Акт 2. Клетка. Глава 6.

Я почти не спал этой ночью. Наверное, если бы кто-нибудь спросил меня утром, сколько часов мне всё-таки удалось проспать, я бы не смог ответить. Ночь распалась на десятки коротких отрезков, между которыми давно исчезли границы. Мне казалось, что я постоянно просыпаюсь, но одновременно было невозможно вспомнить, засыпал ли вообще. Иногда я открывал глаза и видел перед собой потолок собственной комнаты, сереющий в темноте знакомыми очертаниями, иногда проваливался в тяжёлую мутную дремоту, из которой выныривал с ощущением, будто прошло несколько секунд, хотя часы утверждали обратное. Самое странное заключалось в том, что я даже не пытался уснуть по-настоящему. Каждый раз, когда веки начинали тяжелеть, внутри возникало почти детское нежелание снова закрывать глаза. Не потому что мне снились кошмары. По крайней мере, не совсем поэтому. Скорее потому, что стоило сознанию немного расслабиться, как память тут же возвращала меня обратно к тому вечеру. Иногда это происходило настолько быстро, что я даже не успевал понять, спал или просто лежал в темноте. Перед глазами возникал кусок чужой квартиры, угол коридора, приоткрытая дверь, а потом я резко приходил в себя и несколько секунд смотрел в потолок, пытаясь избавиться от ощущения, будто всё это произошло несколько минут назад, а не несколько дней. Наверное, больше всего меня раздражало то, что я никак не мог заставить себя перестать думать об этом. Обычно неприятные воспоминания постепенно тускнеют. Сначала занимают все мысли, потом становятся чуть менее навязчивыми, затем отходят куда-то на задний план и однажды превращаются просто в историю, которую можно рассказать самому себе без особых эмоций. Так работала память. Так происходило всегда. Но сейчас всё было наоборот. Чем больше времени проходило, тем отчётливее я вспоминал детали. Не кровь. Точнее, не только её. С кровью всё было просто. Любой человек испугался бы крови. Любой человек чувствовал бы себя неуютно после того, что увидел. Намного хуже было другое. Каждый раз, возвращаясь мыслями к тому вечеру, я снова и снова вспоминал лицо Хосока, и с каждым разом это воспоминание становилось всё более чётким, словно мозг специально вычищал из него всё лишнее, оставляя только самое важное. Он не выглядел напуганным. Не выглядел растерянным. Не выглядел человеком, которого застали врасплох. Сколько бы я ни прокручивал тот момент в голове, мне так и не удавалось найти ни одной детали, которая позволила бы убедить себя в обратном. Если бы он начал оправдываться, если бы занервничал, если бы попытался захлопнуть дверь или придумать какое-нибудь объяснение, мне было бы намного легче. Тогда у произошедшего появился бы понятный смысл. Логика. Причина и следствие. Вместо этого я помнил только спокойствие. Спокойствие, которое совершенно не вписывалось в ситуацию. Лёжа в темноте, я, наверное, уже в сотый раз пытался придумать разумное объяснение увиденному. Возможно, Хосок действительно поранился. Возможно, произошло что-то, чего я просто не заметил. Возможно, память успела исказить детали, а воображение дорисовало то, чего никогда не существовало. Каждая новая версия сначала казалась вполне убедительной. Я цеплялся за неё, разворачивал в голове, рассматривал со всех сторон, почти начинал верить, что наконец нашёл ответ, а потом всё неизбежно возвращалось к одной и той же точке. К собственной реакции. Потому что я слишком хорошо помнил то чувство. Тот короткий момент, когда внутри словно что-то оборвалось раньше, чем я успел осознать происходящее. Сейчас я уже не смог бы объяснить, что именно тогда заметил. Возможно, ничего конкретного. Возможно, дело было в выражении лица Хосока, в его голосе, в том, как он двигался, или в какой-то мелочи, которую мой мозг зафиксировал, но не успел оформить в мысль. Однако ощущение осталось. Тяжёлое, холодное и неприятное. Как будто какая-то часть меня поняла опасность гораздо раньше, чем разум сумел подобрать для неё название. Под утро я всё-таки отключился, но этот сон оказался скорее провалом в пустоту, чем отдыхом. Когда зазвонил будильник, мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, где я нахожусь. Голова казалась тяжёлой и непривычно пустой, словно за ночь кто-то выскреб из неё все мысли, оставив только усталость. Я продолжал лежать под одеялом, не находя в себе сил подняться, и смотрел, как сквозь занавески медленно просачивается серый утренний свет. За окном начинался самый обычный день. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Послышались торопливые шаги. По дороге проехал мусоровоз. Кто-то громко разговаривал по телефону, кто-то выгуливал собаку, кто-то спешил на работу. Мир жил своей привычной жизнью, совершенно не подозревая о том, что происходило у меня в голове. И почему-то именно это оказалось самым обидным. Несколько дней назад мне казалось, что после увиденного что-то обязательно изменится. Не во мне — вокруг. Что появятся полицейские машины. Что соседи начнут что-то обсуждать. Что в новостях всплывёт какая-нибудь история. Что случится хоть что-то, способное подтвердить серьёзность произошедшего. Но ничего не происходило. Город просыпался как обычно. Люди занимались своими делами как обычно. А я лежал в своей постели и впервые по-настоящему начинал задумываться о том, что, возможно, единственный человек, которого продолжает мучить тот вечер, — это я сам. Я ещё долго лежал, глядя в потолок, хотя будильник замолчал несколько минут назад. Обычно по утрам у меня не было привычки валяться в кровати: стоило открыть глаза, как тело само вспоминало многолетний распорядок. Душ, одежда, быстрый завтрак, дорога до ресторанчика — всё происходило почти автоматически, без лишних размышлений. Сегодня же даже мысль о том, что придётся подняться, казалась удивительно тяжёлой. Усталость въелась в тело настолько глубоко, что не исчезла ни после бессонной ночи, ни после нескольких часов беспокойной дремоты. Казалось, она стала чем-то отдельным, существующим внутри меня независимо от сна. Я всё-таки заставил себя сесть на кровати и несколько секунд сидел неподвижно, опершись локтями на колени. В квартире стояла привычная утренняя тишина, нарушаемая только шумом воды где-то у соседей и далёким гулом автомобилей за окном. Ничего необычного. Ничего такого, что могло бы объяснить странное чувство тревоги, не отпускавшее меня с самого пробуждения. На кухне я машинально открыл холодильник и долго смотрел на его содержимое, не испытывая ни малейшего желания что-либо приготовить. Желудок неприятно ныл от голода, но стоило представить еду, как внутри сразу возникало тяжёлое, почти болезненное отвращение. Я всё равно достал яйца, поставил сковороду на плиту и даже разбил первое яйцо, однако уже через несколько секунд понял, что совершаю все эти действия исключительно по привычке. Желток медленно растекался по горячей поверхности, белок начинал сворачиваться по краям, а я почему-то продолжал стоять, глядя на него так пристально, будто видел не обычный завтрак, а что-то совершенно чужое. В нос ударил запах жареного масла, раньше казавшийся уютным и домашним, но теперь он неожиданно вызвал приступ тошноты. Желудок болезненно сжался, и мне пришлось отвернуться к раковине, крепко упершись ладонями в холодную столешницу. Несколько глубоких вдохов не помогли. Я выключил плиту, переложил почти нетронутую яичницу в мусорное ведро и какое-то время просто наблюдал, как она медленно исчезает под крышкой пакета. Всё происходящее выглядело настолько нелепо, что мне хотелось рассмеяться. Человек, который проводил большую часть своей жизни на кухне, внезапно оказался не в состоянии съесть самый обычный завтрак. В итоге я ограничился чашкой слишком крепкого кофе, выпил её почти залпом, совершенно не почувствовав вкуса, и почти сразу пожалел об этом. Горечь осталась на языке, а пустой желудок тут же отозвался неприятной тяжестью. Несмотря на это, заставить себя приготовить что-то ещё я так и не смог. Дорогу до ресторанчика я помнил настолько хорошо, что мог бы пройти её с закрытыми глазами. За несколько лет ноги