Глава 5.

Сезон дождей в этом году будто решил утопить город окончательно. Вода лилась с неба уже которую неделю подряд, тяжёлая, бесконечная, превращающая улицы в серую размытую кашу из грязи, отражений и автомобильных фар. Иногда казалось, что солнце больше никогда не появится над крышами, а влажность навсегда въелась в стены домов, одежду и даже человеческую кожу. От сырости начинали болеть суставы, простыни по утрам казались холодными, а воздух в метро становился таким тяжёлым, что им невозможно было нормально дышать. К ночи дождь только усилился. Когда я вышел из ресторана, вода уже стояла вдоль бордюров мутными потоками, а ветер бросал капли прямо в лицо, заставляя жмуриться почти на каждом перекрёстке. Кроссовки промокли насквозь ещё возле станции метро, иногда мне казалось, что проще не надевать их. Джинсы неприятно липли к ногам, а голова гудела от усталости так сильно, будто внутри неё весь день работала вытяжка с кухни. Смена оказалась отвратительной. Один из официантов разбил поднос с тарелками, какой-то пьяный мужчина устроил скандал из-за пересоленного супа, мистер Чао орал почти без остановки, а я к концу вечера умудрился дважды порезаться и один раз обжечь ладонь о сковороду, потому что мысли расползались куда-то мимо работы, как бы я ни пытался вернуть себя обратно в привычный ритм. Перед закрытием кухни мистер Чао буквально впихнул мне в руки контейнер с остатками жареного риса и мяса. — Сядь и поешь, пока не рухнул здесь, — раздражённо бросил он, вытирая руки полотенцем. — Ты выглядишь как смерть после переработки. Я тогда даже спорить не стал. Сидел возле мойки, медленно пережёвывая уже остывший рис, слушал шум воды и смотрел, как по кафелю кухни стекают грязные мыльные разводы вперемешку с остатками соуса и жира. Меня мутило от усталости, но желудок всё равно болезненно сводило от голода. Теперь, вспоминая это, я почти жалею, что вообще что-то ел. Когда я поднялся на свой этаж, в подъезде стоял запах мокрого бетона и сырости. Лампочка под потолком мигала через раз, отбрасывая на стены рваные жёлтые тени, а где-то сверху громыхнула дверь соседней квартиры. Я медленно достал ключи и почти сразу почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Я не сразу понял, что именно заставило меня остановиться. Сначала взгляд просто зацепился за щель между дверью и косяком, настолько маленькую, что в другой день я бы прошёл мимо неё, даже не задумавшись. Однако сейчас что-то внутри мгновенно насторожилось. Возможно, дело было в усталости. Возможно, в том, что за последние недели я привык находить Хосока дома именно таким, каким оставил его утром. Но стоило мне заметить эту едва различимую щель, как под рёбрами появилось неприятное чувство, похожее на предупреждение, смысл которого я ещё не понимал. Из квартиры тянуло холодным влажным воздухом. Я застыл перед дверью, чувствуя, как усталость начинает медленно сползать с тела, уступая место чему-то другому. Тревога всегда приходит одинаково — сначала лёгким напряжением под рёбрами, потом холодом в затылке, а уже после начинает разрастаться внутри, как плесень по мокрым стенам. — Хосок?.. Ответа не было. Только дождь. Тяжёлый, глухой шум за окнами. Я осторожно толкнул дверь. Квартира встретила меня темнотой. Свет нигде не горел, лишь из гостиной тянулись серые блики ночного города, размытые дождём по стеклу. Окно было открыто, и влажный ветер медленно шевелил занавески, заставляя их колыхаться, словно в квартире кто-то двигался. Я медленно закрыл дверь за собой. Щелчок замка прозвучал слишком громко. — Хосок? Тишина. Только где-то в глубине квартиры тихо шумела вода. В ванной. Самое странное заключалось в том, что я даже не мог объяснить себе, чего именно боюсь. В квартире не было никаких следов взлома. Никто не кричал. Никто не звал на помощь. Однако тело уже реагировало раньше разума. Плечи непроизвольно напряглись, дыхание стало осторожнее, а шаги медленнее, словно я боялся нарушить что-то невидимое, затаившееся в темноте. Сердце уже билось быстрее обычного, а мокрая ткань футболки неприятно липла к позвоночнику. Пол под ногами тихо скрипнул, и в следующую секунду меня резко дёрнули назад. Я даже вскрикнуть не успел. Чужая рука мгновенно закрыла мне рот, с силой вжимая затылком в чью-то грудь. Всё произошло настолько быстро, что мозг