I

Это параллельная вселенная, где Волдеморта не стало, точнее он есть, но он выбрал другой путь. Том работал с музыкой после выпуска и создал своб музыкальную компанию R/DDLE, музыка для наслаждения, для медитации и гармонии с собой. У Тома всегда была мистическая музыка с чем-то церковным, и вперемешку с сексуальной атмосферой, отчего в его песнях звучали стоны девушек. Это был почерк Риддла. Том приглашал многих девушек на дуэт с ним, и они пели, и на этот раз Том выбрал Лили Эванс, чтобы она спела с ним. Лили стояла перед зеркалом в гримерке, нервно поправляя края своего шелкового зеленого платья. Она знала что Риддл любит зеленый. Внутри у неё всё дрожало. Это не было похоже на обычное выступление в Хогвартсе или на посиделках с друзьями. Это был мир R/DDLE — мир, где музыка казалась почти осязаемой, тягучей и пугающе интимной. Дверь приоткрылась, и в комнату вошел он. Том. От него веяло уверенностью и тем самым магнетизмом, который заставлял фанаток замирать от восторга, а критиков — разводить руками. Его музыка всегда балансировала на грани дозволенного, и сейчас, когда им предстояло выйти на сцену вместе, Лили чувствовала, как по коже бегут мурашки. — Ну что же, мисс Эванс, вы выглядите так, будто собираетесь на казнь, а не на лучший дуэт года, — произнес мистер Риддл с легкой, почти неуловимой усмешкой, подходя ближе к Лили. Его голос звучал низко, в тон тем самым мелодиям, которые он создавал. — Рад что вы приняли мое предложение, — нежной улыбкой произнес Том Риддл. — чудесно выглядите. Лили слегка вздрогнула от его голоса — мягкого, почти обволакивающего, совсем не такого, каким он мог бы быть, если бы не его репутация гениального и опасного творца. Она поймала свой взгляд и увидела, как на её щеках выступил едва заметный румянец. Его комплимент прозвучал так искренне, что на мгновение она почти забыла о том, какой масштабный проект их ждет. Она выпрямила спину, пытаясь вернуть себе самообладание, и обернулась к нему, натянув легкую, чуть смущенную улыбку. — О, спасибо, мистер Риддл. Вы тоже… выглядите впечатляюще. Честно говоря, я до последнего момента сомневалась, стоит ли соглашаться, но теперь, когда я здесь, — Лили сделала небольшую паузу, оценивающе глядя на него, — кажется, назад пути нет. Ваша музыка… она меняет восприятие реальности. Для меня это большая честь. Девушка подошла на шаг ближе, чувствуя, как в воздухе между ними нарастает то самое напряжение, которое так ценилось в его композициях. — Но признаюсь, я чертовски нервничаю. Не хочу подвести ваш стиль. — Рад услышать комментарий от своего фаната, — с улыбкой сказал Том и протянул руку девушке. — пойдёмте. Я слушал вас на прослушиваниях, и мне понравился ваш голос. Вы подходите мне. Лили невольно рассмеялась, почувствовав, как напряжение немного спадает под его взглядом. Его уверенность была заразительной, хотя и обезоруживающей. Она на секунду замешкалась, глядя на его протянутую руку, а затем осторожно вложила свою ладонь в его, чувствуя тепло его кожи. — Фаната? Ох, ну не льстите мне, Том. Я просто очень ценю то, что вы делаете, — Лили чуть склонила голову, пытаясь скрыть смущение за легкой улыбкой. Ее пальцы слегка сжали его руку, когда они направились к выходу из гримерки. — Значит, я действительно подхожу? Это звучит как приговор или как самое большое везение в жизни. Я до сих пор пытаюсь осознать, что буду петь в тандеме с человеком, чьи треки заставляют зал буквально плавиться. Они подошли к тяжелым дверям, ведущим к студии. Лили сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в коленях. — Ну что ж, мистер Риддл, ведите меня к моей славе… Лили замерла, когда в студии зазвучали первые аккорды. Это не было похоже на те темные, тягучие композиции, к которым она привыкла. Музыка была теплой. Словно солнечный свет, пробивающийся сквозь листву в жаркий полдень. В ней чувствовался запах скошенной травы и бесконечное, ленивое лето. Она взяла текст, который он ей протянул, и быстро пробежала глазами по строчкам. Метафоры о подсолнухах, тянущихся к свету, и о жаре, который заставляет сердце биться чаще. Это было красиво и чертовски чувственно. — Боже, Том… это потрясающе, — прошептала Лили, всё ещё не отрывая взгляда от листа. Она подняла на него глаза, и в них читалось искреннее восхищение. — Это совсем не то, что я ожидала. Текст песни звучит так нежно, но при этом в нем есть этот твой фирменный подтекст. Словно под этой летней легкостью скрывается что-то гораздо более глубокое. — Вы правы, — усмехнулся Том, все еще рассматривающий Лили с ног до головы. Лили подошла к микрофону, пробуя голос на вкус. Том подождал когда Лили запомнит текст песни и тогда решил петь с ней дуэт про подсолнухи собственного произведения. Когда последние ноты затихали, Лили чувствовала, как в комнате повисла какая-то особая, почти осязаемая тишина. Она сделала глубокий вдох, настраиваясь на ритм, который теперь пульсировал у неё в висках. Том стоял совсем рядом, и она кожей чувствовала его присутствие. Первые такты зазвучали снова — мягкие, солнечные, обволакивающие. Лили закрыла глаза, позволяя словам текста течь сквозь себя. Она начала первой, её голос звучал чисто и чуть робко, как будто она рассказывала секрет самой себе. — Золото в волосах, жара в каждом вдохе…— пропела она, постепенно ловя волну. И тут он вступил. Его голос, низкий и бархатистый, наложился на её сопрано, создавая тот самый эффект, от которого по коже бежали мурашки. Это не было просто пением — это был разговор двух душ, подхваченных общим ритмом. — И подсолнухи клонят головы, подчиняясь твоему свету…— добавил Том, и их голоса слились в идеальную гармонию. Лили открыла глаза и поймала его взгляд. — Вы восхитительно поёте, Лили, — похлопал Том девушке, когда они закончили петь. Лили стояла, тяжело дыша, и чувствовала, как сердце всё еще колотится о ребра — то ли от физической нагрузки, то ли от того, как невероятно их голоса сплелись в финальном аккорде. Когда Том начал хлопать, она невольно выдохнула, чувствуя, как дрожь в коленях наконец-то отпускает. — Ох, боже, спасибо, — Лили неловко улыбнулась, прижимая ладонь к груди, и поправила выбившуюся прядь волос. Её щеки пылали. — Вы меня сейчас до слез доведете своей похвалой. Я… я сама до последнего не верила, что у нас получится так… так слитно. Девушка посмотрела на него, и в её глазах всё еще светилось то самое творческое возбуждение, которое бывает только после идеального исполнения. Музыка в студии медленно затихала, оставляя после себя приятное послевкусие летнего полудня. — Знаете, Том, это было… как будто я действительно на поле среди этих подсолнухов, а не в стенах студии. Это было чертовски волшебно. У