Фаза 1.

Районная «Коробка» — лабиринт обшарпанных гаражей на отшибе спального района — дышала своим привычным ядом. Пахло ржавчиной, дешёвым разливным пивом, мокрым асфальтом после недавнего дождя и сигаретным дымом, висящим в воздухе плотной завесой. В центре этого лабиринта, под единственным работающим фонарём, который мерзко жужжал и моргал, собралась местная фауна. Молодняк с ПТУ, бывшие школьники, которым не светило ничего, кроме кассы в «Пятёрочке», и просто те, чей вечерний досуг сводился к трём вещам: «пожрать, побухать и поорать». Иногда добавлялось и потрахаться. Чон Чонгук стоял в самом центре, опираясь спиной о холодный, ржавый капот чьей-то старой девятки, которую не заводили уже года два. Пальцы правой руки, с вечно сбитыми костяшками, лениво теребили пачку Winston. Три знаменитые белые полоски тянулись вдоль его чёрных спортивных штанов, олимпийка «Adidas Originals» — предмет его особой, почти религиозной гордости — была расстёгнута, открывая серую футболку с облупившимся принтом. На ногах — классические кроссовки с белой подошвой, которую он до дыр протёр о бордюры. Завершала образ белая кепка, низко надвинутая на глаза, из-под которой торчали отросшие, вьющиеся у концов чёрные патлы. Он был вылитый гопник с района, и ему это нравилось. Эта эстетика была бронёй. Она давала статус. Право говорить, плевать и бить. Сегодня Чонгук был на взводе. Не было какой-то конкретной причины: просто с утра мать снова пилила за «ничегонеделание», в ПТУ мастер обозвал бездарем, а в ларьке не продали сигареты в долг. Всё это скопилось внутри горячей, вязкой злобой. Он резко затянулся, так что кончик сигареты вспыхнул оранжевым, и выпустил дым через ноздри, как разъярённый бык. Вокруг него тусили пацаны. Мин, его сосед и вечный подпевала, пинал пустую банку из-под энергетика. Ещё двое, Джин и Юнги, сидели на корточках, передавая друг другу зажигалку. Разговор, как обычно бывало к полуночи, скатился в грязную колею. Травили анекдоты. Началось с тупой шутки про тёщу, потом про гаишников, а потом, как всегда, кто-то отпустил сальный смешок про «голубых». — Слышь, пацаны, — Мин, потирая руки, осклабился, показывая щербатый зуб, — видел вчера в центре этих... в обтяжку ходят, жопами виляют. Руки бы таким оторвать, нахрен. Чтобы не позорились. Чонгук оживился. Тема пидарасов была для него особой. Он не просто не любил их; он испытывал почти физическое отвращение, смешанное с чем-то ещё, что он сам себе объяснить не мог, а потому замещал яростью. — Отрывать руки — это слишком мягко, — громко вставил он, сплёвывая на асфальт густую, тягучую слюну пополам с табачной крошкой. — Я б их в клетку запирал и показывал за деньги. Пусть нормальные люди смотрят, какими ублюдками быть не надо. Пацаны одобрительно заржали. Кому-то нравилась его дерзость, кому-то — то, как он складно умел упаковывать простую ненависть в слова. Чонгук, вдохновлённый вниманием, расправил плечи. — Слышь, Чон, а вот если бы петух какой к тебе подкатил? Реально, вот прикоснулся бы? Что б ты сделал? — подначил его Мин, пихая в плечо. Чонгук повернулся к нему всем корпусом, и даже сквозь тень от кепки было видно, как сузились его глаза. Голос прозвучал негромко, но с ледяной, зловещей убеждённостью, от которой у Мина на секунду ёкнуло сердце: — Сначала руку, которой тронул, сломаю в трёх местах. Потом в больничке добью, когда его в гипс закатают, понял? И мне похер, посадят или нет. Терпеть не могу этих грязных