сами выучили нужный маршрут, и раньше мне даже нравилось это ощущение постоянства. Один и тот же переход, один и тот же небольшой парк, киоск возле автобусной остановки, где пожилой продавец каждое утро расставлял бутылки с водой в одинаковом порядке, запах свежей выпечки из булочной через дорогу. Всё это давно стало частью привычного утра, настолько обыденной, что я почти перестал обращать внимание на окружающие мелочи. Сегодня же знакомые улицы выглядели так, словно я оказался здесь впервые. Я не мог объяснить это чувство. Дома, деревья, вывески магазинов — всё оставалось на своих местах, однако привычный маршрут вдруг потерял ту странную уверенность, с которой я всегда по нему ходил. Несколько раз я ловил себя на том, что не помню, как прошёл предыдущий квартал. Сознание словно проваливалось куда-то в сторону, а возвращаясь обратно, обнаруживало меня уже возле очередного перекрёстка. Пару раз мне даже пришлось остановиться на светофоре чуть дольше остальных, потому что я слишком поздно замечал зелёный сигнал. Мне всё чаще казалось, будто окружающий мир движется немного быстрее меня. Люди уверенно шли по своим делам, разговаривали по телефонам, смеялись, спорили, несли пакеты с продуктами, а я ощущал себя человеком, который по какой-то причине оказался отделён от них тонким, но совершенно непреодолимым стеклом. Я видел их, слышал обрывки разговоров, уступал дорогу прохожим, но никак не мог избавиться от ощущения, что больше не принадлежу этому привычному утреннему потоку. Наверное, именно тогда я впервые поймал себя на мысли, что мне совсем не хочется возвращаться домой вечером. Эта мысль появилась внезапно. Она просто возникла где-то на краю сознания и осталась там, неприятно царапая изнутри. Я не хотел думать, почему именно. Поэтому ускорил шаг. Кухня ресторанчика встретила меня привычным шумом ещё до того, как я успел переодеться. За дверью уже гремели воки, кто-то спорил из-за поставки овощей, один из поваров недовольно ругался, обнаружив, что закончился соевый соус, а из глубины кухни доносился голос мистера Чао, который, судя по всему, уже с самого утра был недоволен абсолютно всеми. Обычно этот шум действовал на меня почти успокаивающе. Сегодня он только сильнее подчёркивал, насколько плохо я себя чувствовал. Работа всегда спасала меня именно потому, что не оставляла времени думать. Здесь каждая минута была чем-то занята: нужно было разобрать продукты, подготовить овощи, проверить заготовки, помочь старшим поварам, следить за тем, чтобы ничего не закончилось в самый неподходящий момент. Стоило отвлечься хоть ненадолго — и ты уже начинал мешать всем вокруг. Наверное, именно поэтому собственные ошибки стали заметны почти сразу. Я слишком долго простоял перед холодильной камерой, пытаясь вспомнить, зачем вообще открыл её. Потом вернулся к рабочему столу без того, за чем ходил, и понял это только тогда, когда один из поваров раздражённо окликнул меня через всю кухню. Позже едва не пересолил большую кастрюлю бульона, машинально потянувшись за солью во второй раз, а ещё через полчаса обнаружил, что уже несколько минут держу в руках нож, не сделав ни одного движения. — Чимин, ты сегодня спишь стоя? — усмехнулся один из помощников, проходя мимо. Я попытался отшутиться, но улыбка получилась настолько натянутой, что он лишь удивлённо посмотрел на меня и ничего больше не сказал. Это оказалось хуже любой шутки. Значит, изменения начали замечать не только я. И не только мистер Чао, который появился рядом спустя каких-то десять минут, окинул взглядом рабочий стол, потом меня самого и недовольно цокнул языком. — Пак Чимин, ты решил сегодня приготовить новый рецепт? Я непонимающе посмотрел на него. Он молча ткнул пальцем в миску с нарезанным зелёным луком. Кусочки были разной толщины. Настолько разной, что я сам не понимал, как мог этого не заметить. — Если хочешь испортить мне репутацию, — проворчал мистер Чао, забирая нож из моих рук, — придумай способ поинтереснее. Обычно после такой фразы он уже ушёл бы дальше, продолжая ворчать