Глава 20

Утро нового дня у Аны началось с громкого и настойчивого стука в дверь. Звук был резким, словно кто-то не просто просил открыть, а почти приказывал. Она ещё очень крепко спала и не хотела открывать глаза. Ночь выдалась не простой — слишком долго не получалось уснуть. В голову лезли воспоминания с вечера: грубые руки Макото, его пьяный голос, драка в коридоре, полный боли взгляд Аомине. Всё это крутилось в голове, как заезженная пластинка, не давая покоя. Она ворочалась с боку на бок, то и дело открывая глаза и глядя в темноту комнаты. Так она пролежала до самого рассвета, пока сон наконец не настиг её неожиданно — потому что уже не было сил сопротивляться. В дверь продолжали стучать. Ана с трудом открыла глаза, моргая от яркого дневного света, пробивающегося сквозь шторы. Она посмотрела на часы — было уже двенадцать часов дня. Тело было тяжёлым, голова гудела, глаза опухли от слёз и бессонной ночи. Она еле встала с кровати, накинула халат и медленно пошла к двери, шлёпая босыми ногами по холодному полу. Подойдя ближе, она остановилась, чувствуя, как внутри снова поднимается тревога. — Кто там? — спросила она тихо, голос был хриплым после сна. — Открой дверь, — ответил знакомый голос. В нём слышалось раздражение и нетерпение. Ана на секунду замерла, но всё-таки повернула замок и открыла дверь. На пороге стоял Макото. Он выглядел слегка помятым и уставшим. На лице виднелась свежая ссадина после ночной драки. Под глазами залегли тёмные синяки от отсутствия сна, волосы были растрёпанны. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё тяжёлым взглядом. — Что ты тут делаешь? Зачем пришёл? — Ана совсем не хотела его видеть. Голос был холодным, но в нём слышалась лёгкая дрожь. Она стояла в дверном проёме, крепко держась за ручку, словно это могло защитить её от него. Макото стоял на пороге, слегка покачиваясь. Он выглядел уставшим, но в его взгляде горела наглая уверенность. — Поговорить, — бросил он, глядя ей прямо в лицо. — Могу войти? — Нет, не можешь, — отрезала Ана, не отходя от двери. — Нам не о чем разговаривать. Ты повёл себя как урод, не вижу смысла что-то обсуждать. Она старалась говорить очень убедительно, но внутри был страх. Она видела злость в его глазах, которую раньше он так хорошо прятал. Впервые она поняла, что совсем не знает этого человека. Образ заботливого, внимательного парня, который он ей показывал, никак не совпадал с его истинным лицом. — Да брось, я был пьян, немного перегнул, — сказал он, продолжая стоять на месте. По нему было видно, что он не раскаивается и не видит ничего плохого в том, что произошло между ними. — Нормальные люди иногда ссорятся. Это жизнь. Не надо делать из этого трагедию. — Ты серьёзно? — Ана почувствовала, как внутри поднимается волна злости и обиды. Голос сорвался. — Ты приставал ко мне, хотя я была против, просила тебя остановиться, но ты даже не слушал. Делал то, что хотел. Это не «перегнул». Это… это отвратительно. Макото пожал плечами, его улыбка стала чуть шире, но в глазах мелькнуло раздражение. — Я всегда делаю то, что хочу, если ты ещё не заметила этого, — сказал он, немного повышая голос и продолжая улыбаться. — Ты мне нравишься, Ана. Очень нравишься. Я просто хотел быть ближе. Не надо делать из этого драму. Ана почувствовала, как по коже пробежали мурашки — на этот раз от отвращения. Она крепче сжала ручку двери. — Для меня это драма, — тихо, но твёрдо ответила она. — И я не хочу тебя видеть. Уходи. Макото сделал полшага вперёд, всё ещё улыбаясь. — Да ладно, после всего, что между нами было? — спросил он, в голосе появились нотки раздражения. — Я столько времени тратил на тебя. А ты теперь просто так берёшь и выкидываешь меня? — Ты не вещь, чтобы тебя выкидывать, — съязвила она, голос был холодным, но в нём всё ещё дрожала обида. — Но мыслишь верно. Всё, что между нами было, ты сам испортил. Мог бы сразу сказать, какой ты на самом деле. И да… это со мной ты поступил, как