Часть 24

Эпилог. Год спустя

Прошёл почти год. За окном кружил первый снег — редкий, робкий, ещё не зимний по-настоящему, но уже обещающий перемены. В квартире Барса пахло корицей и выпечкой: Полина снова колдовала на кухне, а Лорд дежурил у её ног, ловя каждое движение и надеясь на внеплановый кусок. Дима сидел на диване, закинув ноги на журнальный столик, и наблюдал за ней. За год она изменилась. Не внешне — внешне всё та же хрупкая блондинка с огромными голубыми глазами и пухлыми губами, — но внутри. Ушла загнанность. Исчез страх. Она больше не вздрагивала от звонков и не шарахалась от громких голосов. Она смеялась — часто, открыто, иногда так заразительно, что даже вечно серьёзный Лёха расплывался в улыбке. — У тебя там ничего не горит? — спросил Барс лениво. — У меня никогда ничего не горит, — отозвалась она, помешивая что-то в кастрюле. — В отличие от Малиновской. — Малиновская вообще уникум. Она на прошлой неделе воду сожгла. — Не напоминай. Они рассмеялись. Тихо. По-домашнему. Шнырь, бывший диспетчер, растворился из их жизни, как дым от сигареты. После того визита в кальянную он не просто перестал писать Полине — он вообще свернул «бизнес» и уехал куда-то в соседний регион. Барс проверял — несколько раз, через знакомых. Убедился: угрозы больше нет. Ни Шныря, ни его липких звонков, ни фотографий с подписью «я знаю, где ты учишься». Тишина. Чистая, спокойная тишина. Полина удалила тот номер из заблокированных контактов без единой эмоции. Просто стёрла — как стирают грязь с подошвы. И больше не вспоминала. В университете та история с протечкой тоже забылась не сразу, но обросла правильными деталями. Те самые парни с физкультурного потока — рыжий и его компания — после разговора с Валом и Лёхой ходили тихие, как мыши, и на Полину старались даже не смотреть. Но однажды, спустя пару месяцев, рыжий сам подошёл к ней в коридоре. Она напряглась, готовая снова бежать, но он вдруг выдавил: — Туманова, это... сорян. Мы тогда мудаками были. Я это... ну, короче, извини. Она смотрела на него и не знала, что сказать. А он переминался с ноги на ногу, красный как рак, и явно ждал хоть какой-то реакции. — Ничего, — сказала она наконец. — Проехали. И проехали. Больше эту тему не поднимали. Ни рыжий, ни кто-либо другой. А если кто-то из новеньких и слышал обрывки слухов, то быстро понимал: Туманову трогать нельзя. Рядом с ней всегда был Барс, а за Барсом — Вал и Лёха. И этот четырёх угольник не распадался никогда. Тот, кто был её главным кошмаром, остался в прошлом. Андрей. После того утра, когда Барс с парнями собрали её вещи, отчим ещё пару раз пытался звонить. Сначала угрожал, потом требовал денег, потом просто хрипел в трубку пьяные гадости. Полина не отвечала. Барс заблокировал его номер на её телефоне, а свой он сменил — без лишних драм, просто взял и сменила. Дана звонила чаще. Сначала орала, обвиняла, рыдала — «ты меня бросила, ты такая же, как твой отец». Потом стала писать длинные сообщения, в которых просила прощения. Полина читала их. Плакала. Но не отвечала. Однажды Барс взял её лицо в ладони и сказал: — Ты не обязана отвечать. Ты не обязана прощать. Если захочешь — я с тобой. Если не захочешь — я тоже с тобой. Ты не плохая дочь. Ты выжившая. Это разное. И она отпустила. Не сразу. Но отпустила. Общий чат «Цирк с конями» никуда не делся. Он жил своей шумной жизнью: Лика по-прежнему жаловалась на Егора, Егор — на Лику, Вал скидывал дурацкие мемы, Дилара звала всех на лагман, а Лёха молчал, но раз в неделю обязательно писал: «Туманова, когда борщ?». И Полина снова заходила на кухню, надевала фартук поверх толстовки и колдовала над кастрюлями, пока вся компания собиралась за большим столом. В один из таких вечеров, когда все уже наелись и развалились кто где, Лика вдруг подняла бокал. — За Туманову, — сказала она без обычной ехидцы. — За то, что ты с нами. За то, что готовишь. За то, что вообще есть. — Присоединяюсь, — кивнул Вал. — Туманова, ты лучшая. — Правда, — поддержал Лёха. — Мы тебя всем гаражом любим. — Всем гаражом, блядь, — хмыкнул Барс, обнимая Полину за плечи. — А я больше всех. — Это оспоримо, — фыркнула Лика. — Это не оспоримо, — отрезал Барс. — Я сказал. И Полина сидела среди них — румяная, счастливая, всё ещё немного смущённая всеобщим вниманием, — и думала о том, как странно повернулась жизнь. Когда-то она думала, что никто не придёт. Что она одна. Что её тело — разменная монета. А теперь у неё были они: шумные, неидеальные, но настоящие. И был он — тот, кто оградил её от всего. От Шныря. От сплетен. От стыда. От дома, где пахло перегаром и страхом. От человека, который сломал ей детство. Поздним вечером они остались вдвоём. Лорд спал в углу, посвистывая носом. Снег за окном наконец повалил по-настоящему — густой, белый, превращающий серый город в открытку. Полина стояла у подоконника, кутаясь в его толстовку, и смотрела, как снежинки кружатся в свете фонаря. Барс подошёл сзади, обнял, уткнулся носом в макушку. — О чём думаешь? — спросил он тихо. — О том, что я никогда не думала, что так бывает, — ответила она. — Что кто-то может просто... оградить. От всего. От всех. — Я же обещал, — напомнил он. — Я Барс. Я всегда выполняю обещания. — Ты выполняешь их слишком хорошо, — она улыбнулась. — Даже стеклянный самолётик привёз. — Это была важная деталь. Я понимал. — Ты всегда понимаешь. Даже когда я молчу. — Потому что я тебя чувствую, — он прижался губами к её виску. — С той самой первой ночи. Ты вошла в квартиру в дурацкой маске, дрожащая как лист, и я пропал. Ты просто вошла — и всё. И никакой маски уже не было. Для меня — не было. Она повернулась в его руках и посмотрела в глаза. — Я люблю тебя, Дим. — Я знаю, — он улыбнулся. — И я тебя. Больше, чем гонки. Больше, чем Лорда. Больше, чем жизнь. — Больше, чем Лорда? — она притворно ахнула. — Это сильно. — Лорд не обидится. Он тебя тоже любит. Он мне сказал. — Собаки не разговаривают. — Моя разговаривает. Ты просто не слышишь. Она засмеялась — тем самым смехом, который он коллекционировал, — и уткнулась лицом в его грудь. За окном падал снег. В квартире пахло корицей. А прошлое осталось там, где ему и следовало быть, — за плотно закрытой дверью. У них теперь была новая жизнь. И они жили её. Вместе.