на всех подряд, но на этот раз почему-то задержался. Несколько секунд он молча смотрел на меня, нахмурившись так, словно пытался вспомнить что-то важное, после чего неожиданно спросил совсем другим тоном: — Ты сегодня завтракал? Вопрос застал меня врасплох. — Да. Ложь прозвучала слишком быстро. Мистер Чао даже не стал её оспаривать. Он лишь коротко хмыкнул, развернулся и ушёл в сторону кухни, оставив меня с неприятным ощущением, что разговор на этом не закончился. Оставшуюся часть смены я старался работать ещё внимательнее, словно одной только сосредоточенностью можно было исправить всё, что успел натворить за утро. После замечания мистера Чао я проверял каждое своё действие по два раза, прежде чем перейти к следующему, и от этого становилось только хуже. Руки, которые раньше двигались быстро и уверенно, теперь словно потеряли привычную память. Мне приходилось сознательно следить за тем, как держу нож, сколько соли добавляю в бульон, на какую полку убираю продукты. Это было похоже на попытку заново научиться ходить, думая о каждом шаге отдельно. Чем сильнее я контролировал себя, тем чаще ошибался. Несколько раз я ловил на себе взгляды остальных поваров. Никто не говорил ничего обидного, никто не отпускал колких замечаний, но за годы совместной работы мы слишком хорошо изучили привычки друг друга. Когда человек, который никогда ничего не забывал, трижды подряд спрашивает, где лежит имбирь, хотя сам утром доставал его из холодильника, это невозможно не заметить. — Ты точно в порядке? — негромко спросил Ли, когда мы на несколько минут остались вдвоём возле мойки. Я машинально кивнул. — Просто не выспался. Он пожал плечами, принимая этот ответ без лишних расспросов, однако выражение лица у него осталось сомневающимся. Наверное, на моём месте я бы тоже не поверил. Ближе к обеду запахи на кухне стали почти невыносимыми. Это было особенно странно, потому что я любил их всегда. Мне нравилось, как обжаренный чеснок смешивался с ароматом кунжутного масла, как имбирь перебивал тяжёлый запах мяса, как от кастрюль с бульоном поднимался густой пар, пропитанный специями. За несколько лет все эти запахи стали чем-то вроде фона, который перестаёшь замечать, пока он однажды не исчезнет. Сегодня они словно окружали меня со всех сторон. Каждый вдох ощущался слишком отчётливо. Каждый аромат казался слишком насыщенным. Когда кто-то открыл крышку большой кастрюли с тушёной говядиной, желудок болезненно свело. Мне пришлось незаметно отвернуться, сделав вид, будто я ищу что-то на соседнем стеллаже, и несколько секунд дышать через рот, пока приступ тошноты не начал понемногу отпускать. Я искренне надеялся, что этого никто не заметил. — Перерыв. Голос мистера Чао раздался неожиданно близко. Я обернулся. Он уже снимал фартук, на ходу отдавая какие-то распоряжения старшему повару, и, поймав мой взгляд, коротко махнул рукой куда-то в сторону небольшой комнатки, где сотрудники обычно ели во время смены. — Иди. — Я потом. — Сейчас. Спорить не хотелось. Да и сил на это, если честно, не осталось. Я молча вымыл руки и прошёл в маленькую комнату отдыха, где стоял старый деревянный стол, холодильник, электрический чайник и несколько совершенно разных стульев, которые, казалось, собирали по всему ресторану каждый раз, когда ломался очередной. Кроме меня там никого не оказалось. Я уже собирался воспользоваться этим и просто пересидеть положенные двадцать минут с кружкой воды, когда дверь открылась снова. Мистер Чао вошёл внутрь, держа в руках глубокую керамическую миску, над которой лениво поднимался пар. Он не сказал ни слова, просто поставил её передо мной. От супа пахло курицей, имбирём и зелёным луком. Поверхность бульона поблёскивала тонкими золотистыми каплями масла, а где-то под ними виднелись кусочки мяса, лапша и свежая кинза. Это был тот самый суп, который мистер Чао время от времени готовил для сотрудников сам, ворча при этом, что никто из нас всё равно не способен оценить нормальную домашнюю еду. Обычно подобные моменты сопровождались десятком язвительных