с вещью. Макото опёрся о дверной проём, скрестив руки на груди. Его взгляд стал ещё более колючим, а на губах появилась презрительная ухмылка. — А у нашей Аны есть острый язычок, оказывается, — сказал он с издёвкой, медленно покачивая головой. — Ты сама-то чем лучше? Водила меня всё это время за нос. Каково это, встречаться с одним, а думать о другом, а? Думаешь, я не догадался, что ты сохнешь по Аомине? Лицемерная сучка. Если бы он так за тобой бегал, как я, быстро бы раздвинула перед ним ноги? Ана изменилась в лице. Ханамия никогда с ней так не разговаривал. Это был совсем другой человек — грубый, злой, без всякой маски. Было страшно. Сейчас он выглядел слишком агрессивным, и от него можно было ждать чего угодно. — Это всё глупости, зачем ты это говоришь… — она не договорила, он перебил её. — Только не надо отрицать этого, — резко сказал Макото, повышая голос. — Я видел, как он смотрит на тебя. Никогда не видел его таким жалким. Герой-любовник. Всегда трахался со всеми налево и направо, а теперь решил поиграть в доброго парня. А ты веришь ему, дура. — Хватит! Прекрати нести этот бред, — Ана повысила голос, чувствуя, как внутри поднимается волна злости. — Я не желаю ничего слышать. Между нами всё кончено. Уходи сейчас же. — Ана, ты жалкая, — Макото усмехнулся, но улыбка вышла злой и холодной. — Я думал, что ты умнее, но, увы, ошибся. У меня были совсем другие планы на тебя. — Плевать я хотела на твои планы, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Убирайся! — Сучка… — прошипел он, глядя на неё с открытой ненавистью. — Ты пожалеешь о своих словах. Он сказал последние слова, резко развернулся и ушёл, хлопнув дверью так сильно, что она задрожала в косяке. Звук эхом разнёсся по квартире. Ана осталась стоять в коридоре, даже не шевелясь, но внутри появилось чувство облегчения, тяжёлый камень свалился с груди. Она была рада, что больше никогда не увидит его.

****

Жизнь понемногу возвращалась в привычное русло. Всё постепенно встало на свои места, и Ана наконец-то осознала, сколько она упустила в учёбе и работе из-за этой любовной драмы. Она больше не пропускала занятия в академии, начала соглашаться на съёмки, активно включалась в процесс. Успех к ней возвращался.  За последние две недели Ана снялась в большой рекламной кампании известного бренда косметики. Съёмки проходили в огромной студии с профессиональным освещением, где каждый кадр был продуман до мелочей. Фотографы и визажисты работали с ней часами, создавая образы, которые должны были передавать естественную красоту и внутреннее сияние. Она позировала под яркими софтбоксами, меняла позы, улыбалась камере, иногда с лёгкой задумчивостью в глазах. Светлые волосы тщательно укладывали, чтобы они выглядели естественно, но при этом идеально, зелёные глаза подчёркивали мягкими тенями, а кожу делали безупречной. Теперь её лицо было повсюду. На огромных цифровых билбордах в Шиндзюку, где яркие экраны сменяли друг друга каждые несколько секунд, на больших плакатах в метро, в глянцевых журналах, на остановках общественного транспорта и даже в коротких рекламных роликах в интернете. Кампания называлась «Natural Glow», и Ана идеально подходила под концепцию — свежая, естественная, притягательная. Аомине тоже видел её везде. Каждый раз, когда он ехал на тренировку или просто шёл по кампусу, её лицо смотрело на него с рекламных щитов. Это бесило. Бесило так сильно, что он иногда специально выбирал другой маршрут, чтобы не видеть. Но избежать было невозможно. Она была везде — на огромных билбордах, в журналах, на экранах в метро, в коротких роликах в телефоне. Её светлые волосы, зелёные глаза, мягкая улыбка — всё это преследовало его, как назойливое напоминание о том, что он потерял. В один из вечеров после тяжёлой тренировки вся компания собралась в квартире у Кисе. Парни сидели в гостиной, кто-то пил пиво, кто-то лениво играл в приставку. На большом экране телевизора как раз шёл рекламный