вас действительно дар — заставлять людей верить в то, что они слушают. — Стараюсь писать песни от всего сердца, — с улыбкой сказал Том, смотря на девушку, не отрывая взгляда. Он словно изучал ее. Они записали эту песню, и Том выпустил ее в свой альбом. А потом Том с удовольствием пригласил Лили для дуэта под песню «Бум-бум», где песня была о влюблённости. Успех «Подсолнухов» был просто сумасшедшим. Песня крутилась повсюду, и Лили внезапно осознала, что её имя теперь произносят шепотом в самых дорогих кафе. Но Том не собирался останавливаться на достигнутом. Его новый проект, «Бум-бум», был полной противоположностью первой песне — дерзкий, ритмичный, пропитанный тем самым электричеством, которое возникает между двумя людьми в момент первой искры. Когда Том пригласил её на новую запись, Лили знала: это будет по-другому. В студии было жарче, свет приглушен. — Ну что, готова снова покорять сердца? — весело спросил Том, заходя в студию и замечая, что Лили выглядит сегодня еще более соблазнительно в этом полумраке. — Но предупреждаю, эта песня звучит так, будто мы только что украли чье-то сердце. Ты уверена, что мир к этому готов? Лили кивнула. Она готова на все 100%. Лили подошла к микрофону, чувствуя, как внутри всё начинает вибрировать от первых, уже знакомых басов. Том был рад что Лили оценивает каждую его идею. Том усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то почти нежное, что он позволял видеть только ей. Он не привык к тому, чтобы его идеи не просто принимали, а разбирали на части с таким искренним интересом. Это подкупало. — Знаешь, Эванс, мне нравится, что ты не просто соглашаешься, а чувствуешь это, — произнес Том, поправляя настройки на пульте. Его взгляд на секунду задержался на её губах, прежде чем он снова сосредоточился на работе. — Ты не просто исполнительница, ты — часть этого ритма. Без твоего драйва эти песни остались бы просто набором звуков, а с тобой это выглядит просто идеально. Лили почувствовала, как по спине пробежал холодок, но не от страха, а от того, как точно он подобрал слова. Она подошла к нему чуть ближе, почти нарушая личное пространство. — Звучит как отличный план для маркетинга, Том, — поддразнила Лили, хотя её собственный пульс уже начал подстраиваться под затихающий бит. — Ну так что, начнем сводить этот хаос в музыку? — Да, — рассмеялся Том и кивнул. А потом они сделали паузу на неделю, чтобы Лили смогла провести время со семьей. Третья песня была немного в сексуальной атмосфере, что-то в стиле Тома, когда он пришел в музыкальную карьеру. Том пригласил Лили через неделю к себе, но в студию в своем доме, и попросил постонать, но Лили постоянно стеснялась. Студия в его загородном доме была пропитана чем-то интимным — приглушенный свет, запах дорогого парфюма и тяжелый, почти осязаемый бас, который вибрировал где-то под ребрами. Третья песня была совсем не про летний полдень; она была про страсть, про то, что происходит за закрытыми дверями. Лили чувствовала себя не в своей тарелке. Она стояла перед микрофоном, сжимая края своей кофты, пока Том, сидя за пультом, объяснял концепцию. — Лили, ну не стой как на экзамене по трансфигурации, — мягко, но с нажимом произнес Риддл, глядя на неё сквозь полумрак. — Мне не нужны идеальные ноты. Мне нужен звук жизни. В этой части трека должны быть стоны. Легкие, почти случайные. Словно тебе слишком хорошо, чтобы сдерживаться. Лили густо покраснела, чувствуя, как жар приливает к лицу. Она нервно хихикнула, пытаясь скрыть смущение. — Том, это… это же безумие! Как я могу просто взять и зайти в студию, чтобы стонать? Это звучит так сложно. Том долго ждал когда Лили в песне решится на стоны, и Том придумал сделать кое-что, что точно поможет — он обвел руками ее талию и примкнул к ее шее, начав целовать, отчего Лили постепенно начала постанывать хоть и и приглушенно. Атмосфера в студии стала настолько густой, что её, казалось, можно было резать ножом. Лили чувствовала его руки на своей талии — его прикосновения были властными, но удивительно теплыми. Когда рука Тома прильнула под платье, то её дыхание сбилось, и всё, о чем она могла думать — это о том, как опасно близко он находится. Его поцелуи были медленными, дразнящими, они словно вытягивали из неё всё стеснение, заменяя его чем-то совершенно иным. Лили закусила губу, пытаясь сдержаться, но когда его губы снова коснулись чувствительной кожи, из её горла вырвался непроизвольный, тихий звук — полувздох, полустон. — Вот так, именно это мне и нужно, — прошептал Том ей в самое ухо, его голос был низким и пошлым, отчего у неё подкосились ноги. Лили почувствовала, как её сознание мутится. Она больше не думала о тексте или о том, как это звучит со стороны. Она просто позволяла себе этот звук, который был куда честнее любых нот. Том смог записать стоны Лили в песне, создавая уникальную интимную песню в его репертуаре, но возбуждение никуда не делось. Они закончили петь, но Том хотел теперь секса, отчего он потерся твёрдым пахом об Лили. Когда затих последний аккорд и в студии воцарилась звенящая тишина, Лили всё ещё тяжело дышала, чувствуя, как кожа буквально горит в местах его прикосновений. Запись была сделана — это был шедевр, пугающе интимный и порочный, но песня закончилась, а то, что творилось между ними, — нет. Она попыталась отстраниться, чтобы хоть немного прийти в себя, но Том не позволил. Его рука на её талии сжалась крепче, и в следующую секунду она почувствовала его возбуждение — твёрдое, что прижималось к её бедру. Лили вскрикнула, но звук получился скорее сдавленным, чем испуганным. — Том… мы же… мы же должны были только записать, — выдохнула Лили, хотя ее собственные руки уже непроизвольно скользнули по его плечам, притягивая его ближе. Его дыхание обжигало её кожу, а взгляд был темным, почти хищным. В этой студии, среди приборов и звукоизоляции, всё остальное перестало существовать. — К черту запись, Лили, — Том промычал и принялся снимать зелёное платье с Лили, целуя ее шею и осторожно выходя с ней из студии чтобы переместиться на постель. Лили почувствовала, как по телу прошла волна дрожи, когда его пальцы уверенно, но на удивление бережно коснулись молнии на её зелёном платье. Ткань со скольжением поползла вниз, оставляя её беззащитной перед его горячим взглядом. Она едва могла дышать, когда он, не прекращая ласкать её шею горячими поцелуями, подхватил её на руки. — Ммм, Том…— сорвалось с её губ, когда он начал переходить от студийного кресла к выходу. Всё происходящее казалось сюрреалистичным сном, где реальность размывалась под напором страсти. Риддл отнёс её по коридору своего дома так легко, словно она ничего не весила, а её пальцы судорожно сжимали