Глава 5. Анатомия эго

Азра

Воскресенье началось для меня не с кофе, а с посылки, которую в одиннадцать утра доставил курьер в фирменной куртке «FedEx». Парень выглядел заспанным и жевал жвачку с ароматом корицы — этот запах мгновенно вернул меня в девятнадцатый век, в портовые трущобы Бостона, где матросы жевали кору дикого коричника, чтобы заглушить цинготную вонь изо рта. Прогресс меняет упаковку, но оставляет запахи прежними… Я расписался на электронном планшете и закрыл тяжелую дубовую дверь. В коробке, обложенной крафтовой бумагой, лежал увядший, почерневший по краям цветок лотоса. Настоящий месопотамский белый лотос… В Нью-Йорке такой можно достать разве что в ботаническом саду Бронкса за очень большие взятки, либо… если у тебя есть свои каналы поставок из Ирака. Под цветком лежала плотная черная карточка из тисненого картона. На ней от руки, размашистым, хищным почерком Лили, которым она когда-то выводила проклятия на глиняных табличках в Уруке — было написано: «Челси, 24-я улица. Галерея «Мёртвые Боги». Полночь. Нам нужно обсудить правила твоей новой франшизы, святоша. Кактус остаётся дома, так что не закатывай глаза». Я повертел карточку в пальцах. Золотой сгусток в груди предупреждающе кольнул, как статическое электричество. Это была ловушка, сбитая из чистого, незамутненного пафоса. Лотос был напоминанием о нашей общей колыбели, о месте, где мы оба потеряли сердца. Я думал о том, что лотос растёт из грязи, чтобы зацвести, но в нашем случае он, кажется, просто засох. Район Челси в полночь выглядел как подиум для уставших от денег людей. Бывшие промышленные склады, превращенные в галереи, выплескивали на асфальт стайки модно одетых бездельников. Галерея «Мёртвые Боги» полностью оправдывала свое название: внутри царил дорогой, концептуальный полумрак, стены из голого, грубого бетона, точечные галогеновые лампы, бьющие по огромным холстам. Искусство здесь было агрессивным, деструктивным — в духе позднего Фрэнсиса Бэкона или безумных инсталляций Германа Нича. На одной из стен висела огромная картина: размазанные мясные туши, в которых угадывались человеческие силуэты, залитые багровой краской. Читатели критических заметок в «New York Times» назвали бы это «манифестом экзистенциального кризиса урбанизма». Я же видел в этом обычную, банальную ностальгию по скотобойням Вавилона. Люди думают, что придумали авангард, но они просто возвращаются к дикости, когда им становится скучно жить в тепле. Вокруг шуршала богема: мужчины в безразмерных черных пиджаках, женщины с бледными лицами и кокаиновым блеском в глазах, цедящие шампанское стоимостью в бюджет небольшого африканского поселка. В воздухе пахло дорогим парфюмом, марихуаной и той специфической скукой, которая рождается, когда у человека удовлетворены все базовые потребности, а новые придумать не хватает фантазии. Лили нашлась в самом дальнем, темном углу, у инсталляции из ржавой колючей проволоки. Она была великолепна той опасной, порочной красотой, которая во все века заставляла мужчин объявлять войны: строгий мужской смокинг от Ив Сен-Лорана, надетый прямо на голое тело, глубокий, до безумия смелый вырез открывал безупречные ключицы и бледную кожу груди. Никаких украшений, кроме узкого шёлкового чокера на шее. Её черные волосы были гладко зачесаны назад, обнажая хищные скулы и глаза цвета ночной пустоты. — О, явился, — промурлыкала она, не оборачиваясь, когда я подошел ближе. Она разглядывала кусок ржавого железа с таким видом, будто это была статуя Праксителя. — Я уж думала, ты решишь остаться дома и варить своей аспирантке ромашковый чай. Как её похмелье, кстати? Она уже оценила твой подвиг с волосами? — Эмили отдыхает, — ответил я, встав рядом и заложив руки в карманы пальто. — И я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать её медицинские показатели, Лили. Зачем этот цирк с лотосами? — Цирк? — Лили повернула ко мне голову, и её губы тронула тонкая, змеиная улыбка. — Ну что ты, это классика, Азра. Уважение к нашим истокам, мы оба оттуда вышли, хотя… — она хищно прищурилась, — я вышла из песка и собственной крови, а ты просто спустился с камня. Пойдем, здесь слишком много… живых. От них пахнет амбициями и дешевым потом. Она перехватила меня за локоть, её пальцы, несмотря на летнюю ночь, были ледяными, как смерть, которая всегда следовала за ней. Она уверенно повела меня мимо охраны — те расступались перед ней с покорностью дрессированных псов — к неприметной железной двери с табличкой «Staff only». За дверью оказался архив галереи — огромное, вытянутое помещение со стеллажами, заставленными упакованными картинами, скульптурами и старыми каталогами. Здесь было тихо, сухо и пахло пылью веков — мой любимый запах. Лили закрыла дверь на засов, щелчок металла прозвучал в тишине как выстрел, пространство мгновенно сузилось, отрезая нас от гула бруклинской богемы. Остались только мы — два чудовища, застрявших в текстурах этого мира. — Ну, — Лили развернулась ко мне, прислонившись спиной к железному стеллажу. Смокинг слегка разошелся, обнажая ложбинку между грудей. — Давай поговорим о твоем новом методе, святоша. Ты пригласил её на свидание. Ты, ангел-хранитель, который три тысячи лет читал лекции о невмешательстве и свободе воли. Что случилось, Азра? Трехсотлетний застой в штанах дал о себе знать, или ты просто решил поиграть в бога в отдельно взятом кофейном кооперативе? — Я защищал её от твоего Джейкоба, — сказал я, делая шаг вперед. — Ты пытаешься разрушить её жизнь ради копеечного пари. Её открытие может очистить океан, Лили. Это миллионы спасенных жизней. — Океан? Опять этот твой масштаб, — она фыркнула, запрокинув голову и издав короткий смешок. — Ты никогда не меняешься. Всё мыслишь эпохами, цивилизациями, кубометрами чистой воды… А давай снимем маски, Азра? Мы тут одни — боги умерли, жрецы сгнили, — кому ты врешь? Она сделала шаг навстречу. Дистанция между нами сократилась до опасного минимума. Я почувствовал её дыхание — оно пахло дорогим сухим вином и чем-то еще, едва уловимым — грозой, которая собирается над пустыней. Запах, который я помнил с тридцатого века до нашей эры, когда её отец замахнулся на меня клинком. — Ты ведь спасаешь эту девочку, Эмили, не потому, что её бактерии спасут планету, — её голос упал до вкрадчивого, ядовитого шепота. Она подошла так близко, что лацканы её смокинга коснулись моего пальто. — Мир разлагался во времена Саргона Аккадского, разлагался при Нероне, разлагался в Париже шестидесятых и прекрасно гниет сейчас. Тебе плевать на пластик, Азра. Тебе всегда было на него плевать. Ты — фальшивый спаситель, просто притворяешься, что любишь этих ничтожеств, чтобы не признаться себе в том, как ты одинок. Твоя доброта — это всего лишь форма мастурбации эго! — Это не так, — мой голос прозвучал жестче, чем я планировал. Золотой сгусток в груди запульсировал сильнее, я физически ощутил, как под рубашкой разливается тяжелое, горячее свечение. Наверное, сквозь тонкую ткань пиджака уже можно было заметить этот проклятый золотой свет. — Так! — припечатала Лили. Её глаза гипнотизировали, они затягивали, как черная жижа на дне высохшего колодца. — Тебе просто нужен кто-то, кто посмотрит на тебя как на бога. Ты кормишь свое многотысячелетнее, разросшееся до размеров зиккурата, эго её чистой, наивной, студенческой верой. Ты заставляешь эту маленькую, глупую девочку влюбиться в твой образ «прекрасного, понимающего незнакомца», который держит её волосы в туалете и говорит правильные слова. И что будет дальше, Азра? Ты дашь ей то, что она хочет? Нет, ты снова сбежишь через