уродов, у меня от одного вида блевать тянет. Он снова затянулся и задержал дым в лёгких. В его тоне звучала такая чистая, концентрированная злоба, что пацаны на мгновение притихли. В этом весь Чонгук — дикий пёс, который сначала рвёт глотку, а потом думает. Никто не сомневался, что он сделает именно так, как говорит. Именно это и держало его на вершине пищевой цепочки в их маленьком, вонючем мирке. В тот момент, когда смех начал понемногу возвращаться в компанию, свет фонаря выхватил из темноты движение в проходе между гаражами. Кто-то шёл. Шёл не спеша, не шаркающей походкой местных алкашей или суетливым шагом припозднившегося прохожего. Поступь была плавная, мягкая, почти танцующая, как будто человек не шёл по битому асфальту с лужами, а ступал по сцене. Чонгук заметил его первым. Почуял. Незнакомец приближался, и с каждым шагом внутри Чонгука нарастало какое-то мутное, тревожное чувство. Это был парень примерно его возраста, может, чуть старше. Но какой-то неправильный. Не из их вселенной. На нём не было ни одной спортивной тряпки. Чёрные джинсы, заправленные в высокие ботинки на шнуровке, плотно облегали длинные, стройные ноги. Тёмно-бордовая рубашка была небрежно накинута поверх простой белой футболки, открывая взгляду серебряную цепочку с тонким кулоном, кажется, в форме полумесяца. Волосы — пепельно-русые, уложенные мягкой волной назад — блестели в свете фонаря, как у модели из журнала. Но больше всего поражало лицо: правильные, скульптурные черты, и глаза. Даже в полумраке, на расстоянии десяти шагов, Чонгук разглядел их цвет — янтарный, тёплый и невероятно опасный. Незнакомец не шёл, он плыл. И улыбался. Уголком губ. Глядя прямо на Чонгука. Ким Тэхён откровенно скучал. Уже месяц прошёл с тех пор, как его последняя игрушка, смазливый паренёк из университета, признался в любви. Это всегда становилось концом. Тэхёна не интересовала любовь: его интересовала охота. Он искал не просто партнёра для постели, а сопротивление. Ему нужен был зверь, которого нужно сломать, приручить и сделать ручным. И, судя по всему, вечер удался. От разъярённого пацана в адидасе, который сейчас прожигал его взглядом, за версту несло страхом, подавленным возбуждением и агрессией. Блюдо, приготовленное специально для гурмана. — Какой симпатичный, — почти пропел Тэхён, остановившись в трёх шагах от компании и слегка склонив голову набок. Вся кодла разом напряглась. Чонгук почувствовал, как внутри что-то взорвалось. «Симпатичным. Меня. Назвал?» — эта мысль пронеслась в голове, как сигнал тревоги. Он выпрямился во весь рост, делая шаг вперёд. Ростом он был чуть ниже пришельца, но в плечах шире, тяжелее. Сейчас он был собран, как боевой пёс перед командой «фас». — Ты чё сказал, петушара? — голос Чонгука был низким, с хрипотцой. Он скинул недокуренную сигарету и втоптал её в грязь носком кроссовка. — Заблудился, додик? Гей-клуб твой в другой стороне, вали отсюда, пока ноги целы. Казалось, воздух зазвенел. Шпана за спиной Чонгука затаила дыхание. Все ждали, что пришлый сейчас испугается, залепечет извинения и поспешит ретироваться, унося свою блестящую пятую точку. Но Тэхён не сделал ни шагу назад. Напротив, он шагнул вперёд, сокращая расстояние до полуметра. Его улыбка стала шире, а запах дорогого одеколона, смешанный с чем-то неуловимо мятным, ударил Чонгуку в ноздри. — Я сказал, — Тэхён говорил негромко, но каждое слово падало весомо, — что от тебя пахнет страхом и дешёвым табаком. Сочетание, знаешь