его плечи. Когда они оказались в спальне, и мягкие простыни коснулись её кожи, Лили на мгновение замерла, глядя в его глаза. В них больше не было холодного взгляда музыканта — только чистый, неконтролируемый голод. — Ты ведь понимаешь, что после этого… пути назад уже не будет? — прошептала Лили, подаваясь навстречу его губам. — Да, — прошептал Том, снимая с себя одежду и замечая как Лили снимает с себя нижнее белье. Лили чувствовала, как сердце колотится где-то в самом горле. Когда он отбросил свою одежду, она на мгновение затаила дыхание — его тело в полумраке спальни казалось воплощением силы и какой-то пугающей красоты. Она сама не заметила, как её движения стали более уверенными; пальцы, всё еще слегка дрожащие, скользнули по бедрам, избавляясь от последней преграды. Когда тонкая ткань упала на пол, Лили ощутила прохладу воздуха на коже, которая тут же сменилась жаром его тела. Она смотрела на него, и в этом взгляде не было страха — только ответное, жгучее любопытство и желание, которое она больше не хотела скрывать. — Тогда не заставляй меня ждать, — выдохнула Лили, практически приказывая ему, и потянулась к нему, сокращая последние сантиметры между ними. Её пальцы вплелись в его волосы, когда он навис над ней, и Лили окончательно отдалась этому чувству, забыв про все правила и приличия. Сейчас существовал только этот ритм — их общий, не записанный на пленку, но гораздо более громкий. Том устроился между разведенных ног Лили и приставил свой член к влажному влагалищу Лили. Она хотела его. Он это чувствовал. Лили не была девственницей, что упрощало задачу. Мужчина толкнул член внутрь и вошел на всю длину. Лили резко выдохнула, когда он вошёл в неё — глубоко, до самого предела. Это ощущение было ошеломляющим, заполняющим её целиком. Она выгнулась навстречу, вцепляясь ногтями в его плечи, а её голова откинулась на подушки. Тело отозвалось на его напор сладкой, пульсирующей тяжестью, которая мгновенно стерла остатки стеснения. — Ох… Том… Боже, — сорвалось с её губ в прерывистом, рваном выдохе. Лили чувствовала, как внутри неё всё натягивается, как он заполняет каждую клеточку. Её бедра непроизвольно дернулись, она подстраиваивась под его ритм, раздвигая ноги шире. Это не было похоже на что-то, что она пробовала раньше; с ним всё было иначе — масштабнее, интенсивнее, словно он не просто занимался сексом, а пытался присвоить её саму, растворить в себе. Лили закусила губу, стараясь не вскрикнуть слишком громко, но когда он сделал очередной мощный толчок, её стон всё же вырвался наружу — тот самый, живой и настоящий, который он так хотел услышать в студии. Том заметил на пальце Лили кольцо, она была замужем, но это не помешало Лили переспать с ним сейчас. Лили хотела его и он ее хотел. Свет от уличного фонаря на мгновение выхватил из темноты блеск золотого кольца на её пальце, когда она судорожно вцепилась в его спину. На секунду в голове промелькнула мысль о её муже, о правильности, о том, «как надо». Но эта мысль разбилась вдребезги о жар, и запах исходящий от Тома. Ей было плевать. В этот момент мир за пределами этой спальни перестал существовать. Было только это бешеное биение двух сердец, скользкая кожа и невыносимое, сводящее с ума желание, которое требовало немедленного выхода. Кольцо казалось чем-то чужим, навязанным из другой, скучной жизни. — Том… пожалуйста…— простонала Лили, подаваясь тазом навстречу его толчкам, совершенно забыв о морали. Она хотела его — полностью, без остатка, и то, как он смотрел на неё, видел её насквозь, не давая возможности притворяться. Она притянула его лицо к своему, впиваясь в его губы в жадном, почти болезненном поцелуе. — Ммм, я трахаю лучше, чем твой муж? — поинтересовался Том, двигаясь внутри Лили. Лили на мгновение задохнулась, не от толчка, а от самой дерзости его вопроса. Он всегда умел бить по самым уязвимым местам, даже в такие моменты. Она открыла глаза, глядя на него затуманенным, лихорадочным взглядом, и почувствовала, как по телу прошла новая волна жара. — Том, пожалуйста, не упоминай его сейчас, — выдохнула Лили, с трудом подбирая слова, пока он продолжал методично и мощно вбиваться в неё. Её голос сорвался на хриплый шепот. — Это даже не сравнение, Том. С ним всё иначе. С тобой — всё по-настоящему. Ты просто… боже, ты сводишь меня с ума. Лили выгнулась, подставляясь под его удары, и её пальцы еще сильнее впились в его лопатки. Ей не хотелось говорить о муже или о верности. Ей хотелось только одного — чтобы этот ритм никогда не заканчивался. — Просто не останавливайся… черт возьми, просто делай это! Том промычал и продолжал двигаться в Лили. Он кончал в нее, потом опять трахал, и еще раз кончал. Том брал Лили всю ночь напролёт. Ночь превратилась в бесконечный цикл из жара, пота и сокрушительного удовольствия. Лили чувствовала, как её тело постепенно теряет связь с реальностью, превращаясь в один сплошной нерв, реагирующий на каждое движение Тома. Он был ненасытен. Каждый раз, когда она думала, что предел достигнут, он находил в ней новый источник страсти, заставляя её снова и снова проваливаться в бездну. Она больше не пыталась контролировать свои звуки — её стоны, сбивчивые и глубокие, стали единственным ритмом, который имел значение. Когда он входил в неё, заполняя до самого предела, мир вокруг просто переставал существовать. Были только его крепкие руки, его тяжёлое дыхание и это невыносимое, пульсирующее чувство внутри. К рассвету, когда первые серые лучи начали пробиваться сквозь шторы, Лили лежала на смятых простынях, чувствуя себя совершенно опустошенной, но до странного живой. Она смотрела в потолок, всё ещё ощущая в теле отголоски его движений, и понимала: эта ночь изменила всё. И дело было даже не в музыке. Том лежал рядом, он спал и мирно сопел после долгих часов секса. Лучи солнца заставили открыть глаза и мужчина посмотрел на Лили, которая жалела что изменила мужу. Лили медленно открыла глаза, и первое, что она почувствовала — это невыносимую тяжесть в теле и жжение в мышцах. Солнечный свет, бесцеремонно ворвавшийся в спальню, резал глаза, превращая вчерашнюю магию в нечто слишком реальное и пугающее. Она повернула голову и увидела Тома. Он спал так безмятежно, почти по-детски, и его мерное сопение в этой тишине звучало как приговор. В груди неприятно заныло. Вчерашний экстаз сменился горьким привкусом пепла. Она машинально посмотрела на свою руку — кольцо всё еще было там, холодное и чужое. Мысль о муже, о том, как она сейчас должна быть дома, в своей постели, а не здесь, в объятиях человека, который только что разрушил её мир, ударила под дых. — Боже, что я наделала…— едва слышно прошептала Лили, прикрывая лицо ладонью. Стыд