пятьдесят лет, как делал это сотни раз до неё. Ты предашь её так же, как твой бог предал меня на песке мёртвой реки! Каждое её слово било точно в цель. Сарказм Лили был слишком точным — она била по тем швам, которые я сам пытался загладить в баре, когда обнимал плачущую Эмили. Я вспомнил это липкое чувство вины, а она вытащила его наружу, разложила на бетонном полу галереи и глумилась над ним. — Ты судишь по себе, Лили, — я попытался перехватить инициативу, переведя дыхание. — Ты разрушаешь людей, потому что сама пуста. В тебе нет ничего, кроме этого багрового дыма. Ты завидуешь их способности чувствовать, созидать, меняться. Ты хочешь, чтобы все были такими же мертвыми, как и ты. — Мертвыми? Ты думаешь, я умерла? — она резко подалась вперед. Её движение было мгновенным, смазанным, как бросок кобры. Лили схватила меня за лацканы пальто и с удивительной для её хрупкого тела силой прижала к тяжелому железному стеллажу. Позади меня звякнули упакованные в багеты картины. Напряжение между нами переросло в физическое столкновение — грубое, яростное, где грань между ненавистью и древней, неизбежной страстью стерлась окончательно. Мы нарушали третье правило нашего кодекса: прямой конфликт, прямой физический контакт. Нам обоим было плевать. — Я была готова умереть за них, Азра, — прорычала она прямо мне в губы. — Я сама легла на песок! Мой отец вырезал мое сердце ради воды, чтобы они не подохли от жажды. И боги дали им воду — она пошла из моей крови. Они напились, наполнили мехи и ушли на север. Никто из них не оглянулся, никто не бросил горсть песка на мое тело. Они предали меня так же легко, как ты сейчас предаешь свою «миссию». Предательство — это их базовая программа, а я просто… напоминаю им об этом. Она схватила мою правую руку и с силой прижала её к своей груди, прямо под вырез смокинга. Ткань не могла скрыть то, что происходило внутри неё. Под моими пальцами не было человеческого тепла, не было стука сердца. Там, в глубине её грудной клетки, пульсировало, ворочалось и жглось ледяным холодом тёмное багровое марево. Это было физическое проявление чистой, концентрированной пустоты — не тьма как зло, а именно пустота — бесконечное одиночество, предательство и холод того момента, когда она очнулась в пересохшем русле. Этот ледяной холод мгновенно прошил мою ладонь, поднимаясь по предплечью к плечу, заставляя золото в моей собственной груди вспыхнуть в яростном, защитном ответе. Мы стояли в полумраке архива, тяжело дыша. Моя рука на её обнаженной груди, её пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в мое пальто. Сквозь мою рубашку уже отчетливо пробивался ровный золотой свет, сталкиваясь с багровыми искрами, которые проскакивали по коже Лили — ментальное обнажение двух древних тварей, которые знали друг о друге всё, помнили каждую деталь, каждую смерть и каждое воскрешение. Мы были связаны крепче, чем любые влюбленные смертные и прокляты друг другом. Лили смотрела на меня сверху вниз — она была чуть выше из-за шпилек. В её глазах плясали безумные, азартные огоньки, но на этот раз за ними стояла глубокая, многовековая горечь. — Мы — одно и то же, Азра, — прошептала она, и её губы оказались в миллиметре от моих. — Два призрака на пиру у смертных, два залога, которые боги оставили в этом мире. Ты возвращен, потому что слишком чист. Я возвращена, потому что слишком сильна и непокорна, но в конечном итоге мы оба… отданы в жертву и забыты. Хватит притворяться, что ты любишь их... Она потянулась к моим вискам, её длинные ногти слегка царапнули кожу за ушами, заставляя меня вздрогнуть. Физическое притяжение между нами в этот момент стало почти осязаемым, тяжелым, как густой туман над болотами Месопотамии. Это было так просто — поддаться этой многолетней, выдержанной, как дорогой