просто не успел понять происходящее — только паника ударила в тело сразу, оглушающе, превращая мышцы в ледяную дрожь. Я дёрнулся. Ещё раз. Чьи-то пальцы сильнее вжались в моё лицо. И тогда я почувствовал это — металлический привкус. Он остался прямо на губах, влажный, солоноватый, густой. Кровь. Меня затрясло мгновенно. — Тихо, — хрипло произнесли прямо над ухом. — За тобой кто-нибудь шёл? Это был голос Хосока. Я замер. Несколько секунд мог только судорожно дышать через нос, чувствуя, как сердце буквально колотится о рёбра. Руки сами вцепились в чужое запястье, холодное и мокрое. Я быстро замотал головой. Только после этого Хосок убрал ладонь с моего лица. Я резко развернулся, и мир словно перекосило. Сначала взгляд зацепился за его глаза — спокойные, уставшие, раздражённые. Потом ниже — кровь. Она была на его шее, на подбородке, на мокрой чёрной футболке, облепившей тело влажной тканью. Тёмные пятна уходили вниз по рукавам, въедались в складки одежды, блестели на костяшках пальцев. Я почувствовал, как желудок болезненно сжался. Несколько секунд я просто смотрел, не двигался, не моргал. Словно если достаточно долго разглядывать происходящее, мозг наконец найдёт правильное объяснение и всё вернётся на свои места. Кровь. Её было слишком много. Слишком много для случайной драки возле бара. Слишком много для разбитого носа или рассечённой брови. Она покрывала его одежду широкими тёмными пятнами, пропитав ткань почти до чёрного цвета. Даже в тусклом свете из окна было видно, как влажно поблёскивают отдельные потёки на шее. Нет. Это не могло быть тем, о чём он подумал первым. Мозг отчаянно сопротивлялся, цепляясь за любые объяснения, лишь бы не смотреть в сторону самой очевидной и самой страшной версии. Наверняка произошло что-то другое. Какая-нибудь драка возле бара, где кто-то получил рассечение. Дорожная авария. Несчастный случай. Может быть, кто-то пострадал на улице, а Хосок просто оказался рядом и помог довезти человека до больницы. Такое случается постоянно. Каждый день кто-то получает травмы, попадает в аварии, оказывается не в том месте и не в то время. Мир был полон несчастных случаев, и в них не было ничего сверхъестественного или необъяснимого. Именно поэтому я так отчаянно цеплялся за эти версии, потому что они принадлежали нормальной жизни, той самой реальности, которую я ещё пытался удержать обеими руками. Я почти заставлял себя думать именно так, повторяя эти объяснения снова и снова, словно от них зависело моё собственное спокойствие. Однако чем дольше я смотрел на тёмные пятна на его одежде, тем сильнее ощущал, как все эти разумные версии начинают трещать по швам. Они казались правильными только до тех пор, пока я не поднимал взгляд на его руки, на шею, на пропитанную кровью ткань футболки. И тогда внутри снова поднималось неприятное чувство, будто я пытаюсь убедить себя в чём-то, во что уже сам не верю. Взгляд неожиданно зацепился за его руки, и именно тогда внутри стало по-настоящему не по себе. Кровь успела подсохнуть между пальцами, забилась в складки кожи возле суставов и потемнела настолько, что казалась почти чёрной. И почему-то именно эта деталь оказалась страшнее всего остального. Не пятна на одежде. Не порез на боку. Даже не запах. А эти руки, выглядевшие так, словно кровь оставалась на них уже достаточно долго, чтобы стать частью обычного порядка вещей. Я почувствовал, как холод начинает медленно расползаться по позвоночнику. Хосок смотрел на меня в ответ совершенно спокойно. Не испуганно и не виновато. Будто вернулся домой после особенно неудачного рабочего дня. Будто единственное, что его сейчас раздражало, — необходимость объясняться. От этого становилось только хуже, потому что человек, который только что пережил что-то страшное, должен выглядеть иначе. Должен тяжело дышать, нервничать. Должен хотя бы выглядеть так, словно понимает, насколько пугающе всё это выглядит со стороны. Но Хосок выглядел только усталым. Не испуганным. Не потрясённым. Не человеком, который несколько минут назад столкнулся с чем-то ужасным. Просто уставшим после тяжёлого дня, который затянулся дольше обычного. Именно это заставило меня начать присматриваться к нему внимательнее. Я неожиданно поймал себя на том, что вслушиваюсь в его дыхание, наблюдаю за каждым движением, за тем, как он держит