Фаза 2.

Три, блядь, дня. Три ёбаных дня Чонгука колбасило, как алкаша с бодуна. На районе всё было как всегда: те же гаражи, те же тупые рожи, тот же запах мочи из подворотни. Пацаны тусили, курили, гоготали. А он стоял посреди всего этого и чувствовал себя, как карамелька — вроде ещё твёрдая, а внутри уже мягкая и липкая хрень. Всё из-за руки. Из-за того места, где этот пидор его схватил. Запястье не болело — царапин не было, ничего. Но он чувствовал его пальцы. Постоянно. Как наяву. Когда засыпал в своей хате, когда курил на балконе, когда дрочил вечером в душе — внутри всё равно сидело это мерзкое, чужое тепло. И от него вставал. Это бесило больше всего. Чонгук не понимал, какого хуя с ним происходит. У него же всегда было просто: баба — хорошо, драка — хорошо, пивас — заебись. А тут какая-то непонятная дичь. «От тебя пахнет страхом и дешёвым табаком». Вот эта фраза. Крутилась в башке и крутилась. Как заевшая пластинка. Он ведь её даже не понял толком в тот момент. А потом, когда валялся ночью без сна, вдруг разобрал по словам. И каждое слово резало, как тупой нож. «Страх» — он, Чонгук, который никогда никого не боялся. «Дешёвый табак» — а ведь реально, Winston, самый простой. И этот хмырь с центра курит что-то другое, дорогое, от чего дым сладкий, как духи. И самое стремное: «пахнет». Он сказал это так, будто нюхал его. Будто втянул запах Чонгука и не скривился, а наоборот — заценил. От одной этой мысли внутри всё переворачивалось. Чонгук злился на себя. Сильно. До скрипа зубов. Он же нормальный пацан. У него были тёлки, он лапал сиськи за школой, он знал, как надо. А тут — мужик. Какой-то вылизанный, крашеный, с цепочкой, как у девчонки. Должен вызывать только тошноту. А вызывал... другую хрень. Непонятную. На второй день он сорвался на матери. Она всего-то спросила, будет ли он есть. Чонгук рявкнул: «Да отвали ты, задрала!» — и хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась. Сидел потом в комнате, тупо смотрел в одну точку и ненавидел себя. Мать не виновата. Просто внутри было столько дерьма, что оно лилось через край. На третий день послал Мина. Тот опять начал травить свои шуточки про «петухов», и Чонгука вдруг перемкнуло. Раньше он сам первый ржал. А теперь внутри что-то сжалось, как пружина, и он резко, грубо бросил: «Завали, а? Задолбал уже». Мин обиделся, отошёл. Пацаны переглянулись. Чонгук стоял один у своего ржавого капота и чувствовал, что даже здесь он больше не в своей тарелке. В тот же вечер он разбил кулак. Шёл по подъезду, возвращаясь домой, и ни с того ни с сего влупил правой рукой в стену. Косточки хрустнули, боль обожгла до локтя, кровь выступила на пальцах. Странно — но стало легче. Боль была правильная. Понятная. Не то что та, другая, которая сидела внутри и не имела названия. Он стоял в тёмном подъезде, смотрел на разбитые пальцы и впервые за три дня нормально выдохнул. Потом замотал руку каким-то грязным пластырем из аптечки и лёг спать, даже не поужинав. Найти его. Вот что было нужно. Увидеть снова. И доказать. Что доказать? Да хрен его знает. Может, то, что он не боится. Может, то, что он не тот, кем этот урод его назвал. А может — и в этом Чонгук боялся себе признаться, — ему просто хотелось снова почувствовать этот запах. Он начал искать. Это было унизительно. Чонгук никогда не мотался в центр без дела. А тут стал ездить. Билет на автобус, сорок минут тряски, и ты уже в другом мире. Вокруг люди, одетые не по-человечески: пальто, шарфики, очки без стекла. И никто не орёт, не сплёвывает, не курит на остановке. Чонгук шёл по этим улицам, засунув руки в карманы, и чувствовал себя как на луне. На него косились, но он сам тоже косил — в каждую витрину, в каждую кофейню, в каждое лицо. Искал его. И нашёл. Кофейня «Mellow». Вывеска матовая, внутри всё светится