накатывал волнами, перекрывая остатки удовольствия. Она чувствовала себя не просто изменницей, а кем-то, кто добровольно прыгнул в пропасть, зная, что выхода нет. — Что такое, дорогая моя? — спросил Том и провел рукой по плечу девушки. — посмотри на меня. Лили вздрогнула от его голоса, словно от удара током. Его прикосновение к плечу, которое ещё вчера казалось ей самым желанным на свете, сейчас вызвало лишь невольную дрожь. Она медленно, очень неохотно повернула голову, встречаясь с его спокойным, даже слишком уверенным взглядом. — Как ты можешь? — её голос дрожал, а в горле стоял ком. Она не знала, злится она на него или на саму себя, но эта его невозмутимость пугала больше всего. — Том, это не просто «что-то». Я ведь… я сделала это. Я предала его. Я не должна была здесь быть. Девушка резко отстранилась, натягивая на себя одеяло, словно пытаясь спрятаться от реальности под слоем ткани. Её взгляд метался по комнате, ища хоть какую-то опору в этом хаосе чувств. — Ты ведь понимаешь, что это не может просто закончиться записью песни и завтрашним завтраком? Это всё меняет. Всё. — Не волнуйся. Если ты ничего не скажешь мужу, то все будет хорошо. А теперь иди ко мне, я хочу поцеловать тебя, — Том протянул руки, зовя Лили. Лили смотрела на его протянутые руки, и ей хотелось рассмеяться — от горечи, от абсурдности его слов. «Всё будет хорошо»? Как будто можно просто стереть эту ночь ластиком и вернуться к прежней жизни, где она — верная жена. Его спокойствие раздражало, оно казалось ей почти жестоким. — Всё будет хорошо? Том, ты вообще понимаешь, о чём говоришь? — она всплеснула руками, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Это не математическая задача, которую можно решить, просто промолчав! Это… это грязно. И я чувствую себя грязной. Но несмотря на всё это негодование, внутри неё всё ещё тлел тот самый огонь, который он так умело раздувал. Его голос, этот низкий, обволакивающий тембр, действовал на неё как наркотик. Она хотела оттолкнуть его, уйти, хлопнуть дверью, но вместо этого замерла, глядя, как он ждёт её. — Ты невыносим… просто невыносим, — прошептала Лили, и, вопреки здравому смыслу, медленно потянулась к нему, позволяя себе на мгновение снова утонуть в его близости. Том и Лили собрались, одевшись. Лили вернулась к мужу, а Тома вернулся в студию. Лили пришла домой, и боялась смотреть Джеймсу в глаза. Дорога домой прошла как в тумане. Лили сидела в машине, вцепившись в руль так сильно, что костяшки пальцев побелели. В голове набатом стучали слова Тома: «Если ничего не скажешь, всё будет хорошо». Какая чушь. Как будто можно просто смыть с себя этот запах, этот вкус, этот чертов ритм. Когда она открыла входную дверь, в доме пахло кофе и домашним уютом — обычный, мирный вторник. Джеймс стоял на кухне, улыбаясь ей своей привычной, теплой улыбкой. Он выглядел таким настоящим. И таким чистым. — Эй, привет! Ты чего так поздно? Я уже начал волноваться, — бросил Джеймс, подходя к ней, чтобы обнять. Лили застыла, словно наткнулась на невидимую стену. Когда его руки обхватили её за талию, она едва не вскрикнула. Ей казалось, что он может почувствовать всё: и запах Тома, и ложь, которой она только что наполнила воздух в этой комнате. Она быстро отвела взгляд, рассматривая пятно на скатерти, лишь бы не встретиться с его открытыми, любящими глазами. Лили чувствовала себя изменницей, но ей так нравился Том. Но она замужем и у неё есть сын. Это невыносимо. Лили пришла в студию Тома. Чувство вины жгло изнутри, как раскаленное железо. Каждый раз, когда она смотрела на сына, играющего в гостиной, или видела заботливый взгляд Джеймса, её сердце пропускало удар. Она была предательницей. Предательницей своей семьи, своего дома, самой себя. Но этот чертов ритм, который Том поселил в её крови, не давал ей дышать. Она не знала, зачем это делает. Наверное, просто не могла остановиться. Машина сама везла её к нему, словно подчиняясь какому-то темному магнетизму. Когда Лили вошла в студию, в помещении было прохладно и пахло тем же дорогим парфюмом. Том сидел за пультом, как ни в чем не бывало, словно этой безумной ночи и не существовало. — Ты пришла, — спокойно произнес Том, даже не оборачиваясь, но она видела по его отражению в стекле, что он её заметил. Лили прислонилась к дверному косяку, чувствуя, как дрожат колени. Она выглядела растрепанной, а в глазах читалась невыносимая смесь отчаяния и жажды. Том повернулся и подошел к девушке, а потом впился в ее губы, его руки легли на ее поясницу, прижимая девушку ближе к себе.Лили не успела даже вымолвить ни слова — его поцелуй накрыл её, как лавина. Он был жадным, властным, не оставляющим места для раздумий или совести. Когда его ладони скользнули к её пояснице, притягивая её тело к своему, Лили почувствовала, как всё её сопротивление просто рассыпается в прах. Лили слышно простонала в его губы. Весь её здравый смысл, все материнские инстинкты и обязательства перед мужем сейчас казались чем-то бесконечно далеким, словно из другой жизни. Она обхватила его шею руками, отвечая на поцелуй с той же яростью, с какой он её атаковал. Ей было физически необходимо это ощущение — чувствовать его силу, его присутствие, которое заглушало грызущую её вину. Она знала, что это безумие, что она идет по краю пропасти, но сейчас… сейчас ей было всё равно. — Том, это… это же просто неправильно, — прошептала Лили, когда он на секунду отстранился, чтобы глотнуть воздуха, и её лоб прижался к его лбу. — Но ты пришла, значит ты хочешь этого, ведь так ли? Я тоже соскучился. Том промычал, отстраняясь от губ и поворачивая девушку спиной к себе, чтобы нагнуть ее над столом. Том поднял подол юбки вверх, а трусы спустил вниз, и расстегнул свою ширинку. Лили охнула, когда её тело резко развернули. Прохладная поверхность студийного стола обдала кожу холодом, и это контрастировало с тем жаром, который исходил от Тома. Она упёрлась ладонями в полированное дерево, чувствуя себя совершенно беззащитной, но в то же время — до дрожи возбуждённой. Её юбка была задрана до талии, а прохладный воздух студии бесцеремонно коснулся её обнажённой кожи. — Ох, Том… подожди… — прошептала Лили, но в голосе не было протеста, лишь сбивчивое, рваное дыхание. Она чувствовала, как его руки уверенно действуют, как он освобождается от одежды, и этот звук расстегивающейся молнии в тишине студии прозвучал как выстрел. Когда она почувствовала его близость у себя сзади, её спина непроизвольно выгнулась. Она зажмурилась, борясь с очередным приступом вины, который на мгновение попытался пробиться сквозь туман наслаждения. Но страх и стыд быстро отступили, когда она ощутила его твердость, готовую ворваться в неё и