ролик. Ана появилась на экране — улыбалась мягко, наносила крем на щёку. Камера красиво скользила по её лицу, подчёркивая естественную красоту и сияние кожи. — Ого, — присвистнул Кагами, откидываясь на диване и делая большой глоток пива. — Красивая чертовка. — Эй, полегче, Ромео, — огрызнулся на него Аомине, не отрывая взгляда от телевизора. Голос был низким, с заметной раздражённостью, почти рычащим. — Не надо так пялиться, будто ты её первый раз видишь. Повисла небольшая пауза. Парни переглянулись, но никто не стал развивать тему. Всем и так было понятно, что происходит. Аомине дальше уткнулся в телефон, хотя на экране телевизора продолжала идти реклама. Желания разговаривать с кем-то у него не было. Он просто сидел, молча, сжимая челюсть так сильно, что на скулах выступили желваки. Но когда появлялась очередная реклама с Аной, он всегда смотрел. Не просто смотрел — рассматривал. Его взгляд задерживался на её лице, на зелёных глазах, на мягкой улыбке, на линии скул. Он ловил себя на мысли, что любуется ею. Это было странное, почти болезненное чувство. Он злился на себя за это, но не мог остановиться. Её образ на экране был таким живым, таким притягательным, что он невольно задерживал дыхание каждый раз, когда она появлялась. Кисе уже не мог держать рот закрытым. Весь вечер он хотел сказать Аомине пару слов, но держался, как мог, кусая язык и переглядываясь с остальными. После очередной рекламы с Аной, где она мягко улыбалась камере, Кисе не выдержал. Он резко встал, подошёл к другу и начал активно говорить, жестикулируя руками, как всегда, когда был взволнован. — Аомине… ты вообще собираешься с ней поговорить? Или продолжишь вести себя как мудак и делать вид, что тебе всё равно? — выпалил он, размахивая руками.  Аомине не поднял глаз от телефона, продолжая сидеть на диване с каменным лицом. — Не твоё дело, заткнись, Кисе, — буркнул он, голос был низким и раздражённым. — Да ладно тебе, — Кагами толкнул его в плечо, пытаясь разрядить обстановку, — ты же придурок, мы все видим, как ты бесишься каждый раз, когда её лицо появляется. Просто напиши ей. Или хотя бы перестань делать вид, что тебе похер. — Я сказал — не ваше дело, отвалите, — голос Аомине стал жёстче, почти рычащим. Он наконец оторвал взгляд от телефона и посмотрел на них тяжёлым взглядом. Акаши спокойно заметил, сидя в кресле и скрестив руки: — Ты сам себе врёшь. И всем вокруг. После того вечера в клубе ты ходишь как туча. Мы же твои друзья. Не надо делать вид, что ничего не происходит. — Мне надоело, что вы мусолите эту тему как школьницы, — процедил он, голос стал громче и злее. — Можете просто заткнуться и оставить меня в покое? Я не просил вас лезть в мою жизнь. Он ушёл на балкон, хлопнув дверью. Парни переглянулись, но продолжать не стали. Все понимали — бесполезно. Аомине вышел на свежий ночной воздух, облокотился на перила и достал пачку сигарет. Он вытряхнул одну, зажал её между губами и поджёг зажигалкой. Яркий оранжевый огонёк на секунду осветил его лицо — резкие черты, тяжёлый взгляд и усталость. Он глубоко затянулся, задержал дым в лёгких, а потом медленно, почти лениво выдохнул, выпуская густое сизое облако в темноту. Сигарета тлела между пальцами, оставляя после себя горьковатый, знакомый запах. Ночной ветерок приятно холодил кожу, но внутри у Аомине всё горело. Он смотрел на огни города внизу, но видел только её лицо. Дым медленно поднимался вверх, растворяясь в ночном небе. Аомине закрыл глаза, чувствуя, как горечь табака смешивается с горечью внутри. Он ненавидел себя за то, что не может просто забыть. Ненавидел за то, что каждый раз, когда видел её, внутри поднималась волна ревности и боли. Он сделал ещё одну глубокую затяжку, задержал дым и медленно выдохнул. «Я должен был сказать ей всё раньше. Не должен был вести себя как мудак.» Он стоял так ещё долго, глядя в ночь и куря одну сигарету за другой, пока пачка не опустела. Мысли крутились в голове, не давая покоя.