яд, привычке, но я перехватил её запястья. Мои пальцы сжались на её руках, останавливая её. Золотой свет в моей груди стабилизировался, выравнивая дыхание. — Я не забыт, Лили, — тихо сказал я, глядя ей прямо в глаза. — И я не предам людей. Да, я одинок, и да, возможно, я заигрался, но я докажу тебе, что ты ошибаешься. Спор продолжается. Лили замерла, её зрачки расширились, на секунду в глубине этих черных омутов промелькнуло что-то живое, человеческое — старая, ржавая боль, которую она хоронила глубже, чем Вавилон. Её губы дрогнули, а затем маска вернулась. Лили резко, с силой выдернула свои руки из моих пальцев и отступила на два шага назад, поправляя смокинг быстрым, нервным движением. Багровое марево в её груди утихло, скрывшись за дорогой тканью. — Ты отвратителен, Азра, — выплюнула она, и в её голосе снова зазвенел привычный, циничный металл. — Твоя сентиментальность смердит хуже, чем тухлая рыба. Спор продолжается, да? Хорошо, давай поднимем ставки, раз уж ты нарушил правила и влез в её жизнь напрямую. — Каковы условия? — я выпрямился, возвращая лицу ледяную маску спокойствия. — Новое пари, святоша, — Лили хищно прищурилась, прислонившись к столу с каталогами. — Твоя идеальная Эмили… давай проверим её на прочность. Я не буду её трогать, Джейкоб сделает всё сам — он ведь такой предсказуемый. Я устрою так, что Джейкобу предложат крупную сумму в венчурном фонде, если он принесет им формулу её ферментов - эксклюзивные права. Эмили окажется перед выбором: отдать всё любимому мальчику, который наконец-то «увидел» её, и остаться ни с чем, либо защитить свое открытие и растоптать его. Если она выберет свои идеалы и пошлет его к черту — ты выиграл, я исчезаю из Нью-Йорка на следующие пятьдесят лет. Но если она сама, добровольно, отдаст ему формулу ради его фальшивой любви, предав науку и саму себя… ты отступаешь. Ты признаешь, что люди — гнилое дерьмо, собираешь свои шумерские кирпичи и катишься в свою бруклинскую нору. И больше никогда не встаешь у меня на пути. Я молчал, просчитывая варианты. Это был жестокий ход. Лили била по самой уязвимой точке Эмили — по её жажде признания и любви. Джейкоб, ведомый жадностью, станет идеальным орудием. — Идет, — ответил я. — Но ты не вмешиваешься напрямую. Свобода воли. Она должна решить сама. — Обижаешь, дорогой, — Лили фальшиво приложила руку к груди. — Ну а теперь… проваливай. Мне нужно вернуться к моим кокаиновым друзьям, они хотя бы умеют веселиться, в отличие от тебя. Я ничего не ответил, лишь развернулся, отодвинул засов и вышел из архива, оставив Лили одну среди упакованных картин и пыли. Ночной Нью-Йорк встретил меня проливным дождем. Тяжелые, холодные капли мгновенно промочили мое пальто, смывая с кожи запах галереи и Челси. Я шел пешком через весь Манхэттен в сторону Бруклинского моста, игнорируя проезжающие мимо желтые такси. На моих губах всё еще оставался этот привкус — шлейф от багрового марева Лили. Рука, которой я прикасался к её груди, до сих пор покалывала от ледяного холода пустоты. Лили была права в одном, как бы мне ни хотелось это признавать: я действительно заигрался. Правило «не привязываться» было разбито вдребезги, но самое страшное было не в том, что я влез в жизнь Эмили. Самое страшное заключалось в том, что за пять тысяч лет, среди сменяющих друг друга империй, войн, открытий и катастроф, я так и не смог отпустить саму Лили... Я шел по мосту, глядя на мутную воду Ист-Ривер. Дождь барабанил по стальным тросам. Три тысячи лет одиночества и один-единственный противник, который заставляет меня чувствовать себя живым - какая ирония... Ангел и демон, запертые в одной бесконечной шахматной партии, исход которой, возможно, не нужен нам обоим. Потому что если эта игра когда-нибудь закончится… у нас больше ничего не останется.