Глава 4. Пьяные откровения

Азра

Бармен объявил танцевальный конкурс, и толпа подхватила это свистом и возгласами одобрения. Я и забыл, как люди любят смотреть на то, как другие выставляют себя дураками под музыку. Впрочем, когда за дело бралась Лили, дураками выглядели все, кроме неё. Она вышла в круг первой — разумеется. Красное платье облегало её, как вторая кожа, и когда заиграла музыка — что-то латинское, с пульсирующим басом, — она начала двигаться, и этот танец… ох. В ней будто проснулась память наших приключений в Африке, когда она танцевала с голой грудью в одном племени, что угощало нас молоком с кровью поверженных ими накануне врагов. Именно там местные женщины научили её своим гипнотическим движениям, а её загорелая до оттенка бронзы кожа белела в их толпе, когда она кружилась в трансе… Я видел, как Джейкоб забыл закрыть рот, уставившись на неё во все глаза, как бармен замер с шейкером в руке, а Эмили, стоявшая у края танцпола, сжала в злости кулаки так, что костяшки побелели. Лили двигалась так, как двигалась всегда с одной ей принадлежащей ленивой и маняще грацией. Каждое движение казалось спонтанным — будто музыка играла не из колонок, а рождалась в изгибах её тела, она сама была самым ритмом. Толпа взорвалась аплодисментами, когда она закончила. Лили даже не запыхалась, она оглядела зал своими чёрными блестящими глазами, нашла меня взглядом и подмигнула. Ну как тебе, святоша? Был ли смысл отвечать, она и сама знала, какой производила эффект, да и что я мог сказать, не признавшись при этом, что она обворожительна?.. Потом были другие участники. Какая-то девушка в джинсах пыталась повторить движения Лили и выглядела при этом как цапля, которую ударило током. Парень с татуировками на шее изобразил что-то среднее между брейк-дансом и эпилептическим припадком. Эмили вышла в круг, когда её вытолкнула сама Лили — буквально взяла за плечи и под ободряющие крики Джейкоба вывела в центр. Эмили старалась, честно… Она двигалась неуклюже, но искренне, пытаясь вложить в этот танец попытку соблазнить человека, которому до неё после выступления Лили не было никакого дела, и в её глазах горело отчаяние человека, который понимает, что проигрывает, но продолжает бороться. Джейкоб смотрел на Лили, которая, облокотившись на барную стойку, цедила очередной коктейль и даже не глядела на танцпол, целиком отдаваясь напитку и прикрыв от удовольствия глаза, будто в её стакане была амброзия, а не среднего качества пойло. Когда конкурс закончился, Лили получила свой третий приз за вечер — дурацкую пластиковую корону, которую она непременно водрузила себе на голову. Эмили вернулась за столик, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, и залпом допила остатки своего коктейля. — Ещё, — сказала она, подзывая официантку, вытянув в руке бокал. Я мягко накрыл её руку своей, представляя какая буря чувств толкает её на это глупое желание напиться: — Эмили, может, не стоит? — Стоит, — она выдернула руку. — Я в порядке, просто хочу выпить… Всё было вовсе не в порядке — это было видно по её лицу, но я не должен был настаивать, просто аккуратно её поддерживать. Следующие два часа прошли как в тумане. Эмили пила — методично, упорно, с отчаянием человека, который пытается утопить что-то внутри себя. Джейкоб, подстрекаемый Лили, не отставал от неё. Лили участвовала в каждом конкурсе, который объявлял бармен — поедание крылышек на скорость, угадывание мелодии, армрестлинг (армрестлинг! с мужчиной вдвое крупнее! она победила, разумеется) — и каждый раз выигрывала. К концу вечера перед ней высилась целая коллекция трофеев: сертификат на ужин, пластиковая корона, медаль, футболка с логотипом бара (как она её получила, я вообще не понял), и какой-то плюшевый кактус, что повторял услышанный им звук, нелепо танцуя, происхождение которого осталось для меня загадкой. Вокруг неё уже собралась небольшая толпа поклонников. Какие-то парни просили сделать селфи, девушки спрашивали, где она так научилась танцевать. Лили купалась во внимании, как кошка в солнечных лучах. А Эмили… Эмили к тому моменту уже едва держалась на стуле. Она была вдребезги пьяна — тот вид опьянения, когда человек ещё говорит, но уже не контролирует ни слова, ни эмоции. — Знаешь… — она повернулась ко мне, и её глаза были влажными. — Знаешь, Азра… а я ведь любила его в школе. Так любила, а он… он даже не знал моего имени. Представляешь? Мы проучились вместе четыре года, а он не знал, как меня зовут. — Эмили… — начал