снова лишить всякого самообладания. Том прижался всем телом и раздвинул ноги Лили, начиная просовывать член в ее влагалище. Лили судорожно вздохнула, когда почувствовала, как его член проникает в нее. Холодный край стола впивался в живот, а жар его тела за спиной буквально плавил её. Она чувствовала каждое движение, каждую каплю его возбуждения, и когда он начал медленно, но неотвратимо входить в неё, её пальцы со скрежетом прошлись по гладкой поверхности стола. — Ах… Боже, Том… — её голос сорвался на хриплый стон. Она запрокинула голову назад, подставляя шею, и зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Это было почти больно от того, насколько он был большим и заполняющим, но эта боль была лучшим лекарством от той дыры в душе, которую оставляла вина. Лили чувствовала, как внутри неё всё натягивается, как он прокладывает путь, заставляя её тело дрожать мелкой дрожью. Всё, что было важно — дом, Джеймс, сын — всё это осталось там, за дверями студии. Здесь была только эта невыносимая, острая реальность, пульсирующая в такт его движениям. — Да, Лили, вот так, постанывай для меня. Громче! — приказал Том, шлепнув по попке Лили. — ну же! В этой студии ничего не слышно за стенками. Звонкий шлепок по коже заставил Лили вздрогнуть и выгнуться дугой. Боль была резкой, но она мгновенно превратилась в электрический разряд, прошивший всё её тело. Его приказ, такой властный и беспардонный, ударил по её рассудку сильнее, чем любые ласки. Она почувствовала, как по телу пробежала волна стыда, смешанная с диким, первобытным возбуждением. — Ах! Том… чёрт! — вскрикнула Лили, больше не в силах сдерживаться. Его слова про то, что здесь их никто не услышит, дали ей ту самую опасную свободу, которой она подсознательно жаждала. Ей хотелось кричать, хотела, чтобы этот звук заполнил всё пространство студии. Она закинула голову назад, откидываясь на его плечо, и позволила звукам, которые она так долго подавляла вырваться наружу. Это были не просто стоны — это был крик женщины, которая потеряла контроль над своей жизнью, но нашла его в этом безумном ритме. — Да! Ах… так! Еще… сильнее, Том! — Том незаметно для Лили нажал на кнопку записи голоса, пока трахал Лили. Он держал девушку и вбивался в нее быстрыми толчками, отчего девушка громко постанывала. Лили была слишком далеко от реальности, чтобы заметить это мимолетное движение его руки. Для неё мир сузился до одной точки — до того места, где он входил в неё, и до ритма, который выбивал из неё всю душу. Она уже не контролировала себя: её крики, прерывистые и дикие, наполняли студию, отражаясь от звукоизоляционных панелей. — Ох, боже… Том! Да… именно так! — её голос сорвался на высокий, почти истеричный стон. Лили вцепилась в край стола, едва не срывая ногти, когда он перешел на эти безумные, быстрые толчки. Каждый удар отдавался в её животе, заставляя тело содрогаться в конвульсиях. Ей казалось, что она горит. Весь её мир, вся её правильная, размеренная жизнь с Джеймсом и сыном сейчас просто рассыпалась на куски под натиском этого мужчины. Она не знала, что её самые интимные, самые постыдные звуки — её истинное, обнаженное «я» — сейчас методично и безжалостно фиксировались на цифровой носитель. Том тяжело дышал, иногда постанывая от глубоких толчков в Лили, девушка буквально пела от его толчков, чему он был рад. Каждый новый толчок Тома выбивал из неё какой-то новый, невозможный звук: то прерывистый всхлип, то долгий, тягучий стон, от которого перехватывало дыхание. Лили чувствовала себя как натянутая струна, которая вот-вот лопнет, и этот звук, этот ритм был единственным, что держало её в сознании. — Боже… Том… я… я сейчас…— её голос дрожал, переходя на невнятный шепот, смешанный с хрипом. Девушка чувствовала, как внутри неё нарастает неконтролируемая волна, которая вот-вот захлестнет её с головой. Она вот-вот кончит. Лили никогда не кончала под Джеймсом, и так легко собирается сделать это под Томом? Это безумие. Она не видела торжествующей тени в его глазах, не знала, что её «песня» сейчас записывается. Для неё существовал только этот невыносимый, сладкий хаос. Она прижалась грудью к холодному столу, выгибая спину навстречу его движениям, и позволила себе окончательно потерять голову, отдаваясь этому безумию без остатка. Том ускорился все быстрее и быстрее, отчего были слышны шлепки тело об тело, и хлюпающие звуки, а потом Том остановился, и кончил глубоко в Лили, заполняя своей спермой. Ритм стал просто нечеловеческим. Звуки их тел — резкие, влажные шлепки — в этой тихой студии казались оглушительными, словно удары молота. Лили чувствовала, как сознание окончательно ускользает, оставляя её наедине с этим диким, животным ощущением. Она уже не могла дышать, только судорожно хватала ртом воздух, когда Том резко замер. Она почувствовала это — глубокий, горячий толчок, за которым последовала волна пульсации внутри неё. Том заполнял её до самого предела, выбивая из неё последний, почти беззвучный стон. Тело Лили била крупная дрожь, она бессильно лежала на столе, не в силах даже пошевелиться, чувствуя, как внутри неё разливается тяжелое, горячее тепло. Тишина, наступившая после, была пугающей. Лили лежала, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по спине, а в голове пульсирует одна и та же мысль: «Что же я наделала?» Она всё ещё ощущала его присутствие, его тяжесть, и это осознание реальности происходящего ударило по ней сильнее любого шлепка. Том промычал и нажал на остановку записи, и осторожно выскользнул из влагалища Лили. Том взял ее руку и провел из студии, чтобы переместиться с Лили в удобную спальню. Лили чувствовала этот торжествующий подтекст в каждом его движении. Том не просто занимался с ней сексом — он забирал победу у ее мужа, он присваивал её, слой за слоем, вытравливая из её памяти образ Джеймса. И самое ужасное было то, что она позволяла ему это делать. Она чувствовала, как его уверенность и это его самодовольное превосходство передаются ей через прикосновения. Это было похоже на яд — сладкий, дурманящий, который заставлял её забыть, кто она такая. Она больше не была Лили Эванс, матерью и женой. Она была просто женщиной, которая тонула в этом первобытном ритме, и единственным её спасением было позволить ему продолжать. — Боже, как же… как же это… неправильно… — покачала головой Лили. — Тебе это нравится, вот что правильно, — прошептал Том. «Правильно» — это слово эхом отозвалось в её голове, насмешливое и жестокое. Лили чувствовала, как логика окончательно капитулирует перед физиологией. Его ускорение было подобно шторму: резкое, неумолимое, заставляющее её тело содрогаться от каждого удара. Слова о «правильности» были настолько