плечи, как смотрит на меня, как стоит посреди тёмной квартиры. Где-то внутри ещё оставалась надежда заметить хоть что-нибудь, что успокоит меня. Учащённый пульс. Дрожь в руках. Напряжение в голосе. Любой признак того, что происходящее тревожит его хотя бы вполовину так же сильно, как тревожит меня. Но я ничего не находил. Хосок не выглядел человеком, пытающимся прийти в себя после потрясения. Он выглядел человеком, который уже давно пережил самый страшный момент и теперь просто разбирался с последствиями. И именно эта мысль заставила холод под кожей стать ещё сильнее. От этого тревога начала разрастаться внутри с новой силой. Медленно. Неотвратимо. Словно вода просачивалась через трещину в стене. Сначала я почувствовал, как вспотели ладони. Потом заметил дрожь в пальцах. Затем сердце ударило где-то в горле так сильно, что стало трудно сглотнуть. Я сделал вдох, затем ещё один. Слишком быстрый, поверхностный. Воздуха вдруг стало не хватать, а квартира словно уменьшилась: потолок опустился ниже, стены приблизились. Даже шум дождя за окнами изменился, превратившись в непрерывный гул, который давил на виски и мешал думать. Я попытался заставить себя перестать смотреть на него. Перевёл взгляд на стену, на открытую дверь, на мокрый след от обуви возле прихожей, но через несколько секунд снова возвращался к крови. Мысли двигались по кругу, не находя выхода. Каждая попытка успокоиться заканчивалась тем, что взгляд вновь цеплялся за тёмные пятна на его одежде, а внутри становилось только хуже. Я снова посмотрел на кровь и впервые позволил себе подумать о том, от чего всё это время старательно отворачивался. А если она не его? Мысль возникла всего на секунду, лёгкая и почти неуловимая, но этого оказалось достаточно. Она мгновенно зацепилась за сознание и начала разрастаться, вытесняя всё остальное. Я снова посмотрел на Хосока. На его спокойное лицо. На отсутствие страха в глазах. На раздражение, которое он даже не пытался скрывать. И вдруг понял, что больше не могу перестать задавать себе вопросы. Если кровь не его, тогда чья? Если кровь не его, почему он выглядит так, словно всё идёт именно так, как должно? Почему дверь осталась открытой? Почему квартира погружена во тьму? Почему он первым делом спросил, не шёл ли кто-нибудь за мной? Каждый следующий вопрос рождался быстрее предыдущего, не оставляя времени на ответы. Они наслаивались друг на друга, путались, цеплялись между собой, превращаясь в тяжёлый ком тревоги, который медленно поднимался где-то под рёбрами. Я чувствовал, как внутри всё сильнее нарастает паника. Потому что чем дольше я пытался найти разумное объяснение происходящему, тем отчётливее понимал: проблема заключается не в том, что я не знаю ответа. Проблема в том, что я уже начал догадываться, каким этот ответ может оказаться. — Чего застыл? — раздражённо бросил Хосок, будто я мешкал с пакетом продуктов, а не смотрел на него так, словно впервые увидел человека по-настоящему. — Иди в ванную. Я не сдвинулся с места. Хосок тяжело выдохнул, схватил меня за рукав и потянул за собой. Свет в ванне вспыхнул неожиданно резко, заставив зажмуриться. Когда глаза привыкли, первое мгновение мозг вообще отказался понимать то, что видел. Взгляд метнулся по помещению, цепляясь за отдельные детали. За тёмные разводы на кафеле. За испачканное полотенце, небрежно брошенное возле раковины. За брызги на белой эмали. Лишь через несколько секунд все эти отдельные фрагменты сложились в единую картину, и тогда желудок неприятно сжался. Кровь была повсюду. Внутри самой ванны вода казалась розоватой. Меня накрыло волной тошноты так резко, что потемнело в глазах. Запах ударил в нос мгновенно — влажность, горячая вода и этот тяжёлый металлический привкус крови, который будто уже осел на языке и в горле. Хосок стянул через голову футболку и бросил её прямо в раковину. Мокрая ткань с тихим шлепком ударилась о керамику. Я смотрел на это как загипнотизированный. На его теле тоже была кровь. Свежий длинный порез тянулся вдоль рёбер, неглубокий, но всё ещё сочащийся. А сам Хосок выглядел так, будто это максимум раздражающая царапина. — Возьми перекись в шкафчике, — бросил он, включая воду. — И аптечку. Я не двигался. Тело будто перестало принадлежать мне. В ушах стоял шум. — Чимин. Я вздрогнул. — Это… — голос сорвался на