я, досадно поджав губы. — Нет, подожди, — она схватила меня за рукав. — Я думала — ну и ладно, ну и пусть, школа закончилась, я уехала, я делаю важные вещи… Я могу спасти планету, понимаешь? Планету! А ему всё равно, ему плевать. Я для него всё та же невидимка, только теперь с дипломом о выс… высшм образовании… Она уткнулась лбом в моё плечо, я почувствовал, как её плечи вздрагивают. — Никто не видит меня, — прошептала она. — Никому нет дела. Даже когда я могу совершить открытие… даже тогда… Я обнял её за плечи — осторожным, почти отеческим жестом поглаживая. — Я вижу, — сказал я тихо. — И твоё открытие — оно важно, очень важно. Джейкоб просто придурок, он не способен оценить того, что ты делаешь. Она подняла голову, её глаза были красными от слёз, тушь размазалась. — Правда? — спросила она с мольбой, то и дело подавляя сжимающие горло позывы. — Правда… Она всхлипнула и снова уткнулась мне в плечо. Я гладил её по спине и чувствовал себя очень неловко. Господи, что я делаю? Я утешал её, был рядом, говорил правильные слова, но я же не имел в виду, что у меня на неё какие-то свои виды, а она, возможно, начнёт так думать. Она была для меня очередной подопечной, душой, которую нужно спасти, п я сидел и притворялся — пусть не словами, но действиями, — что я тот, кем она хочет меня видеть. Не делаю ли я гнусность? Не играю ли в ту же игру, что и Лили? Лили обольщала людей, чтобы разрушить. Я обольщал (пусть невольно, пусть просто присутствием), чтобы спасти, но разве средства не одни и те же? Разве Эмили не влюбится в меня — того кто говорит, что видит её, кто обещает, что её открытие важно? Я зажмурился. Нет, я не Лили, я не играю с чувствами людей. Я просто… помогаю. Звучало как оправдание, потому что и было оправданием… К тому моменту, когда вечер окончательно покатился под откос, Эмили была в сопли пьяна. В буквальном смысле — она плакала, смеялась, снова плакала, и в какой-то момент, схватив меня за руку, пробормотала: — Меня сейчас стошнит. Я отреагировал мгновенно — довёл её до туалета, придержал дверь, придержал волосы. Не в первый раз мне держать женщинами волосы. За три тысячи лет я держал волосы римским патрицианкам, китайским наложницам и одному французскому королю, который перебрал бургундского. Эмили вытерла рот и посмотрела на меня мутными глазами. — Ты… ты такой хороший, Азра. Почему ты такой хороший? — Это ничего, милая, — честно ответил я. — Я просто уже на опыте. Она не поняла и не стала спрашивать, и слава богу. К полуночи мы наконец выбрались из бара. Точнее, я выбрался, волоча на себе Эмили, которая едва переставляла ноги. За нами выплыла Лили — свежая, как майская роза, с пакетом трофеев в одной руке и с плюшевым кактусом дурацким в другой. Поклонники провожали её аплодисментами. Джейкоб стоял у такси, привалившись к дверце. Выглядел он так, будто его переехал грузовик, который чуть не убил меня десять лет назад (ох и испугался я тогда, пришлось бы снова уехать, менять документы, такая волокита…). — Чувак, — сказал он мне заплетающимся языком, — забери её, а? Она мне весь мозг вынесла. Я не могу… она говорит и говорит… Эмили, услышав это, снова всхлипнула и что-то пробормотала про «подлеца». — Садись в такси, Джейкоб, — сказал я спокойно. — Поезжай домой. — А Лили? — он обернулся, ища её глазами. — Лили я вызову отдельное такси. Лили уже стояла рядом и смотрела на Джейкоба с лёгкой брезгливостью, как смотрят на надоевшую игрушку. — Джейкоб, милый, — промурлыкала она, — езжай. Ты устал. Ты был великолепен, я тебе позвоню. — Правда? — его лицо осветилось пьяной надеждой. — Конечно, — она чмокнула воздух рядом с его щекой. — Иди. Он залез в такси и уехал, я выдохнул от облегчения — одним подопечным меньше. Теперь нас было трое. Ночной Нью-Йорк встретил нас прохладным ветром и жёлтым светом фонарей. Эмили, повиснув на моей руке и спотыкаясь на каждом шагу, что-то бормотала себе под нос. — …а эта Лили… эта Лили… ходит тут, понимаешь… вырез до пупа, и думает, что ей всё можно… а он на неё смотрит как… как… как баран на новые ворота… — Очень точное сравнение, — заметила Лили с другой стороны, кактус в её руке тут же подпел «очень точное сравнение» изменённым голосом, чему она хихикала по дороге. Она шагала, помахивая пакетом с трофеями, ничуть не смущённая тем, что речь идёт о ней. — А он! — Эмили повысила голос, не замечая, что Лили идёт рядом и всё слышит. — Он, Джейкоб этот… был подлецом в школе, подлецом и остался… но почему… почему я