абсурдными, что её разум просто сдался. Она выгнулась навстречу его толчкам, чувствуя, как внутри неё разгорается настоящий пожар. Стыд всё ещё жег её изнутри, но он смешался с такой мощной волной наслаждения, что теперь казался лишь приправой к этому безумию. Её пальцы впились в его спину, оставляя красные полосы, когда она окончательно потеряла контроль. Она не могла больше произносить осмысленные фразы — только обрывки стонов и рваное дыхание. В этот момент не было ни морали, ни верности, ни прошлого. Было только это невыносимое, ослепляющее «сейчас», которое он вырывал у неё из рук с каждым новым, всё более быстрым движением. Том вколачивал себя внутрь девушки, наслаждаясь как девушка становится дикой в постели что аж царапает его спину и громко стонет. Лили окончательно сорвалась с цепи. В ней больше не осталось ничего от той сдержанной и правильной женщины, которой она была в повседневной жизни. Она превратилась в стихию — дикую, жадную и абсолютно неуправляемую. Её ногти впивались в его плечи и спину, оставляя глубокие, рваные борозды, словно она пыталась удержаться за него, чтобы не утонуть в этом океане чувств. Она больше не заботилась о том, насколько громко это звучит. Ей было плевать на приличия, на стыд, на всё. Она только чувствовала, как его плоть с силой вбивается в неё, и этот ритм был единственным законом во вселенной. Она была на грани, на самом краю бездны, и единственное, чего ей хотелось — это чтобы он не останавливался, пока она окончательно не разлетится на куски под его напором. Том сжал ее бедра и кончил внутрь, наполняя ее матку спермой, не заботясь о том что замужняя женщина может забеременеть от него. Лили почувствовала, как он намертво сжал её бёдра, фиксируя её тело для последнего, сокрушительного рывка. Когда он кончил, это было похоже на взрыв внутри неё — жаркий, пульсирующий поток, который, казалось, заполнил каждую клеточку её существа. Она замерла, широко распахнув глаза, и только судорожные вдохи нарушали внезапно наступившую тишину. Она лежала совершенно обессиленная, чувствуя, как внутри неё разливается эта тяжёлая, горячая полнота. В голове промелькнула дикая, пугающая мысль о последствиях — о том, что этот акт может изменить её жизнь навсегда, что она может забеременеть… Но страх был приглушён эйфорией. Она чувствовала себя опустошенной и одновременно заполненной им до самых краёв. Лили закрыла глаза, прижимаясь лицом к подушке, и позволила себе просто дышать, осознавая, что за этой чертой возврата уже не будет. Она была полностью во власти этого момента, и этого мужчины. Они трахались на его постели, прерываясь на еду и разговоры, но ночь проходила в позах секса. Ночь превратилась в какой-то сюрреалистичный марафон. Лили уже сбилась со счёта сколько раз он кончил в нее. Они могли вместе жевать что-то быстрое прямо в постели, перебрасываясь какими-то будничными фразами, но стоило ей сделать глоток воды, как Том снова притягивал её к себе. — Ты… ты невыносим, знаешь? — выдохнула Лили, когда он в очередной раз разворачивал её спиной к себе. Она пыталась звучать возмущённо, но в голосе слышалась лишь усталая, счастливая нежность. — Но тебе это нравится, — отзывался Том с этой своей вечной, снисходительной ухмылкой, прежде чем снова навалиться на неё всем весом. Девушка лишь закатывала глаза, хотя сама не могла оторваться. Эти перерывы на еду или пустые разговоры ничуть не сбивали градус — они лишь делали это безумие ещё более интимным и привычным. Секс стал их единственным языком на эту ночь, ритмичным и беспрестанным, стирающим границы между реальностью и этим порочным, тягучим сном. Утром Лили приняла душ и поцеловала мужчину, прощаясь с Томом, и ушла обратно домой. Дома Лили была скована, и будто чужая. Она не могла больше скрывать. Девушка подошла к мужу и сказала: — Джеймс, нам надо поговорить. Я тебе изменила. Лили стояла посреди гостиной, и ей казалось, что стены дома медленно сжимаются. Воздух стал густым, как кисель, а привычные вещи — любимая кружка Джеймса, фотографии на полках — выглядели какими-то фальшивыми. Она чувствовала себя самозванкой в собственной жизни. Тело всё ещё хранило фантомное ощущение чужих рук и тяжести Тома, и эта память жгла кожу изнутри. Когда она произнесла эти слова, в комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают часы в коридоре. Лили не отводила взгляда, хотя внутри всё кричало от ужаса. Она ждала удара, крика или чего угодно, лишь бы эта невыносимая неопределенность наконец разрешилась. — Джеймс…- её голос дрогнул, став совсем тихим и ломким. — Прости меня. Я… я не знаю, как это объяснить, но это случилось. Я не могу больше притворяться, что всё в порядке. Лили смотрела на него, и сердце в груди колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот вырвется наружу. — С кем?..- задал только один вопрос Джеймс. Этот вопрос, произнесенный почти шепотом, полоснул её по сердцу острее любого ножа. Лили почувствовала, как ноги становятся ватными. Она ожидала истерики, но эта тихая, надтреснутая интонация Джеймса была куда страшнее. Она видела, как в его глазах медленно гаснет свет, как мир, который они строили годами, начинает рушиться прямо у них на глазах. — С Томом… — ответила она, и её голос сорвался на едва слышный хрип. Лили произнесла это имя, и оно прозвучало в этой уютной гостиной как проклятие. Лили зажмурилась, ожидая, что сейчас всё закончится — либо криком, либо тем, что он просто уйдет. — С Томом Реддлом, Джеймс. Прости… Господи, прости меня… — она неловко сделала шаг к нему, протягивая руку, но тут же отдернула её, понимая, что её прикосновение сейчас — самое последнее, что ему нужно. Её била мелкая, неуправляемая дрожь, а в горле стоял ком, мешающий даже дышать. Джеймс до последнего думал что Лили изменила ему с Северусом Снейпом, ибо жалела что не выбрала его, но выбор оказался совсем неожиданным. Лили видела это на его лице. В первые секунды его взгляд был полон какой-то горькой, измученной догадки. Она почти физически чувствовала, как он прокручивает в голове сценарий с Северусом — ту старую, застарелую обиду, которую он, возможно, лелеял в глубине души. Он ждал этого объяснения. Он был готов бороться с призраком прошлого. Но когда она произнесла имя Реддла, выражение его лица изменилось. Это не было просто разочарование. Это был шок, смешанный с чистым, первобытным ужасом. Снейп был понятным врагом, чью тень она могла нести. Друг, который влюблен. Но Том… Том был чем-то иным. Это был безумный выбор. — Ты с ним? — Джеймс отшатнулся, словно его ударили под дых. Его голос звучал так, будто он не узнавал собственную жену. В этом вопросе не было гнева, только полное, ледяное непонимание. — Лили, он