3° Ревность

Их ревность. Джеймс Поттер Улыбка Джеймса растворилась за долю секунды. Он не стал сжимать кулаки или повышать голос — просто шагнул вперёд, словно невидимая стена между вами и тем, кто осмелился сократить дистанцию. Его ладонь легла тебе на поясницу: привычно, но пальцы чуть впились в ткань мантии, выдавая напряжение. «О, привет, парень, — бросил он, и в голосе зазвенела фальшивая лёгкость. — Не знал, что у нас сегодня день открытых дверей для случайных прохожих». Внутри всё сжалось: он ненавидел эту внезапную уязвимость. Седьмой курс научил его прятать панику за шутками, но сейчас юмор вышел сухим. Он чуть наклонился, его плечо коснулось твоего, немой сигнал: «Я здесь. И я не собираюсь делиться». Он боялся, что шутки больше не хватит, чтобы удержать тебя рядом, но страх он превратил в улыбку — ту самую, что раньше завоёвывала стадион, а теперь пыталась удержать одно сердце. Сириус Блэк Сириус заметил похоть в глазах того парня раньше, чем тот успел открыть рот. Воздух вокруг него будто наэлектризовался. Он не стал ждать приглашения — просто возник между вами, плечом оттесняя незнакомца. «У тебя, кажется, проблемы со зрением, — голос Сириуса прозвучал ровно, но в нём звенела сталь. — Она занята». Его пальцы сомкнулись на твоём запястье, не больно, но весомо, притягивая ближе. Под маской беззаботности кипела ярость: он слишком хорошо знал, каково это — когда выбирают не тебя. Он резко выдохнул, наклоняясь к твоему уху, и его дыхание обожгло кожу: «Пошли отсюда. Сейчас же». Это был не вопрос. Это была мольба, замаскированная под приказ. Внутри он уже просчитывал десять сценариев, как сделать так, чтобы ты никогда больше не оказалась в поле зрения чужого взгляда, но наружу вырывался только адреналин и собственнический инстинкт, который он не умел, да и не хотел гасить. Ремус Люпин Ремус не отрывал взгляда от книги, но страницы перестали иметь смысл. Он почувствовал, как изменилась интонация ухажёра, как сместился центр тяжести в твоей позе. Медленно закрыл томик. Подошёл не спеша, встал так, чтобы его фигура отгородила тебя от посторонних взглядов. «Извини, что вмешиваюсь, — голос был тихим, без единой нотки агрессии, но ледяным. — У нас с [Ваше имя] были планы». Его рука легла тебе на плечо, пальцы едва касались ткани, словно спрашивая разрешения. Внутри всё ныло: он знал свои недостатки, знал, что кто-то другой может предложить проще и ярче. Но он доверился тебе. Просто сделал шаг ближе, позволяя своей тишине стать щитом, и ждал твоего слова. Ревность у Ремуса не кричала — она селилась в груди тяжёлым камнем, заставляя продумывать каждое своё слово, каждую паузу, боясь, что именно он стал причиной того, что ты смотришь в сторону. Регулус Блэк Регулус даже не поморщился. Просто перестал дышать на секунду. Его взгляд скользнул по флиртующему парню, оценивая осанку, родословную, наглость. «Ты, должно быть, перепутал этажи, — произнёс он ледяным тоном, в котором не было места эмоциям, только безупречное презрение. — Здесь не принимают непрошеных гостей». Он не трогал тебя сразу. Просто встал в полшага, его мантия почти касалась твоей, создавая невидимый барьер. Лишь когда он почувствовал, как твой локоть слегка задел его рукав, он позволил себе выдохнуть. Внутри бушевал шторм: он ненавидел публичные сцены, боялся, что его молчание воспримут как слабость. Но он сжал челюсть, предложил тебе руку и произнёс одними губами: «Уходим». Гордость не позволяла ему бежать, но каждый шаг был тяжелее предыдущего. Он не кричал, не требовал — он просто уводил, потому что оставить тебя в окружении чужих глаз для него было равносильно потере. Люциус Малфой Люциус не изменил выражения лица. Просто медленно переложил трость в другую руку, пальцы слегка побелели на рукояти. Он