комментариев: «Если уж кормить вас, то хотя бы не зря»; «Не подавитесь, другого не будет»; «Ли, если опять соль досыплешь — выгоню». Сегодня ничего этого не последовало. Он просто подвинул миску чуть ближе ко мне и сел напротив. Я неловко улыбнулся. — Спасибо. Мистер Чао только кивнул. Я взял ложку, зачерпнул немного бульона и поднёс ко рту. Рука остановилась в нескольких сантиметрах от губ. Пар коснулся лица, принося с собой запах горячего мяса и специй. Желудок снова болезненно сжался. Я заставил себя сделать маленький глоток. Бульон оказался именно таким, каким я его помнил: насыщенным, чуть пряным, с лёгкой сладостью, которую мистер Чао всегда получал благодаря долгой варке овощей. Ещё неделю назад я бы с удовольствием попросил добавки. Теперь же каждый следующий глоток давался с таким трудом, словно я пытался проглотить не суп, а что-то совершенно несъедобное. Я медленно опустил ложку обратно в миску. — Не лезет? — спокойно спросил мистер Чао. Я хотел привычно ответить, что просто не голоден, но слова почему-то застряли в горле. Потому что это было неправдой. Есть хотелось. Очень. Организм требовал еды ещё с самого утра. Не получалось именно есть. — Не знаю, — тихо признался я, не поднимая глаз. — Как будто… не могу. Несколько секунд в комнате было слышно только негромкое гудение холодильника. Я уже приготовился к очередному ворчанию, к шутке или нравоучению, но вместо этого мистер Чао неожиданно заговорил совсем другим голосом — негромким, почти усталым. — Когда мне было двадцать семь, я две недели почти ничего не ел. Я удивлённо поднял голову. За всё время работы он ещё ни разу не рассказывал о себе. Вообще. Максимум мог вскользь упомянуть, что «в наше время повара были покрепче», но никогда не говорил о собственной жизни. Он заметил моё удивление и едва заметно усмехнулся. — Не смотри так. Я тоже когда-то был молодым. Я невольно фыркнул. Совсем тихо. Но этого хватило, чтобы уголки его губ дрогнули. — Тогда мне казалось, что если перестану думать, то всё само пройдёт, — продолжил он, задумчиво глядя куда-то в сторону окна. — В итоге получил больной желудок и нагоняй от собственного учителя. Очень неприятный человек был. Он замолчал, словно вспоминая что-то своё, а потом снова посмотрел на меня. — Не спрашиваю, что у тебя случилось. Если не хочешь — не говори, но не делай вид, будто ничего нет. Тело долго обманывать не получается. Я опустил взгляд на почти полную миску. Почему-то именно в этот момент мне стало тяжелее, чем за весь сегодняшний день. Не из-за слов, из-за того, что он ничего не требовал. Не допрашивал. Не пытался вытянуть правду. Просто… видел. И этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то болезненно сжалось. Я так и не смог доесть суп. Но прежде чем выйти обратно на кухню, всё-таки сделал ещё несколько маленьких глотков. Не потому, что вдруг появился аппетит. А потому, что почему-то очень не хотелось расстраивать мистера Чао. Когда смена наконец закончилась, я поймал себя на том, что совершенно не хочу идти домой. Эта мысль сопровождала меня ещё с утра, но только теперь стала по-настоящему ощутимой. Обычно после работы я считал минуты до возвращения. Хотелось принять горячий душ, переодеться в домашнюю одежду, открыть окно, чтобы впустить в комнату вечерний воздух, и хотя бы несколько часов провести в тишине, не слушая грохот посуды и бесконечные выкрики с кухни. Сегодня квартира перестала ассоциироваться с отдыхом. Она словно незаметно превратилась в место, куда приходилось возвращаться исключительно потому, что другого выбора не существовало. Я нарочно не спешил. Вышел из ресторанчика позже остальных, несколько минут простоял возле входа, бесцельно наблюдая за тем, как по вечерней улице медленно ползут машины, а потом свернул совсем не в ту сторону, куда ходил обычно. Ноги сами привели меня в небольшой круглосуточный магазин. Я долго бродил между стеллажами, рассматривая товары так внимательно, будто действительно собирался что-то купить. Взял бутылку воды. Потом поставил её обратно. Несколько