Считалка

Дом Кэрроу

      — Это плохая идея.       Амикус смотрел недоверчиво на сваренное ими зелье. Больше полугода работы и вот первый результат. Все бы ничего, но осталось найти подопытного для пробы.       — Почему? — Луна обиженно сложила руки на груди. — Я уверена в своих расчетах. Все получится.       — А если нет?! Может, после того как ты его выпьешь, ты... — мужчина осекся.       — Что?! Стану ещё более чокнутой?       Амикус тяжело вздохнул и провел ладонью по лицу, пытаясь подобрать слова, которые не звучали бы как приговор.       — Я хотел сказать «превратишься в кучку пепла», Луна. А я, знаешь ли, не хочу тебя потерять да еще и так глупо. К тому же ты у меня и так особенная и видишь своих мозгошмыгов и без зелья.       Луна отвернулась, хотя он видел, как она попыталась сдержать улыбку.       — Ты прав.       — Я всегда прав, когда дело касается твоего выживания, — Амикус позволил себе едва заметную выдох-улыбку, чувствуя, как спадает дикое напряжение последних минут.       Он подошел ближе к котелку, взял длинную черпальную ложку и аккуратно накрыл зелье тяжелой крышкой, отсекая маслянистое ультрамариновое свечение.       — Ну и что нам делать с этой «прелестью»? — Луна наклонила голову набок, уставившись на закрытый котел. Обида исчезла, уступив место привычному исследовательскому азарту. — Если я не пью, а тебя я заставить не могу — хотя это было бы поэтично, — нам все еще нужен кто-то с довольно крепким желудком. Или... нам нужно пересчитать пропорции корня соппофоры.       — Мы ничего не будем пересчитывать сегодня, — твердо отрезал Амикус, аккуратно убирая ее ладонь от пергаментов с формулами. — Сегодня ты идешь спать. А зелье постоит под закрывающими чарами.       Луна чуть хмыкнула, но спорить не стала. Она перевела взгляд на окно, за которым уже теплился ранний рассвет, и тихо прошептала:       — Знаешь, мозгошмыги сейчас как раз шепчут, что осадок выпал из-за фазы луны, а не из-за формулы.       — Передай своим мозгошмыгам, что они отвратительные зельевары, — фыркнул Амикус, гася свечи щелчком пальцев. — Идем уже. Завтра подумаем, где найти подопытного. — Он нежно приобнял девушку за плечи и, притянув к себе, поцеловал в лоб. Подумать только... Семь месяцев работы рядом с этой Чудачкой, и она стала одной из самых важных женщин в его жизни. Кто бы мог такое предугадать? Все складывалось как нельзя лучше. Луна была с ним. Тёмный Лорд одобрил этот союз, более того, он даже помог достать часть недостающих ингредиентов! И был очень заинтересован их исследованиями. И если они добьются успеха... Род Кэрроу снова будет на коне! Амикус и мечтать о таком не мог. Единственная вещь, которая его огорчала, это была ссора с сестрой. Алекто так его и не простила. Сколько бы раз он к ней ни подходил, она демонстративно отворачивалась или разговаривала с ним «на отвали». Это разрывало его сердце на части. А то, что вокруг сестры стал виться Долохов, бесило его до чёртиков! Этот упырь никогда не упускал шанса подначить Амикуса или подставить, как она теперь может общаться с ним?!       Луна словно услышала его мысли. Она нежно коснулась его лица.       — Может испробуем зелье на Антонине? — пошутила она. — Он выглядит как человек с очень крепким желудком.       Амикус жестко ухмыльнулся, хотя в глубине души ощутил укол досады.        — Поверь, Луна, идея напоить Долохова неизвестной дрянью чертовски заманчива. Но если с ним что-то случится, Алекто сожрет меня без соли. Она и так.... А, не важно, — отмахнулся мужчина, хотя для него это было чертовски важно.       