***

Прошла ещё одна неделя заполненная съёмками и учёбой для Аны и тяжёлыми тренировками для Аомине. Они не пересекались. Не писали. Просто жили каждый своей жизнью. Для Аны эта неделя была особенно загруженной. Она почти каждый день проводила в академии, где лекции сменялись практическими занятиями по позированию, работе с камерой и созданию образа. Вечерами и иногда по ночам проходили съёмки для новых журналов и рекламных роликов. Она возвращалась домой поздно, уставшая, но довольная. Её лицо всё чаще появлялось на улицах города, и это давало ощущение, что она наконец-то движется вперёд. Дома она быстро ужинала, принимала душ и падала в кровать, чтобы уже утром снова бежать на занятия. Жизнь была насыщенной, но одиночество всё равно иногда подкрадывалось ближе к ночи. Аомине же полностью погрузился в баскетбол. Тренировки стали ещё жёстче — он оставался в зале дольше всех, отрабатывая броски, скорость, силу. Команда замечала, что он стал более замкнутым, агрессивным на площадке, но никто не лез с вопросами. После тренировок он возвращался домой, принимал душ, иногда смотрел матчи или играл в приставку, чтобы отвлечься. Но мысли всё равно возвращались к ней. Он старался не думать, но это плохо получалось. Жизнь шла своим чередом — тренировки, еда, сон, снова тренировки. В ночь с пятницы на субботу, около двух часов, Ана уже лежала в постели. Комната была тёмной, только слабый свет от уличных фонарей пробивался сквозь шторы. Она уже почти засыпала, когда телефон тихо завибрировал на тумбочке. Взяв его в руки, она тут же замерла. Сообщение было от него… От Аомине… Они не виделись с того самого вечера в клубе, сколько уже прошло времени? Ана разблокировала телефон и открыла с ним диалог. Аомине: Не спишь? Она долго смотрела на сообщение. Сердце слегка ускорилось, но она быстро взяла себя в руки. Ответила через минуту. Ана: Собираюсь. Что-то случилось? Аомине: Нет. Видел твою новую рекламу, она по всему городу. Ана: И? Аомине: Ничего. Просто написал. Как ты? Ана приподнялась на локте. Такой обычный, почти мирный тон от него был странным. Она привыкла к его грубости, к резким словам, к тому, что он всегда говорит прямо в лицо. А здесь — просто «как ты?». Это было непривычно. Ана: Нормально. Много работы. У тебя как тренировки? Аомине: Убийственные. Готовимся к важным матчам. Аомине: Слушай… Пауза между сообщениями была долгой. Ана уже думала, что он передумал писать, когда пришло новое. Аомине: Давай встретимся. Ана: Зачем? Аомине: Просто прогуляемся, давно не виделись. Ана: Сейчас? Аомине: Да. Сейчас. Я недалеко от твоего дома. Могу подъехать через 15 минут. Ночь была холодной и тихой. Ветер пробирался под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. Ана стояла у подъезда уже пять минут, обхватив себя руками. Ночной воздух был свежим, с лёгкой влажностью после недавнего дождя, и каждый порыв ветра заставлял её слегка поёживаться. Несмотря на поздний час и спонтанность встречи, она надела свои любимые светлые джинсы, которые мягко обтягивали бёдра, тёплый кремовый свитер крупной вязки, который приятно согревал и добавлял уюта образу, и длинное пальто, которое красиво подчёркивало фигуру, делая силуэт более изящным и женственным. Волосы она быстро расчесала и оставила распущенными — они мягко падали на плечи, слегка колыхаясь от ветра. Даже слегка подкрасила губы нежным оттенком, который делал их ещё более выразительными. Она сама не понимала, зачем так сделала. В голове крутилась мысль, что это просто привычка — выглядеть хорошо, когда выходишь из дома. Но где-то глубоко внутри она знала правду. Она хотела выглядеть… достойно. Чтобы он не увидел её растерянной, уставшей или сломленной. Чтобы не подумал, что она специально ждала его, хотя на самом деле именно так и было. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовала, как внутри нарастает странное, тревожное волнение. Он припарковал машину недалеко от её дома — она услышала знакомый звук двигателя и увидела фары, которые на секунду осветили тёмную улицу. Аомине вышел из машины и пошёл в её сторону. Подойдя ближе, он остановился в паре шагов от неё и медленно оглядел с головы до ног. Его взгляд был тяжёлым, внимательным, почти изучающим — он смотрел не просто так, а будто пытался запомнить каждую деталь. — Ты… красиво выглядишь, — сказал он. В его тоне не было привычной грубости или сарказма, только неуверенная искренность. — Для двух часов ночи это… неожиданно. Ана пожала плечами, стараясь сохранить холодный тон, хотя внутри всё ещё было смятение. — Не собиралась выходить в тапках и пижаме. Куда пойдём? — Просто пройдёмся, либо можем покататься, твой выбор, — ответил Аомине спокойно, но в его голосе чувствовалась лёгкая напряжённость, словно он сам не был уверен в своих словах. — Пойдем уже, — сказала она тихо и пошла вперед, не дожидаясь его ответа. Аомине быстро поравнялся с ней, подстраиваясь под её шаг, и они двинулись по пустой освещённой улице. Сначала молчание было тяжёлым, практически осязаемым. Только звук их шагов и редкие машины, проезжающие вдалеке. Холодный ветер трепал её светлые волосы, и Ана периодически убирала пряди с лица, чувствуя, как они липнут к щекам. Аомине шёл рядом, засунув руки в карманы куртки, его широкие плечи были слегка напряжены. Он смотрел прямо перед собой, но иногда бросал короткие, почти незаметные взгляды в её сторону. Аомине заговорил первым, когда они свернули в небольшой сквер, где фонари мягко освещали аллею и старые деревья, создавая приглушённый свет. — Расскажи, как у тебя было в школе… после того, как я ушёл в старшую, — сказал он, глядя на неё. — Я знаю, что мы тогда почти перестали общаться. Но… интересно, что было дальше. Ана бросила на него быстрый удивлённый взгляд. — Зачем тебе это сейчас? — Просто… хочу знать, — ответил Аомине тихо, он сам не был до конца уверен, что хочет услышать ответ. Она вздохнула, но начала говорить. Голос звучал ровно, отстранённо, словно она рассказывала историю кого-то другого, а не свою собственную. — Сначала было тяжело. Без тебя издёвки вернулись. Особенно от Мио и её компании. Они не упускали случая напомнить, какая я высокая и неуклюжая. Но потом я… научилась отвечать. Один раз высказала им всё, что накопилось. После этого стало легче. Потом поступление в «Сэйрин», начало моделинга… Я много работала. Училась держаться перед камерой, не краснеть от каждого взгляда. Училась быть уверенной в себе. Аомине слушал внимательно, не перебивая. Они медленно шли по аллее парка, фонари отбрасывали длинные тени на асфальт. — А ты? — спросила она после долгой паузы. — Как у тебя всё было в старшей? — Баскетбол сожрал всё время, — ответил он честно, глядя вперёд. — Тренировки, сборы, первые победы. Потом университет… Слава пришла быстро. Люди начали узнавать на улице. Девчонки… — он замолчал на секунду, подбирая слова. — В общем, было много всего. Они прошли ещё метров сто в молчании. Ветер тихо шелестел листьями, а их шаги мягко стучали по асфальту. Холодный ночной воздух был свежим, но Ана чувствовала, как внутри нарастает напряжение. Она не выдержала. — Зачем ты спрашиваешь всё это, Аомине? — в её голосе появилась горечь, которую она больше не могла сдерживать. — Прошло столько лет. Ты пропал. Не отвечал на сообщения. Прошёл мимо меня в торговом центре, как мимо пустого места. Сказал, что я твое прошлое, которое тебе так не хочется вспоминать. А теперь среди ночи решил узнать, как я жила? Что это значит? Аомине