Фаза 3.

После той встречи в кофейне Чонгук продержался ровно четыре дня. Четыре дня он старательно делал вид, что всё нормально. Выходил на коробку, курил, смеялся над шутками пацанов, даже сам пару раз вяло кому-то вмазал по плечу. Но внутри была пустота. Как будто кто-то вытащил из него все внутренности, оставив только оболочку: адидас, кепку, злую рожу. Ходячий манекен. И пацаны это чуяли. Мин пока не лез, другие косились, но молчали. На пятый день Чонгук напился. Не так, как обычно — пара банок пива на гаражах. А по-настоящему, как малолетка с разбитым сердцем. Купил в ларьке бутылку самой дешёвой водки, засел в своей комнате и глушил прямо из горла, даже не закусывая. Водка была тёплой и мерзкой, обжигала глотку и пахла ужасно, но ему было плевать. С каждой минутой стены становились мягче, мысли — грязнее, а внутри, в груди, поднималась со дна та самая, знакомая уже муть. Злоба. Обида. И ещё что-то, чему он до сих пор не знал названия. Где-то после полуночи, когда комната уже слегка плыла перед глазами, в пьяной башке сложилась простая, как доска, мысль. «Найти. И разбить ему ебало». Вот же оно. Вот решение. Всё просто. Он не педик, он не сломался, просто этот урод его запутал. Загипнотизировал, как удав кролика. А если дать ему в морду — всё встанет на свои места. Чонгук снова станет собой. Сильным. Правильным. Нормальным. Он встал с кровати, чуть не упал, поймал равновесие. В голове шумело, в глазах двоилось. Где-то в соседней комнате спала мать — он прошёл на цыпочках, хотя его шатало. В коридоре натянул олимпийку, глянул в зеркало. Оттуда смотрел злой, красноглазый, взъерошенный пацан с перегаром на весь подъезд. — Ниче, — пробормотал он своему отражению. — Щас разберёмся. И вышел в ночь. Как он добрался до центра, Чонгук помнил урывками. Автобус, недовольное лицо водителя, дрожащие пальцы, которые еле держали сигарету. Потом пешком, через безлюдные улицы. Ноги сами несли его по тому же маршруту, что и в прошлый раз. Как будто внутри был компас, настроенный на этого хмыря. Около полуночи центр города совсем не похож на дневной. Витрины погашены, редкие фонари заливают асфальт жёлтым. Ни души. Только ветер гоняет мусор вдоль бордюров. Чонгук брёл, сунув руки в карманы, и злоба кипела в нём, смешиваясь с водкой и отчаянием. Он не знал точного адреса. Но интуиция, обострённая пьяной одержимостью, вела его куда-то в сторону старых домов, примыкающих к проспекту. Он шёл мимо кофейни «Mellow» — сейчас тёмной и безжизненной, — свернул в переулок, потом ещё в один. И вдруг увидел его. Тэхён выходил из круглосуточного магазина с небольшим бумажным пакетом. Выглядел, как всегда, не из этого мира. Длинное тёмное пальто, шарф, даже в час ночи — собранный, спокойный. Под фонарём его тень растянулась через весь тротуар. Чонгук замер на секунду, а потом внутри что-то оборвалось. — Эй! — заорал он на всю улицу, срывая голос. — Стоять! Тэхён остановился. Медленно обернулся. Его лицо, освещённое уличным фонарём, выражало только лёгкое удивление — ни страха, ни злости. Увидев Чонгука, шатающегося, летящего на него через дорогу, он даже не напрягся. Только уголок губ дрогнул. Чонгук подлетел и без предисловий, без разговоров, замахнулся. Прямо в лицо. Так, как всегда бил — со всей дури, вкладывая в удар весь свой страх, весь стыд, все бессонные ночи. И снова промазал. Тэхён ушёл с линии атаки плавно, как вода обтекает камень. Пакет с продуктами он поставил на асфальт — медленно, без суеты. Чонгук по инерции пролетел мимо, развернулся, снова кинулся. На этот раз попытался схватить за грудки. Но пьяные руки не слушались, и Тэхён легко перехватил его запястья. — Чонгук, — сказал он тихо, и в