тёплым жёлтым. Чонгук проходил мимо, просто срезая путь, и вдруг застыл. Потому что за огромным окном, прямо у стекла, сидел он. Ким, мать его, Тэхён. Выглядел, как с картинки. Шёлковая блуза цвета кофе, волосы уложены волной, на шее та самая цепочка. Сидит, читает книжку, помешивает кофе. Спокойный, как удав. Чонгук стоял и пялился сквозь стекло, и в груди колотило так, будто он только что от ментов бежал. Что-то внутри кричало: «Иди!», но ноги будто приросли. А потом он пошёл. Просто толкнул дверь и зашёл. Колокольчик звякнул. Запах кофе ударил в нос. Всё вокруг было чужое: светлое дерево, лампочки на проводах, зелень в кадках. Люди за столиками подняли головы. Наверное, сразу поняли, что он не отсюда. Его адидас скрипел по паркету, разбитые пальцы были замотаны пластырем, лицо было злое и растерянное одновременно. Но ему было плевать. Почти. Тэхён поднял глаза, только когда Чонгук уже навис над столиком. Ни удивления. Ни испуга. Только лёгкая улыбка, от которой у Чонгука сразу свело челюсть. — А я всё думал, когда же ты придёшь, — сказал он спокойно, откладывая книгу. — Садись. Вид у тебя ужасный. Как у пса, который три дня гонялся за собственным хвостом. Чонгук навалился на стол обеими руками. Чашка звякнула. — Ты, сука, решил меня в шута превратить? — прошипел он, стараясь не орать, потому что вокруг люди. Тэхён даже не моргнул. Его глаза медленно прошлись по лицу Чонгука: сверху вниз, от кепки до губ. — В шута? — переспросил он, и слово прозвучало так, будто ему скучно. — Чонгук, шуты — это для королей каких-то. А я коллекционирую. И знаешь, что я вижу перед собой? — Что? — вырвалось у Чонгука прежде, чем он успел подумать. — Зверя, — мягко ответил Тэхён. — Зверя, который сидит в тесной клетке и воет по ночам. Ты же сам знаешь это, да? Иначе не пришёл бы. — Я пришёл разобраться! — Чонгук стукнул ладонью по столу. Тэхён приподнял бровь. Потом встал. Медленно, плавно, как вода. Они оказались совсем близко — только угол стола между ними. И снова этот запах. Мята, одеколон, что-то тёплое. У Чонгука закружилась голова. — Разобраться с чем? — голос Тэхёна стал ниже, тише, почти шёпотом. — С тем, что тебя колотит каждый раз, когда ты вспоминаешь мою руку? Чонгук побледнел. В висках застучало. Он открыл рот — и ничего не сказал. — Я так и знал, — Тэхён чуть улыбнулся. — Ты пришёл, потому что не мог не прийти. Это нормально. Инстинкт. Он протянул руку, и Чонгук дёрнулся, ожидая удара. Но Тэхён просто коснулся его шеи. Чуть ниже уха. Подушечки пальцев провели по коже — нежно, едва ощутимо. — Стоит мне провести вот здесь, — выдохнул он, — и ты потечёшь, как сучка. Чонгука прошибло. От макушки до пят. Тело отреагировало само, и он понял, что ещё секунда — и колени подкосятся. Он резко оттолкнул Тэхёна обеими руками. — Пошёл ты! — голос сорвался, прозвучал жалко, надтреснуто. — Я нормальный, слышишь? — Ты нормальный, — спокойно согласился Тэхён, поправляя воротник. — Просто я — твоё исключение. А теперь иди. Остынь. Поспи нормально. Ты выглядишь, как дерьмо, а я люблю, чтобы мои игрушки были в хорошем состоянии. Чонгук вылетел из кофейни. Плечом задел кого-то, что-то упало, кто-то ахнул — ему было всё равно. Он бежал по проспекту, не разбирая дороги, пока не свернул в первую попавшуюся подворотню. Там, прижавшись лбом к холодному кирпичу, он остановился. Дышал тяжело, как загнанный зверь. Руки дрожали. Перед глазами всё плыло. «Что за хрень со мной творится?» Он сполз по стене на корточки и закурил. Затянулся глубоко, выдохнул дым в тёмное небо. В проёме между домами, высоко-высоко, горела звезда. Одна-единственная. Яркая. Чонгук не знал, как она называется, но смотрел на неё долго, пока сигарета не догорела до фильтра. — Хренов ты ориентир, — пробормотал он неизвестно кому и затушил бычок об асфальт.