минут простоял возле холодильников с напитками. В итоге всё равно вышел с пустыми руками, даже не запомнив, сколько времени провёл внутри. Мне просто хотелось отсрочить момент возвращения. Наверное, это было глупо. Рано или поздно домой всё равно пришлось бы идти. Когда я наконец поднялся на свой этаж, сердце почему-то начало биться быстрее. Я машинально перевёл взгляд на дверь квартиры. Ничего. Обычная металлическая дверь. Такая же, какой была всегда. Несколько секунд я просто стоял перед ней, сжимая в ладони ключи. Со стороны это наверняка выглядело бы смешно. В конце концов, я собирался войти в собственный дом, а не шагнуть в неизвестность. «Возьми себя в руки.» Я открыл дверь. В квартире было темно. Несколько мгновений я неподвижно стоял в прихожей, вслушиваясь в тишину. Потом где-то в глубине квартиры негромко щёлкнул выключатель. — Чимин? Голос Хосока прозвучал совершенно спокойно. Настолько спокойно, что я невольно вздрогнул. — Ты уже вернулся? Он вышел из кухни, на ходу вытирая руки кухонным полотенцем, и остановился в нескольких шагах от меня. На нём были обычные домашние спортивные штаны и старая серая футболка, волосы ещё оставались немного влажными после душа, а в воздухе отчётливо чувствовался запах шампуня и чего-то жареного. Всё выглядело настолько… нормально, что на какое-то мгновение я растерялся. — Ты чего стоишь? — с лёгкой улыбкой спросил он. — Заходи. Я молча закрыл дверь. — Долгая смена? — Да. — Похоже на то. Он окинул меня коротким взглядом и слегка нахмурился. — Выглядишь уставшим. Я только неопределённо пожал плечами. Почему-то именно эта простая фраза заставила меня напрячься сильнее, чем если бы он начал задавать вопросы. Хосок больше ничего не сказал. Развернулся и снова ушёл на кухню. Через несколько секунд оттуда донёсся знакомый звон посуды. Я медленно снял обувь, поставил сумку на пол и всё ещё не мог избавиться от ощущения, будто что-то здесь не так. Именно ощущение. Просто какое-то смутное внутреннее сопротивление. Я осторожно прошёл по коридору. Квартира выглядела точно так же, как и вчера. На спинке дивана лежал брошенный плед, возле окна стояло комнатное растение, которое Хосок зачем-то поливал почти каждый день, хотя оно давно выглядело безнадёжно засохшим. На журнальном столике лежал открытый журнал, а рядом стояла кружка с недопитым чаем. Ничего. Совершенно ничего необычного. — Я ужин приготовил. — Я поднял голову. Хосок выглянул из кухни. — Будешь? Этот вопрос застал меня врасплох. Настолько, что я несколько секунд просто смотрел на него, не понимая, что ответить. Он ведь и раньше иногда готовил. Иногда спрашивал, ел ли я. Иногда оставлял еду, если возвращался домой раньше. В этом действительно не было ничего странного. И всё же где-то глубоко внутри мгновенно поднялась тревога. Я вспомнил миску супа, которую днём поставил передо мной мистер Чао. Тогда я тоже не смог есть. — Нет, спасибо. — Совсем? — Не хочется. Хосок прислонился плечом к дверному косяку и несколько секунд внимательно смотрел на меня. Я почти физически ощущал этот взгляд. Потом он неожиданно улыбнулся. Совсем легко. — Тогда хотя бы чай выпей. У тебя вид такой, будто ты сейчас прямо стоя уснёшь. И снова… Ничего. Никакой странной интонации, скрытого подтекста. Обычная забота человека, с которым я прожил под одной крышей уже несколько месяцев. Я должен был почувствовать облегчение, но вместо этого мне стало ещё хуже. Потому что чем дольше я смотрел на него, тем меньше понимал, что именно видел той ночью. Передо мной стоял совершенно обычный Хосок. Спокойный. Улыбающийся. Уставший после работы. Это чертовски пугало. Я всё чаще ловил себя на мысли, что начинаю сомневаться не в нём. В себе. Может быть, я действительно ошибся. Может быть, неправильно понял увиденное. Может быть, память уже успела исказить детали. Или… Я просто схожу с ума. Эта мысль не давала покоя. Она просто появилась и осталась где-то внутри, словно давно ждала подходящего момента. Наверное, именно тогда я впервые испугался не Хосока, а самого себя.