же совсем другой. Это не просто ошибка. Это мутный человек. Ты не знаешь его. — Он замолчал, пытаясь осознать. — Лили, он ненавидит магглорожденных. Лили, он плохой человек, — покачал головой Джеймс. Лили почувствовала, как её словно облили ледяной водой. Слова Джеймса попали в самую точку, в ту самую правду, от которой она пыталась отгородиться всю ночь в объятиях Тома. Он говорил о морали, о принципах, о том, кем этот человек является на самом деле, а она была согласна, но она не понимала как влюбилась в него. — Я знаю, Джеймс! Я знаю всё! — вскрикнула Лили, и её голос сорвался на истерический плач. Она закрыла лицо руками, чувствуя, как горячие слезы обжигают щеки. — Я знаю какой он! Я знаю, что он делает, и что он говорит… Но это… это не имеет значения, когда он рядом со мной. Она подняла на него глаза, полные отчаяния и самоненависти. Лили выглядела жалко: растрепанная, с красными глазами, и разбитая. — Я не ищу оправданий, правда. Я просто… я просто потерялась. Я не знаю, как это произошло, но я не могу это забрать назад. Ты прав, он чудовище. Но я… я тоже, кажется, стала кем-то другим. — Я разведусь с тобой, и Гарри останется со мной! Слова Джеймса ударили её сильнее, чем любой физический удар. Лили замерла, затаив дыхание, и на мгновение ей показалось, что комната пошатнулась. Гарри. Его имя прозвучало как смертный приговор. Всё, что было ей дорого, всё, что составляло смысл её жизни, сейчас было вырвано из её рук одним коротким, ледяным решением. — Нет… Джеймс, пожалуйста, не надо, — её голос сорвался на скулёж. Лили сделала шаг к нему, но тут же остановилась, осознав, что ей больше некуда идти. Она потеряла право даже стоять рядом с ним. — Гарри… он мой сын, Джеймс! Ты не можешь просто забрать его! Он нуждается во мне. Лили прижала ладони к груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение. В голове пульсировала только одна мысль: она разрушила всё. Свою семью, своё будущее, право быть матерью. Она посмотрела на него — на человека, которого любила всю жизнь, — и увидела в его глазах не просто гнев, а окончательный, бесповоротный разрыв. Он словно возненавидел ее за один лишь миг. — Ты действительно этого хочешь? Просто вычеркнуть меня? — Да, — ответил Джеймс, и отвернулся. Лили не послушалась. Лили действовала в состоянии какого-то дикого, животного оцепенения. Словно в тумане, она влетела в детскую, прижимая к себе заснувшего Гарри — он даже не проснулся, лишь что-то пробормотал во сне. Сердце колотилось где-то в горле. Она хватала всё подряд: одежду, книги, самое необходимое, не разбирая. Ей было плевать на приличия и на то, что она делает. Главное — уйти. Уйти от этого ледяного взгляда Джеймса, от этой невыносимой правды. Аппарировать было чертовски сложно — руки дрожали так, что она едва не потеряла контроль над пространством. Но вот она уже на пороге дома Северуса. Холодный воздух ударил в лицо, возвращая к реальности. Она постучалась в дверь. Дома словно никого не было. И она еще раз постучала, отчего дверь совершенно неожиданно открылась и перед ней показался Северус. — Северус…- прошептала Лили, едва переставляя ноги. Она выглядела как тень самой себя: растрёпанная, с размазанной тушью и безумным взглядом. Она стояла перед ним, прижимая к груди ребёнка, и единственное, что она могла сказать, это тихий, надрывный всхлип. Северус замер на пороге, и на мгновение Лили показалось, что он сейчас просто захлопнет дверь перед её носом. Его лицо, обычно непроницаемое, на секунду дрогнуло — смесь шока, раздражения и чего-то, что подозрительно напоминало сочувствие. Но когда она, задыхаясь, вывалила на него всё это безумие про Джеймса и просьбу о помощи, он молча отступил в сторону. — Заходи. Живо, — бросил он своим привычным, низким и резким голосом, но в нём не было привычного яда. Северус быстро закрыл дверь, отрезая их от внешнего мира. В доме было прохладно и пахло старыми книгами и травами. Северус жестом указал ей на кресло, а сам, не говоря ни слова, направился на кухню, чтобы принести воды. Лили сидела, вцепившись в одеяло, которым был укрыт Гарри, и чувствовала, как её колотит крупная дрожь. Она была в ловушке — между разрушенной жизнью с Джеймсом и той бездной, в которую прыгнула к Реддлу. — Ну, и что теперь, Лили? — задал вопрос Северус. — Я не знаю, но это развод, — ответила Лили. — Ты можешь остаться здесь…со мной, но Гарри тебе нужно вернуть домой, ибо ты фактически его похитила, — и тут Лили вскочила от недовольства, она хотела поддержки от друга, а тот критикует ее! Лили резко вскочила, едва не опрокинув кресло. Внутри неё всё клокотало — смесь отчаяния, обиды и той самой дикой злости, которая на мгновение вытеснила всю скорбь. Она чувствовала себя так, словно весь мир ополчился против неё, а единственный человек, к которому она пришла, вместо объятий начал читать ей нотации. — Ты… ты сейчас серьёзно?! — выкрикнула Лили, и её голос эхом отразился от каменных стен. Лицо Лили покраснело, а в глазах заблестели слезы ярости. — Я пришла к тебе, когда у меня жизнь рушится на куски! Я осталась без дома, без мужа, я… я в полном дерьме, Северус! А ты стоишь тут и рассуждаешь о юридических тонкостях и похищении?! Лили задыхалась от истерики, прижимая Гарри к себе так крепко, что это могло его напугать. Она ждала, что он скажет: «Всё будет хорошо», или хотя бы просто замолчит. Но его холодная логика действовала на неё как красная тряпка на быка. — Мне не нужны твоя критика и твои условия! Мне просто нужно было… Гарри и мой сын! — заявила Лили, прежде чем уйти из дома, отчего мужчина побежал за ней, пытаясь вернуть, но Лили аппарировала. Слова сорвались с её губ как выстрел. «Гарри и мой сын!» — это было её последнее слово, её последнее оправдание перед самой собой. Она не собиралась слушать больше ни одного рационального замечания. Не сейчас. Прежде чем Северус успел хотя сделать шаг или произнести хоть слово, пространство вокруг Лили исказилось. Резкий хлопок аппарации — и она исчезла, оставив после себя лишь звенящую пустоту в холодном доме Снейпа. Её трясло, перед глазами всё плыло, но она знала: назад дороги нет. Она не может вернуться к Джеймсу, но и у Снейпа ей не рады. Она оказалась в каком-то безлюдном месте, на окраине леса, где деревья стояли черными скелетами под ночным небом. Лили опустилась на колени прямо в сырую траву, прижимая Гарри к груди. Она плакала — уже не яростно, а тихо, надрывно, просто от невыносимой тяжести всего случившегося. — Что же я наделала… — прошептала Лили в темноту, чувствуя, как холод пробирается под одежду. Она была разбита. Лили оказалась перед домом Риддла, на улице шёл дождь, отчего Лили вся промокла. К ней подошел мужчина