ли, на любителя. Но тебе идёт. Делает похожим на испуганного щенка, который пытается лаять на волка. У Чонгука потемнело в глазах. Так с ним не разговаривал никто и никогда. Даже в голову не укладывалось, что какой-то крашеный хлыщ может смотреть на него с этим мерзким, снисходительным превосходством. Гнев залил внутренности, и действовать он начал на чистых инстинктах: резкий, без предупреждения, замах правой рукой прямиком в это наглое лицо. Он бил на поражение, как привык. И промахнулся. Тэхён не был тюфяком, каким казался. Его тело двигалось с ленивой, но невероятно точной грацией. В последний миг он мягко, почти лениво ушёл в сторону, и кулак Чонгука рассёк пустоту. Но этого мало: в ту же секунду, когда рука по инерции пронеслась мимо, Тэхён перехватил его запястье. Не поймал, не заблокировал — именно перехватил. Пальцы, тонкие, с ухоженными ногтями, но с цепкостью стальной ловушки, сдавили вену на внутренней стороне запястья. Точно, уверенно. Чонгук дёрнулся. И замер. Вырваться не получилось. Этот изящный ублюдок держал его мёртвой хваткой, от которой рука мгновенно заныла до локтя. От изумления Чонгук открыл рот, но слова застряли. В этот момент весь мир сузился до одной точки: до лица Тэхёна, который наклонился ещё ближе, почти касаясь губами уха пахнущего сигаретами и адреналином Чонгука. — Тише, щенок, — горячий шёпот обжёг кожу, и по спине Чонгука пробежала непрошеная, электрическая дрожь. От одеколона и мяты першило в горле. — Укусишь, когда я разрешу. А пока слушай хозяина. В следующую секунду Тэхён разжал пальцы, толкнул запястье обратно, как бросают ненужную вещь, и, не оборачиваясь, двинулся дальше по проходу между гаражами. Тёмная фигура таяла в полумгле, и только приглушённый звук шагов да серебристый проблеск цепочки ещё несколько секунд напоминали о случившемся. Компания взорвалась нервным гоготом и выкриками. — Чон, ты чё, дай догнать, дай ему! Чего ты встал?! Но Чонгук стоял как вкопанный. Его рука всё ещё висела в воздухе. Кожа на запястье горела в том месте, где её сдавили чужие пальцы. В ушах шумело. Сердце колотилось не только от ярости — от стыда и чего-то ещё, тёмного, незнакомого, что внезапно сжалось внизу живота. Ему хотелось бежать следом, догнать, избить до полусмерти, но ноги будто приросли к земле. Потому что, если честно, в самую глубину души ему хотелось совсем не этого. И это осознание ударило в голову крепче любого пива. — Да что за херня, — выдохнул он хрипло. — Э, Чон, ты чё красный такой? Тебя, бля, прям завели, что ли? — заржал Мин, хлопнув его по плечу. Реакция Чонгука была мгновенной. Он резко развернулся и с такой силой толкнул дружка обеими руками в грудь, что тот отлетел в сторону, загремев пустой банкой и едва не упав. — Заткни своё ебало, дешенерат, — взревел Чонгук, и ярость, наконец, нашла выход. — Я тебе язык в узел завяжу, мразь. Он ещё долго орал, пинал ни в чём не повинный мусорный бак, пока не сорвал голос. Пацаны попятились, переглядываясь. Никто не понимал, что конкретно сейчас произошло с их неприкасаемым лидером. А в паре кварталов отсюда, прогуливаясь по ночному проспекту с кривоватой ухмылкой на лице, Ким Тэхён подкурил тонкую сигарету. Он нарочно не оборачивался, но всей кожей чувствовал, что посеял в чужой душе зерно. Сорняк, который очень скоро даст всходы. Он не знал, что уже завтра начнёт скучать по этой минуте. И что охота, которая началась с запаха ментола, будет самой сладкой в его жизни.