голосе была даже не злость, а какая-то скучающая забота. — Ты пьян. — Да и похер! — прорычал Чонгук, пытаясь вырваться. — Я тебя ненавижу! Ты всё сломал! Ты... ты... Слова путались. Он дёрнулся ещё раз, и Тэхён неожиданно отпустил его. Чонгук отшатнулся, чуть не упал, схватился за фонарный столб. — Я ничего не ломал, — всё так же спокойно произнёс Тэхён. — Ты сам пришёл. — Заткнись! — Чонгук снова кинулся, но на этот раз просто врезался плечом в грудь Тэхёна. Тот даже не пошатнулся — только обхватил его руками, блокируя. Не бил. Не толкал. Просто держал, как держат брыкающегося пса, пока тот не устанет. Чонгук рычал, вырывался, молотил кулаками по его плечам, но удары выходили слабые, смазанные. Водка сделала своё дело — тело не слушалось, мышцы были ватными. Через минуту он выдохся и обмяк. Тяжело дышал, уткнувшись лицом куда-то в шарф Тэхёна, и вдыхал этот проклятый запах. Мята, одеколон, что-то тёплое. — Почему ты не бьёшь меня? — хрипло, почти жалобно выдохнул он. — Потому что это не то, что тебе нужно, — ответил Тэхён почти на ухо. Его голос был низким, глубоким, без издевки. — А что мне нужно? — Чонгук сам не понял, зачем спросил. Тэхён мягко отстранил его, взял за подбородок и заставил поднять голову. Чонгук смотрел на него снизу вверх — мутным, пьяным, разбитым взглядом. В янтарных глазах напротив горели огоньки фонаря. — Тебе нужно, чтобы кто-то взял тебя за шкирку и сказал: «Хватит». Ты устал, Чонгук. Устал притворяться, устал ненавидеть, устал быть тем, кого из тебя слепили твои тупые друзья и этот вонючий район. Я это вижу. И ты это знаешь. Чонгук молчал. В горле стоял ком. Внутри что-то трещало по швам — последние стены, которыми он отгораживался. — Я тебя ненавижу, — повторил он, но голос прозвучал глухо и неубедительно. Как заклинание, которое перестало работать. — Конечно, — Тэхён чуть улыбнулся. — Поэтому ты и пришёл. А потом он наклонился и поцеловал его. Это не было нежно. Но не было и грубо. Это было... неизбежно. Как будто всё, что случилось за последнюю неделю, вело именно к этому моменту. Их губы встретились, и Чонгук дёрнулся — рефлекторно, по привычке, — но Тэхён держал его за затылок мягко, но крепко. И он не вырвался. Просто не смог. Потому что на самом деле не хотел. Поцелуй был долгим. Чонгук стоял, как громом поражённый, и чувствовал, как внутри рушится всё, во что он верил. Рушится и одновременно встаёт на свои места, как будто пазл, который он всю жизнь собирал неправильно, вдруг сложился сам. От него пахло водкой и сигаретами, от Тэхёна — мятой. Петушара. Эти запахи смешались, и Чонгук поплыл. Колени подогнулись. Когда Тэхён отстранился, Чонгук стоял с закрытыми глазами. Губы горели. В ушах шумело. Он не мог понять, хочет ли ударить снова, или убежать, или... — На колени, — сказал Тэхён негромко. И это было не требование. Не приказ. Просто предложение. Чонгук открыл глаза и уставился на него. В янтарных глазах не было насмешки. Только спокойная, уверенная власть. И что-то ещё — что-то, отдалённо похожее на нежность. Чонгук не понял, как это произошло. Его ноги просто подогнулись сами. Может, водка. Может, усталость. Может, то, что Тэхён был прав: он устал. Устал притворяться. Он опустился на холодный, грязный асфальт, прямо у фонарного столба, и поднял глаза на Тэхёна. Не было ни стыда, ни злости. Только странное, пьяное облегчение. И вставший член в штанах. Тэхён смотрел на него сверху. В свете фонаря его лицо казалось высеченным из мрамора: красивое, твёрдое, спокойное. Он медленно протянул руку и провёл пальцами по волосам Чонгука: раз, другой. Прикосновение было тёплым и почти ласковым. — Вот так, — сказал он тихо. — Уже лучше. Умница. Поцеловать?