его люблю? Почему, Азра? — Потому что сердцу не прикажешь, — сказал я. — Ой, да брось, — фыркнула Лили. — Сердцу очень даже можно приказать, просто люди сентиментальные придурки. — Ты так цинична, Лили, это невежливо, — начал я, но она тут же ощетинилась, принимая позу, и я понял, что спор в который раз проиграю. — Я реалистка! Это ты у нас романтический мечтатель, и все твои убеждения — полная хуйня, Азра! — кактус повторил «полная хуйня» и она одобрительно кивнула, погладив его по плюшевой голове. Эмили, не слушая нас, продолжала: — А ты… ты хороший, Азра… ты держал мои волосы… никто никогда не держал мои волосы… даже мама… Она снова заплакала, я перехватил её поудобнее, не давая споткнуться. — Ты слышала? — тихо спросил я Лили. — Никто никогда не держал её волосы, даже мама! А ты хочешь сломать ей жизнь. — Я не хочу сломать ей жизнь, — поправила Лили. — Я хочу, чтобы она сама её сломала, сделав выбор: плохой или хороший — это её дело. Я просто… подсвечиваю варианты. — Ага, только плохие. — А ты — только хорошие. Мы в равных условиях. Я посмотрел на неё через голову Эмили, которая уже почти спала на ходу, повиснув на моих руках. — Ты довольна? — Абсолютно, — Лили улыбнулась широкой хищной улыбкой. — Она сломается, нет — уже сломалась! — Зачем тебе это? — я вздохнул. — Я просто хочу, чтобы ты признал мою правоту — люди дерьмо, — кактус тут же подхватил это слово, от чего я поморщился. — И рано или поздно ты согласишься! — Ты доказываешь это уже три тысячи лет, — сказал я устало. — И пока что счёт в мою пользу. — Именно поэтому я не остановлюсь! Я ничего не ответил, день итак был тяжелый, и на этот вечный спор у меня не было сил. Мы шли по пустеющим улицам, и стук каблуков Лили эхом разносился в тишине. Эмили что-то бормотала во сне — кажется, формулы. Через полчаса мы добрались до её общежития. Я вызвал коменданта, сдал Эмили на руки её соседке (та, к счастью, была трезва и очень удивилась такому появлению подруги, пришлось ей как-то всё объяснить), и мы с Лили остались вдвоём на крыльце. — Ну что, святоша, — сказала она, поправляя пластиковую корону на голове. — Кто поведёт меня домой? Я оглянулся по сторонам, делая вид, что кого-то ищу, после чего получил тычок под рёбра. — Ты сама можешь дойти, — ответил я. — Ты же трезвая. — Абсолютно, — она улыбнулась. — От этих пары капель только слаб бы опьянел, пф-ф-ф. Вот такой ты джентльмен, даже не проводишь даму до дома, — она обиженно надула губы. — Ты не моя дама, так что шагай сама. Спокойной ночи, Лили, — я повернулся и махнув на прощание рукой, пошел домой. — Спокойной ночи, Азра, — она развернулась и пошла прочь, цокая каблуками. Пакет с трофеями болтался у неё на локте. Плюшевый кактус торчал, зажатый под мышкой, и смотрел на меня своими дурацкими пластмассовыми глазами. В какой-то момент я остановился, глядя ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Вид удаляющейся женщины в красном встревожил душу. Красное пятно в ночи... Уличные фонари выхватывали её силуэт из темноты — сначала плечи, потом волосы, потом только бедро, мелькнувшее в разрезе платья, — пока она не растаяла за углом, как мираж, как картина, которую я видел сто лет назад. «Женщина в красном уходит в ночь». Мунк? Нет, у Мунка она стоит и смотрит в глаза зрителю, обвиняя его во всех грехах. А эта уходит — царственно, не оборачиваясь, оставляя за собой только цокот каблуков и эхо плюшевого кактуса, повторившего на прощание какое-то неприличное матерное слово. Может, это был Кнопф? Или Климт? Я помнил Вену девятисотых, помнил Климта лично — он писал своих женщин в золоте, но Лили не золотая, она алая. Она — кровь на жертвеннике, закат над зиккуратом, она — красное платье, растворяющееся в нью-йоркской ночи. Я усмехнулся своим мыслям. Три тысячи лет, а я всё ещё провожаю её взглядом. Всё ещё ищу её образ в чужих картинах и стою, как мальчишка, глядя в темноту, где только что цокали каблуки. Экая чертовка, подлая и соблазнительная, но такая... такая... Я развернулся и зашагал в сторону Бруклина, так и не закончив свою мысль, оставляя её висеть в вечернем воздухе. Завтра будет новый день. Эмили проснётся с похмельем. Лили начнёт новую интригу, а я снова буду играть в шахматы с единственным противником, который никогда не сдаётся, упрямо начиная партию вновь и вновь, не важно каков будет исход, и переворачивая весь мой мир с ног на голову своим пылким нравом. Возможно, именно поэтому я никогда не хотел, чтобы эта игра заканчивалась.