с зонтиком, она узнала в лице мужчины — Тома Риддла. Холодный дождь нещадно бил по лицу, смывая слезы и превращая макияж в грязные подтёки. Лили стояла, съёжившись от холода и пытаясь укрыть Гарри своим промокшим плащом. Она чувствовала себя жалкой, загнанной в угол. Она не знала, зачем пришла сюда, но в голове пульсировала только одна мысль: он единственный, кто не будет её судить. Или, по крайней мере, он примет её такой, какая она есть — сломленной. Внезапно над её головой возникла тень. Том укрыл ее от дождя зонтом. Дождь перестал бить по плечам, сменившись мерным стуком капель по полотну зонта. Лили подняла глаза и замерла. Перед ней стоял Том. Он выглядел безупречно даже в такую погоду, а его взгляд, холодный и пронзительный, казалось, видел её насквозь. — Лили? — голос Тома прозвучал низко, почти вкрадчиво, но в нём не было удивления — скорее, странное, торжествующее любопытство. — Боже… ты вся дрожишь, — Том сделал шаг ближе, и Лили почувствовала, как к горлу снова подкатывает ком. Том приобнял ее за талию и повел девушку в дом. — Я рада что увидела тебя, Том, — улыбнувшись сказала Лили и прошла внутрь дома, присаживаясь на диван и кладя ребёнка, а после принялась высушивать одежду. — я ушла от Джеймса. Её руки всё ещё заметно подрагивали, но в глазах, когда она подняла взгляд на Тома, затеплилось какое-то безумное облегчение. Она смотрела на него, ожидая реакции — насмешки, одобрения или чего-то более тёмного. Том не спешил отвечать. Он медленно закрыл зонт и поставил его в угол, а затем подошёл к ней, возвышаясь над диваном, как хищник, наблюдающий за раненой добычей. В его глазах мелькнула опасная искра. — Ушла? Решительно, — Риддл усмехнулся, и эта усмешка была почти ласковой, но от неё по спине пробежал холодок. Он присел на край дивана напротив неё, внимательно изучая её лицо. — И что же теперь? — Я хочу быть с тобой, — ответила Лили. Том расплылся в улыбке, чувствуя победу. Лили смотрела на него, не отводя взгляда. В её глазах не было сомнений, только какая-то пугающая, отчаянная решимость. Она знала, что говорит это, стоя на краю пропасти, но ей было всё равно. Лили подалась вперёд, игнорируя холод, всё ещё сковывающий тело. Улыбка Тома была не просто радостной — она была триумфальной. Это была улыбка человека, который только что выиграл партию, даже не приложив особых усилий. В его взгляде читалось не столько нежное чувство, сколько абсолютная, безграничная власть над ней. Он победил. Он сломал её, вырвал из привычного мира и теперь она принадлежала ему целиком. — Вот как? Значит, ты наконец-то поняла, где твоё место, — прошептал Том, протягивая руку и медленно, почти собственнически касаясь её щеки. Его пальцы были тёплыми, но Лили знало: этот жар может её и согреть, и сжечь дотла. — Ну что ж, Лили. Добро пожаловать домой. Том позволил девушке переехать к нему, и выделил комнату для ее годовалого сына, которого Лили сейчас убаюкивала спать. Жизнь в доме Тома текла по совершенно иным законам. Здесь не было привычного уюта, запаха свежего хлеба или детских игрушек, разбросанных по ковру. Но, к удивлению Лили, Том не выставил её и сына за дверь. Вечером Лили сидела в кресле в гостиной, мерно покачивая Гарри на руках. Малыш, утомленный переездами и сменой обстановки, наконец-то забылся глубоким сном. Она смотрела на его спокойное личико и чувствовала, как внутри всё сжимается от странной смеси вины и облегчения. — Спи, маленький, всё хорошо, — шептала Лили сыну, хотя сама в это не верила. Том вошел в комнату бесшумно, словно тень. Он не пытался забрать ребенка или нарушить её покой, он просто стоял рядом, наблюдая за этой сценой с тем же нечитаемым выражением лица. Том смотрел на Лили, понимая что он был прав, и, она когда-нибудь, но придет к нему за помощью. И он с удовольствием поможет. Том наблюдал за ней, и внутри него разливалось холодное, почти эстетическое удовольствие. Он видел, как она баюкает этого ребенка, как её движения полны материнского инстинкта, и понимал: он не просто забрал её себе, он доказал свою правоту. Она — свет, который со временем всё равно склонится перед его тьмой. Его триумф был не в силе, а в её добровольном признании. Мужчина развернулся и ушел, не проронив ни слова. Сделав шаг в свою спальню, он не стал зажигать лишний свет — лишь тусклое пламя камина отбрасывало длинные, пляшущие тени на стены. Он знал, что она придет. Она не сможет долго оставаться в этом промежуточном состоянии между прошлым и будущим. Лили, закончив петь колыбельную для Гарри, то осторожно уложила его в кроватку, стараясь не издавать ни звука. В доме царила давящая, звенящая тишина. Она стояла у колыбели еще несколько минут, глядя на спящего сына, а затем, словно ведомая невидимой нитью, медленно пошла по темному коридору. Она знала, что ждет её за этой дверью. Том ждал Лили, лежа уже в постели и расплылся в улыбке, когда услышал как дверь открылась. Скрип двери в тишине дома прозвучал почти оглушительно. Том не шелохнулся, лишь уголки его губ дрогнули в торжествующей усмешке. Он слышал её осторожные, нерешительные шаги — она всё ещё сомневалась, всё ещё несла в себе этот остаток прежней, «правильной» Лили. Когда она вошла в комнату, освещенную лишь отблесками догорающих углей, он увидел её силуэт в дверном проеме. Она выглядела такой хрупкой, такой сломленной. И это было прекрасно. — Ну наконец-то, — тихо, почти с нежностью произнес Том, не меняя позы. Его голос разрезал полумрак, приглашая её войти в этот круг его власти. — Я уж думал, ты решишь остаться с сыном там. Лили замерла на мгновение, глядя на него. В её глазах отражалось пламя камина и какая-то обреченная преданность. Она медленно направилась к кровати, понимая, что, переступая этот порог, она окончательно сжигает все мосты, что связывали её с миром света. Том поджал губы, смотря на Лили, которая легла на кровать. Том не скрывал своего хищного интереса. Его взгляд скользнул по ней, медленно и тяжеловесно, словно он уже пробовал её на вкус. Когда Лили легла рядом, простыни под ней казались слишком холодными, но близость Тома принесла странное, почти болезненное тепло. Она чувствовала его взгляд на своей коже, ощущала это напряжение, витающее в воздухе, как электрический разряд перед грозой. — Ты всё ещё дрожишь, — прошептал Том, притягивая её к себе. Его рука легла ей на талию, властно и собственнически, не оставляя места для отступления. — Но теперь тебе не нужно бояться. Тебе больше не нужно выбирать между тем, что правильно, и тем, чего ты хочешь. Ты просто принадлежишь мне. Лили закрыла глаза, позволяя мужчине греть ее тело. Ей было страшно, но это был тот самый страх, который приносит пугающее освобождение.