хрип. — Это чья кровь?.. На несколько секунд в ванной воцарилась тишина. Вода продолжала шуметь, ударяясь о дно ванны, дождь барабанил по стеклу где-то за стеной, но между нами словно образовалась плотная, тяжёлая пустота. Хосок медленно повернул голову. В его взгляде не было удивления, не было страха. Не было даже раздражения от самого вопроса. Скорее усталость человека, которому пришлось объяснять очевидные вещи, от этого внутри стало ещё холоднее. Потому что вопрос не был очевидным. Он, блять, не должен был быть очевидным! Не в ситуации, когда чужая кровь покрывает половину ванной комнаты. Он усмехнулся. Боже. Лучше бы он начал орать. Лучше бы угрожал. Потому что эта спокойная, почти утомлённая усмешка выглядела страшнее всего. — Какая тебе разница? Меня согнуло пополам раньше, чем я успел что-либо ответить. Колени с болезненным стуком ударились о кафель возле унитаза, но боль почти не дошла до сознания. Желудок уже сводило судорогой. Несколько секунд я ещё пытался удержаться, судорожно втягивая воздух через нос и цепляясь пальцами за край раковины, словно это могло помочь взять себя в руки, однако следующая волна тошноты накрыла настолько резко, что сопротивляться стало невозможно. Меня вырвало. Сначала остатками ужина, который мистер Чао буквально заставил меня съесть перед уходом. Остывший рис, жирный соус, мясо — всё это обожгло горло на обратном пути, заставляя закашляться и хватать ртом воздух между болезненными спазмами. Перед глазами мгновенно выступили слёзы. Я чувствовал, как напрягается каждая мышца живота, как дрожит всё тело от усилия, но желудок продолжал сокращаться снова и снова, будто пытался избавиться не только от еды. В носу стоял запах крови. Он никуда не исчезал. Даже когда меня снова вывернуло, даже когда во рту появился кислый привкус желчи, даже когда глаза начали слезиться так сильно, что окружающий мир превратился в размытое пятно света и теней, этот запах продолжал оставаться рядом. Мне казалось, что он пропитал всю квартиру, въелся в стены, в полотенца, в одежду, в кожу. Каждый вдох приносил его обратно. Желудок болезненно сжался очередной раз. Меня уже почти нечем было рвать, но тело этого не понимало. Спазмы становились всё болезненнее, дыхание сбивалось, а в ушах появился глухой шум, похожий на далёкий грохот прибоя. Ладони скользили по влажному кафелю, пальцы дрожали так сильно, что я едва мог удерживать собственный вес. Где-то за спиной продолжала течь вода. Хосок двигался по ванной комнате. Открывал аптечку. Что-то переставлял. Шуршал упаковками. Именно это почему-то пугало сильнее всего. Не кровь. Не запах. Не собственная паника. А то, что пока меня буквально выворачивало наизнанку, пока я не мог нормально вдохнуть и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, Хосок занимался своими делами с таким спокойствием, словно происходящее не заслуживало даже внимания. Будто это был совершенно обычный вечер. — Серьёзно? — устало произнёс он где-то сверху. — У тебя настолько слабый желудок? Меня снова вывернуло. Живот сводило уже почти болезненными пустыми спазмами, в горле жгло кислотой, а перед глазами всё плыло от нехватки воздуха и паники. Я поднял голову и только тогда заметил кровь на собственных руках. Наверное, она осталась после того, как Хосок схватил меня в коридоре, зажав ладонью рот, но это объяснение почему-то не помогало. Тёмные разводы въелись в кожу между пальцев и возле ногтей, заполнили мелкие складки на костяшках, и сколько бы я ни убеждал себя, что это всего лишь несколько пятен, взгляд снова и снова возвращался к ним. Желудок болезненно сжался. Мне показалось, что кровь выглядит слишком тёмной на моей коже, слишком заметной, словно её было гораздо больше, чем на самом деле. Я резко отвернул руки, но через секунду посмотрел снова, будто хотел убедиться, что ничего не изменилось. Меня затошнило ещё сильнее. В голове продолжала биться одна и та же мысль, от которой невозможно было избавиться. Эта кровь откуда-то взялась. Она принадлежала кому-то. Пока я стоял здесь, пока пытался привести дыхание в порядок и не смотреть на ванну, полную розоватой воды, где-то существовал человек, которому эта кровь принадлежала. Возможно, он был жив. Возможно, нет. Мозг отчаянно сопротивлялся этой мысли, стараясь оттолкнуть её как можно дальше, но чем сильнее я