подошёл с той плавной, хищной грацией, которую оттачивали поколения Малфоев. «Любопытная манера вести себя в приличном обществе, — заметил он, не повышая голоса, но каждое слово падало как камень. — Или ты действительно не знаешь, с кем разговариваешь?» Он не смотрел на соперника дольше двух секунд. Вместо этого его взгляд задержался на тебе, тяжёлый и оценивающий. «Ты позволяешь себе подобные вольности?» — вопрос прозвучал мягко, но в нём читалась сталь. Внутри клокотало бешенство: не из-за страха потерять, а из-за ощущения, что его территорию осмелились топтать. Он едва заметно поправил манжету, создавая дистанцию между тобой и назойливым ухажёром, и кивком указал на дверь. Молчаливое напоминание: ты под его крылом, и это не обсуждается. Для Люциуса ревность — это не эмоция, это вопрос статуса. И он намерен его защитить. Северус Снейп Северус услышал смех раньше, чем увидел источник. Его плечи мгновенно напряглись, словно панцирь черепахи. Он не стал подходить грациозно — просто возник рядом, отрезая путь взглядом. «Если ты ищешь аудиторию для своих дешёвых комплиментов, рекомендую коридор у кабинета Трелони. Там ценят пустозвонство». Голос резал воздух, как скальпель. Он не смотрел на тебя. Смотрел только на того, кто осмелился приблизиться. Внутри всё сжалось в тугой узел: он знал, что не идеален, знал, что кто-то другой может быть светлее, проще, легче. Но мысль, что ты можешь уйти, заставила его сжать кулаки до дрожи. Он наконец повернулся к тебе, черты лица смягчились лишь на долю секунды, прежде чем снова окаменели. «Идём. У нас нет времени на цирк». Это было не приглашение. Это было спасение, завёрнутое в шипы. Он не умеет просить остаться, поэтому приказывает уйти от того, кто может тебя увести. Эван Розье Эван не стал играть в приличия. Его челюсть дрогнула, когда тот парень шагнул ближе. Он просто вклинился между вами, плечом отбрасывая соперника назад с такой силой, что тот пошатнулся. «Ты ослеп, или просто ищешь приключений?» — голос Эвана прозвучал низко, без малейшей тени вежливости. Его рука легла тебе на затылок, пальцы спутались в волосах, не больно, но властно. Он притянул тебя к своему боку, словно метя территорию. Внутри бушевала ярость, смешанная с паникой: он не привык просить, привык брать, и сейчас каждая мышца кричала о том, что он не намерен делить. Он наклонился, его губы почти коснулись твоего виска, и он проговорил сквозь зубы, только для тебя: «Больше никогда не позволяй им подходить. Я не буду вежлив в следующий раз». Это было не обещание. Это был ультиматум, выкованный в огне. Для Эвана ревность — это инстинкт выживания. И он не собирается прятать когти. Бартемиус Крауч-младший Барти улыбнулся. Сначала — той самой безупречной, светской улыбкой, которую оттачивал годами. Но когда ухажёр засмеялся над твоей шуткой, улыбка сползла, как маска с мертвеца. Он подошёл бесшумно, словно тень отделилась от стены. «Интересная манера вести беседу, — произнёс он, голос звенел фальшивой любезностью. — Жаль, что ты не замечаешь, когда тебя вежливо просят уйти». Его рука легла тебе на талию, пальцы сомкнулись слишком крепко, оставляя следы на ткани. Он не смотрел на соперника. Смотрел только на тебя, изучая каждую линию лица, словно пытался вписать твой образ в память навсегда. Внутри всё пошло трещинами: страх потери переплелся с болезненным ликованием — «значит, она действительно нужна другим». Он наклонился, его дыхание стало ровным, слишком ровным. «Пойдём домой, — шепнул он, и в этом шепоте не было просьбы, только неизбежность. — Я приготовлю тебе чай. Тот сорт, что я привез из Франции. Мы поговорим. Наедине». Каждая фраза звучала как клетка, которую он уже захлопнул. Для Барти ревность — не эмоция. Это алгоритм контроля. И он уже запущен.