остановился. Она тоже остановилась, повернувшись к нему лицом. Холодный ветер усилился, трепля её светлые волосы и заставляя пальто слегка колыхаться. Аомине посмотрел ей прямо в глаза. В свете ближайшего фонаря его лицо выглядело усталым и серьёзным. — Я хотел извиниться, — сказал он тихо. Ана замерла. Сердце пропустило удар. Она не ожидала этих слов от него. Не от Аомине Дайки. — Извиниться? — переспросила она тихо, почти шёпотом, словно боялась, что ослышалась. — Да. За всё. За то, что исчез. За то, что вёл себя как полный мудак. Когда я попал в сильную команду, когда начали выигрывать важные матчи… меня понесло. Слава, внимание, постоянные вечеринки, девочки, которые были готовы на всё. Я забыл, кто я был раньше. Забыл про старых друзей. Забыл про тебя. Ты была… хорошим человеком в моей жизни. А я просто выкинул тебя, как будто ты ничего не значила. Ана отвела взгляд, глядя на тёмные силуэты деревьев. В горле стоял ком. Слёзы жгли глаза, но она не позволяла им пролиться. Она долго молчала, пытаясь собраться с мыслями, чувствуя, как внутри всё перемешивается. — Ты не просто исчез, Дайки. Ты меня разбил тогда, — сказала Ана тихо, но в её голосе звучала боль. — Я писала тебе, а ты игнорировал. Я видела, каким ты стал — грубым, циничным, с новыми «друзьями» и одноразовыми девушками. И всё равно… — она запнулась, голос слегка дрогнул. — Всё равно часть меня до сих пор помнит того парня, который нёс мою мокрую сумку под дождём. Который заступился за меня, который научил меня любить себя.  Аомине сделал полшага ближе, но не стал касаться. Он стоял рядом, чувствуя тепло её тела, но не решаясь сократить расстояние. — Я знаю. И мне жаль. Правда. Я не оправдываюсь. Просто… когда увидел тебя снова, когда понял, какой ты стала… во мне что-то сдвинулось. Но я продолжал себя вести как идиот. Особенно когда появился этот Ханамия. Ана тихо усмехнулась. Усмешка вышла горькой. — Ты ревновал? — Не знаю, — честно ответил он, глядя ей в глаза. — Может. Я заступился за тебя, так сделал бы любой нормальный парень, которому не все равно.  Они постояли ещё минуту в тишине. Холод пробирал до костей, но ни один из них не торопился возвращаться. Ветер тихо шелестел листьями, а их дыхание было единственным звуком, который нарушал ночную тишину. — Пойдём обратно? — предложил Аомине, заметив, как Ана слегка поёжилась от холода. Его голос был низким, но в нём слышалась забота, которую он редко показывал. — Ты уже замёрзла. По дороге к дому разговор стал тише и спокойнее. Они говорили о мелочах: о её съёмках, о его тренировках, о том, как изменился Токио за эти годы. Голоса звучали мягче, по-дружески, но под этой поверхностью всё ещё чувствовалось напряжение. Аомине иногда бросал короткие взгляды на неё, словно проверяя, всё ли в порядке. Ана отвечала сдержанно, но искренне, не углубляясь в личное. Они шли медленно, словно оба не хотели, чтобы эта ночь заканчивалась слишком быстро. Когда они подошли к её подъезду, Ана остановилась и посмотрела на него. Фонарь над входом мягко освещал её лицо, делая его ещё более нежным в ночном свете. — Мы… можем снова быть друзьями? — спросила она тихо, почти шёпотом. Аомине долго молчал. Его взгляд был тяжёлым, задумчивым. Он смотрел на неё так, будто пытался прочитать что-то в её лице, в её глазах, в том, как она стоит перед ним. — Доброй ночи, Ана, — сказал он наконец, не ответив на вопрос. — Не замёрзни. Он развернулся и пошёл прочь, засунув руки в карманы. Сел в машину, мотор заревел и машина быстро начала пропадать из поля видимости. В груди было странно тяжело. Она не знала, что чувствует — облегчение от извинений или новую, ещё более запутанную боль. Наконец она повернулась и вошла в подъезд. Дверь за ней тихо закрылась.