пытался не думать об этом, тем навязчивее она возвращалась. Я почти подлетел к раковине и до упора выкрутил кран. Вода ударила по ладоням с такой силой, что брызги разлетелись по зеркалу и кафелю. Схватив мыло, я начал тереть кожу быстро и яростно, будто от этого действительно что-то зависело. Из горла вырвался какой-то невнятный звук, больше похожий на попытку возразить собственным мыслям, чем на настоящее слово. Пена мгновенно покрыла пальцы, скользнула между ними и исчезла под струёй воды, но облегчения не принесла. Я намылил руки снова. Потом ещё раз. Кожа постепенно краснела, начинала гореть, однако мне всё равно казалось, что кровь никуда не делась. Она будто продолжала проступать сквозь пену, пряталась под ногтями, оставалась в порах, куда не могла добраться вода. Я понимал, насколько это нелепо. Понимал, что кровь смывается обычным мылом и что нескольких секунд под проточной водой достаточно, чтобы на коже не осталось ни следа. Эта мысль была простой, логичной и абсолютно правильной, но почему-то не работала. Стоило мне на мгновение остановиться и посмотреть на собственные руки, как внутри снова поднималась волна паники. Мне начинало казаться, что я всё ещё чувствую её на пальцах. Не вижу, а именно чувствую. Словно кожа пропиталась чужим присутствием, от которого невозможно избавиться. Подняв взгляд, я увидел своё отражение в зеркале. Лицо было бледным до болезненности, волосы прилипли ко лбу после дождя, а глаза казались расширенными и почти безумными. Только через несколько секунд я заметил на щеке размазанный кровавый след. Тонкая тёмная полоса тянулась вдоль скулы к уголку губ именно там, где ладонь Хосока прижималась к моему лицу. Сердце на мгновение остановилось, а потом заколотилось с такой силой, что перед глазами потемнело. Я тут же начал тереть щёку мокрой ладонью, потом полотенцем, потом снова рукой, не обращая внимания на то, как кожа вспыхивает болью. Мне казалось, что если этот след останется ещё хотя бы на секунду, меня просто вывернет наизнанку. В какой-то момент я поймал себя на том, что уже не понимаю, пытаюсь ли смыть кровь на самом деле или избавиться от того ужаса, который она притащила вместе с собой. Запах металла по-прежнему стоял в воздухе, шум воды заполнял ванную, а за спиной совершенно спокойно двигался Хосок. Именно это спокойствие пугало больше всего. Любой другой человек в такой ситуации выглядел бы испуганным, нервным, растерянным, но Хосок продолжал заниматься своей раной так буднично, словно происходящее не выходило за рамки обычного вечера. И чем дольше я смотрел на него через зеркало, тем отчётливее понимал, что кровь на полу, на стенах и на моих руках пугает меня гораздо меньше, чем его равнодушие. — Успокойся уже. Меня резко дёрнули за плечо. И в следующую секунду пощёчина обожгла щёку сухим звонким ударом. Несколько секунд я даже не чувствовал боли. Только удивление. Такое сильное, что оно буквально вытеснило все остальные эмоции. Щёку начало жечь чуть позже, вместе с осознанием произошедшего. Паника никуда не исчезла, но её бешеный ритм словно сбился. Мир перестал расплываться перед глазами. Шум крови в ушах немного стих, и впервые за последние несколько минут я смог нормально вдохнуть. Хосок стоял совсем близко, мокрый после душа. — Господи, какая же ты истеричка, — устало произнёс он. — Ты ведёшь себя так, будто впервые увидел кровь. Я смотрел на него несколько секунд, не в силах отвести взгляд. На мокрые волосы, прилипшие к вискам, на капли воды, медленно скатывающиеся по шее и ключицам, на абсолютно спокойное выражение лица человека, который только что видел мою истерику и, судя по всему, искренне не понимал её причин. И именно тогда внутри что-то окончательно встало на место. Меня испугала не кровь. Не открытая дверь. Не тёмная квартира. Не розовая вода в ванной. Меня испугал он. Потому что человек, впервые столкнувшийся с чем-то подобным, не может выглядеть так. Не может раздражённо закатывать глаза, не может насмешливо усмехаться, не может смотреть на чужой ужас с таким равнодушием. Для меня всё происходящее было кошмаром, который никак не укладывался в голове, а для него — очередной неприятностью, затянувшейся дольше обычного. И от мысли о том, сколько раз это уже происходило до сегодняшнего вечера, мне стало холоднее, чем от дождя за окном.