудом сдержалась. «Интересно, — подумала я. — Очень интересно». Но я не позволила себе обманываться первой реакцией. Сколько раз за эти годы я возлагала надежды на очередного «одарённого» ребёнка? Сколько раз видела проблески того, что казалось мне искрой, а оказывалось просто отблеском чужого страха, отражённого в слишком умных глазах? Дети ломались. Всегда. Сначала они показывали характер — дерзили, спорили, пытались доказать свою исключительность. Строили из себя взрослых, умников, будущих властелинов мира. А потом наступал момент истины: когда я предъявляла реальные требования, когда давила по-настоящему, когда показывала, что фаворитизм не терпит слабости. И они ломались. Плакали. Просили пощады. Умоляли отпустить их к мамочке — туда, где тепло и безопасно, где никто не требует невозможного. Разве такой наследник мне нужен? Я смотрела на Роуэна и заставляла себя сомневаться. Может быть, он просто хорошо играет роль? Может быть, за этим спокойным взглядом прячется такой же трусливый ребёнок, как и все остальные, просто обученный лучше других прятать свой страх? Я раздала задание — решить в уме три десятка примеров за десять минут. Простая проверка на скорость мышления и стрессоустойчивость. Ничего сложного для тех, кто действительно одарён, и непреодолимый барьер для тех, кто лишь притворяется. Дети зашуршали бумагой. Кто-то сразу заплакал, поняв, что не успеет — слёзы покатились по щекам, оставляя мокрые дорожки. Кто-то начал лихорадочно переписывать условие, надеясь, что ошиблась в моих словах — будто это что-то изменит. Кто-то просто замер, парализованный ужасом, и смотрел в пустой лист, как кролик перед удавом. Я наблюдала за Роуэном. Он спокойно взял перо. Перечитал задание один раз — и начал писать. Без паники. Без колебаний. Без единой остановки на размышление, будто видел эти цифры уже тысячу раз. Я перевела взгляд на песочные часы на своём столе. Песок сыпался ровно, неумолимо. Через шесть минут он отложил перо и поднял голову. Я подошла к его парте. Взяла лист. Бегло проверила. Всё верно. Тридцать примеров. Ни одной ошибки. Почерк — не каллиграфический, конечно, в его возрасте это было бы подозрительно, но аккуратный, ровный, уверенный. — Ты уверен, что решил всё правильно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Ни намёка на одобрение, ни тени недовольства. — Да, — ответил он. Один слог. Без дрожи. Без попытки оправдаться или понравиться. Без того подобострастного «надеюсь, я угодил вам, мадам», которое выплёвывают из себя почти все дети в этом заведении. Я почувствовала укол раздражения. И тут же — укол интереса. Искра, от которой может разгореться пламя. «Ну неужели?» Я решила проверить его дальше. Не на математику — на характер. — Выйди к доске, — приказала я. Он поднялся — плавно, без суеты. Не вскочил, как солдатик по команде «встать!», не замешкался, не побледнел. Просто встал и пошёл. Вышел к доске. Встал перед классом, повернулся ко мне и замер в ожидании. Я написала на доске сложную боевую задачу. Не по возрасту. Не по программе. Это был тест на пределе возможностей даже для десятилетнего ребёнка — задача на тактику, на понимание боя, на умение мыслить стратегически в условиях ограниченного времени. — Реши это. Вслух. Класс затих. Дети, которые ещё строчили в тетрадях, замерли, боясь дышать. Даже вечно беспокойный Ллойд перестал ёрзать и уставился на брата широко раскрытыми глазами, в которых читались и гордость, и тревога одновременно. Роуэн посмотрел на доску. Десять секунд. Пятнадцать. Двадцать. Я уже собралась мысленно записать его в очередные неудачники — очередную надежду, рассыпавшуюся в прах, — когда он начал говорить. — Если принять за X количество атак в минуту, а за Y — время восстановления энергии, — его голос звучал ровно, без намёка на волнение, — то оптимальная стратегия будет включать три этапа. Он замолчал на секунду, и в этой тишине было слышно, как скрипнула парта под чьим-то напряжённым телом. — Первый — отвлечение. Заставить противника раскрыть слабую точку. Второй — нанесение урона в эту слабую точку, максимально быстро и точно. Третий — отступление с повторной атакой через семь секунд, когда противник ожидает повторения первого этапа и уже подготовил защиту от него. Он говорил спокойно. Чётко. Без единой запинки, без слов-паразитов, без сбивчивого дыхания. Как лектор, читающий давно знакомый материал. Как взрослый стратег, прорабатывающий боевую операцию. Я слушала и не верила своим ушам. Это не просто ребёнок. Это… Он повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза. В упор. Без вызова, без страха, без попытки прочитать мою реакцию. Просто констатировал факт. — Я решил задачу. Можно сесть? «Можно». Я не сказала это вслух. Я просто кивнула. Ни одного лишнего звука, который мог бы выдать моё состояние. Он вернулся на место. Ллойд тут же схватил его за рукав, что-то зашептал — я не слышала слов, но по выражению лица младшего поняла: он хвалил брата. Восхищался им. Как щенок, который смотрит на старшую собаку, только что победившую в схватке. А я стояла у доски и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Сдвигается. Перестраивается. Находит новое русло.

×××

Я отпустила класс через час. Дети выбегали, как мыши из тонущего корабля — никто не хотел оставаться со мной лишнюю секунду. Топот маленьких ног, всхлипы, приглушённый шёпот в коридоре. Даже учителя, которые наблюдали за уроком с задних рядов, поспешили ретироваться — один за другим, тихо, стараясь не попадаться мне на глаза. А я осталась. Стояла у окна, смотрела в пустой двор и думала. Он решил задачу. Не просто решил — он разобрал её на составляющие, как взрослый стратег с многолетним опытом. Он не боялся меня. Не пытался понравиться, не искал одобрения, не лебезил. Он просто… делал. И всё. Я вспомнила его взгляд. Те сиреневые глаза, смотревшие на меня без тени страха. С любопытством. С изучением. С оценкой. Меня оценивал пятилетний ребёнок. И это не вызвало во мне гнева. Только интерес. «Неужели я действительно нашла драгоценность среди хлама?» — подумала я. — «Возможно… он действительно тот, кого я ищу». Но я не привыкла доверять первому впечатлению. Я слишком стара и слишком много раз обжигалась, чтобы верить в чудеса с первого взгляда. Мне нужно понаблюдать за ним ещё. Поговорить лично — без свидетелей, без учителей, без брата, который может влиять на его поведение. Проверить, не сломается ли он под давлением, когда я прижму его по-настоящему. Узнать, на что он готов ради брата — и можно ли эту привязанность использовать как рычаг, если потребуется. Да, — решила я. — Я присмотрюсь к нему. Но уже сейчас я чувствую: этот ребёнок — редкая находка. Может быть, единственная за всю мою жизнь. Я выпрямилась, поправила ципао и направилась к двери. «Посмотрим, Роуэн Гармадон. Посмотрим, на что ты способен на самом деле. Когда игра станет по-настоящему серьёзной». За дверью меня ждал коридор. Тихий. Пустой. Я улыбнулась — впервые за много лет я позволила себе эту улыбку. Не снисходительную, не ледяную, не жестокую. Просто… человеческую. Но её никто не видел.