Луна тяжело вздохнула, но не стала ничего говорить. Тема взаимоотношений Амикуса и Алекто была под негласным запретом. Луна, разумеется, слышала все грязные слухи, что ходили вокруг них, и, наблюдая за отношениями брата и сестры со стороны, могла с уверенностью сказать, что все, что шептали за их спинами, правда. Это её очень смущало первое время, но когда их отношения с Амикусом стали налаживаться, он отдалился от сестры, как от женщины. Что и привело их к ссоре. Хоть Луна и считала отношения брата и сестры губительными для обоих, она видела, как Амикусу плохо без Алекто. А Алекто было плохо без Амикуса. Это было видно невооружённым взглядом. Женщина часто смотрела на брата, когда тот не видел. В этих взглядах Алекто не было обычной злобы; там плескалась дикая, раненая гордыня, ревность и глухое отчаяние женщины, у которой отобрали единственный привычный ориентир. А видеть этих обоих несчастными было выше её сил.       Амикус довёл девушку до его комнаты, вернее ИХ комнаты. После Рождественского Бала и признания Луны они решили жить полноценно вместе. Теперь мрачная комната мужчины была подзавязку забита её странными рисунками, пучками сушеных трав и самодельными ловцами снов. Но Амикусу это нравилось. Ему нравилось всё, что было связанно с его малышкой.       — Ложись, — тихо сказал он, задерживая её прохладную ладонь в своей и на секунду прижимаясь к ней губами. Взгляд его темных глаз затуманился тенью тяжёлых, изнуряющих мыслей, которые он так старался от неё скрыть. — Завтра будет длинный день. Нам нужно всё перепроверить, прежде чем отчитываться перед Лордом.       — Он не так уж и плох, Амикус, — мягко прошептала Луна, касаясь подушечками пальцев его сжатой, напряженной челюсти. — Твой мир. В нем просто слишком много узлов, которые все боятся распутать.       — Некоторые узлы проще разрубить, Луна, — отрешенно отозвался он. Но все же не удержался: притянул её ближе и уткнулся носом в её светлые волосы, впитывая успокаивающее тепло, исходившее от этой странной, невероятной девочки. — Спи, моя радость.       Луна лишь тихо хмыкнула и, скинув туфли, забралась под тяжелый бархатный полог их общей кровати. Амикус лёг рядом, и через несколько минут дыхание его стало ровным и глубоким. А вот Луне не спалось. Она взглянула на мирно спящего мужчину. Что бы он ни говорил, но без сестры он не будет с ней счастлив. Никогда. А значит, этих двоих надо помирить.       Она решила задержаться после маггловеденья. Пуффендуйцы и Нечистые вышли из класса, а Луна делала вид, что долго собирает в сумки учебники.       Алекто молча наводила порядок на преподавательском столе, с особым, почти садистским наслаждением убирая пергаменты с контрольными работами. Каждое ее движение было резким, порывистым. Она прекрасно видела, что Лавгуд не уходит, и это раздражало ее до скрежета зубов. Наконец, когда последний ученик скрылся за тяжелой дубовой дверью кабинета Маггловедения, Алекто выпрямилась. Напряженная, как натянутая тетива, она скрестила руки на груди и вперила в Луну ледяной, полный презрения взгляд.       — Забыла, где выход, Лавгуд? — сухо и чеканя каждое слово спросила Кэрроу. — Или мозгошмыги перекрыли тебе дорогу?       — Нет, профессор Кэрроу, я хотела с вами поговорить, — как можно вежливее сказала Луна.       — Проваливай! Не собираюсь я с тобой разговаривать! Ты думаешь, если Амикус таскается с тобой как с хрустальной вазой и улыбается твоим бредням, ты стала хозяйкой положения и можешь со мной разговаривать?! Ты— ничто! Обычная игрушка, которую мой брат выбросит, как только зелье будет сварено, и он добьется хоть какого-то успеха!       — Мы обе знаем, что это не так, — тихо, но удивительно твердо произнесла Луна, — Амикус любит меня.       Алекто громко фыркнула.       — А еще он очень сильно любит вас и скучает по вам, Алекто.       — Заткнись! — рявкнула Алекто, и её голос эхом отозвался от высоких сводов кабинета Маггловедения. Она резко подалась вперед, опираясь ладонями о полированное дерево стола, а ее глаза вспыхнули безумным, опасным огнем. — Заткни свой паршивый рот, Лавгуд! Не смей произносить его имя своей грязной пастью!       Луна даже не вздрогнула. Она лишь чуть склонила голову набок, с неизменным спокойствием вглядываясь в искаженное яростью лицо женщины.       — Вы можете кричать, если вам так проще, — мягко, едва ли не шепотом ответила Луна. — Но мозгошмыгов этим не прогнать. Они так и роятся вокруг вас, Алекто... потому что вы отчаянно пытаетесь сжечь все мосты, лишь бы не признавать, как вам больно.       — Больно?! Мне?! — Алекто выхватила палочку из рукава мантии и направила ее прямо в грудь девушке. Наконечник дрожал, на нем вспыхивали опасные искры. — Да я растопчу тебя! Я уничтожу тебя и всё, что ты притащила в наш дом! Ты думаешь, ты спасла его? Ты думаешь, ты сделала его счастливым?! Он предал меня! Предал наш род, нашу связь ради... ради тебя!       — Поверьте, он сожалеет каждый день, что выбрал тогда в качестве наказания вас... Он сказал, что побоялся, что я просто не выдержу пыток и умру, а вы... Закалённая. Перед ним стоял ужасный выбор...       — Это он тебя послал ко мне? — перебила женщина, всё же опуская палочку. — Скажи ему, что если у него нет яиц, чтобы подойти ко мне самому...       — Нет, я сама решила к вам подойти. Потому что мне надоело смотреть, как вы мучаетесь оба. Вы с Амикусом — единое целое, Алекто. И он ломается без вас так же, как вы ломаетесь без него.       В глазах Алекто на миг промелькнула дикая, раненая тоска — та самая, которую она так тщательно скрывала за ядом и презрением.       — Уходи, — прошипела Кэрроу, и её голос на этот раз прервался, став сиплым и ломким. — Проваливай к нему. И не смей... никогда не смей лезть в мои дела. Иначе убью!       — Я просто хотела сказать, что вечером мы тестируем зелье, над которым работали все это время,— Луна поправила ремень сумки и мягко, почти невесомо улыбнулась сестре своего любимого. — Если у нас все получится... Мы докажем, что ваша мама была удивительной женщиной и видела невидимых существ. Мы докажем с Амикусом, что они правда есть! И...Амикусу нужно знать, что вы рядом. И мне тоже. Ведь семейные узлы не обязательно разрубать — их можно развязать, чтобы дыхание стало свободным.       Не дожидаясь ответа, Луна развернулась и бесшумно вышла из кабинета, оставив Алекто стоять у преподавательского стола с опущенной палочкой в звенящей, оглушающей тишине.       Вечер опустился на Хогвартс тяжелым, сырым туманом. В подземной лаборатории поместья Кэрроу, куда Амикус и Луна перенесли свои исследования на время каникул и вылазок из замка, царила напряженная тишина.       Маслянистое ультрамариновое свечение из-под закрытой крышки котла пробивалось сквозь тонкие щели, отбрасывая призрачные блики на каменные стены.       Амикус нервно мерил шагами помещение, проверяя расчеты.       — Вроде все верно... Должно получиться... В крайнем случае, зелье должно вызывать только неконтролируемую рвоту... Наверное... — Амикус снова стал листать бумажки, сверяя данные с рисками.       — Мы уже все проверяли сто раз, Ами, — ласково сказала Луна, осторожно забирая бумажки с рук своего мужчины. — Все будет хорошо. Мы справимся.       Едва она закончила фразу, как тяжелая дубовая дверь лаборатории с тихим скрежетом отворилась. На пороге стояла Алекто.       Амикус замер, забыв, как дышать. Пергамент с формулами выскользнул из его пальцев и тихо упал на прохладный пол.       — Алекто… — едва слышно выдохнул он.       — Заткнись, Амикус, — глухо сказала она, медленно делая шаг внутрь помещения и закрывая за собой дверь. — Ни слова. Если ты скажешь хоть одно чертово слово, я развернусь и уйду.       Она подошла ближе к котлу, игнорируя возникшую между ними звенящую паузу, и опустила взгляд на тяжелую крышку.       — Выглядит отвратительно. И над этим вы работали столько времени? — спросила женщина.       — А по мне очень красиво, — пожала плечами Луна, любуясь красивым цветом зелья. Алекто на это лишь закатила глаза.       — Алекто, — снова осторожно позвал Амикус. Женщина перевела взгляд карих глаз на брата и вскинула бровь.       — Я ещё не забыла как меня зовут, Амикус, — огрызнулась она и,зачерпнув зелье половником, принюхалась. Пахло сушенными травами. — Я так понимаю, эту вашу бурду ещё никто не пил?       — Я как раз собирался начать тестирование... — тихо сказал Амикус.       — Как же ты собрался его начать без подопытной? Ну вот, я пришла, можно начинать. Буду вашей эксперементальной крысой. Мне же не впервой страдать из-за тебя, да, братец?       Слова Алекто отозвались тяжелой, глухой болью в груди Амикуса. Он дернулся вперед, мгновенно преодолевая расстояние между ними, и резко перехватил ее запястье — прямо над ковшом с бурлящим зельем.       — Нет, — отрезал он, и в его голосе прорезались жестокие, стальные ноты, которые обычно слышали только непослушные ученики или пленники. — Ни за что. Ты не будешь это пить.       — Выпусти меня, Амикус, — процедила Алекто сквозь зубы, но в ее глазах на секунду мелькнуло то самое, прежнее уважение перед его неожиданной силой. — Или ты решил испугаться прямо сейчас?       — Я не позволю ставить на тебе эксперименты... Никогда больше, я не переживу, если с тобой что-то случится...       — Вытри сопли, Ами! — грубо сказала сестра, вырывая руки из его хватки. — Я слышала за дверью твой бубнеж. В худшем случае меня ждет рвота, а я, как выразилась твоя... подружка, «закаленная». В крайнем случае пихай мне в глотку безоар.       Между братом и сестрой повисло тягостное молчание. Они смотрели друг другу в глаза споря между собой одним взглядом.       — Если наша мать действительно видела этих чертовых существ... я хочу знать первее всех, — тихо сказала Алекто.       Не давая ему времени возразить, Алекто зачерпнула снова зелье и сделала глоток.       — И сколько нужно выпить этой дряни? — спросила скривившись женщина.       — По нашим расчетам целый половник, — ответила Луна.       — Хоть бы повкуснее его сделали, зельевары хреновы... — пробурчала женщина и осушила содержимое полковника. В лаборатории воцарилась гробовая, звенящая тишина. Амикус замер, не сводя глаз с сестры. В руках он уже держал безоар. Алекто зажмурилась, скривившись от мерзкого вкуса.       — Ну? — горло Амикуса сжало судорогой, он схватил сестру за плечи, всматриваясь в ее лицо. — Алекто! Ответь мне, что ты чувствуешь?! Жжение? Тошноту? Скажи хоть что-нибудь!       Алекто медленно открыла глаза. Ее зрачки сначала расширились, а затем она медленно, словно в трансе, повернула голову в угол лаборатории — туда, где стояли лишь пустые пыльные стеллажи.       — Алекто, не молчи! — испуганно прошептал Амикус, слегка трясся сестру.       — Ахуеть... — прошептала Алекто, продолжая смотреть на полку.       — Что такое?! Тебе больно?! — Амикус переводил панический взгляд с сестры на Луну, которая... Тоже смотрела на полку и улыбалась!       «Да какого драккла?!»        — Амикус... — Алекто наконец перевела взгляд на брата, — они там. Они действительно там летают. Похожи на маленьких серебряных пушистых пауков...       Луна запрыгала и захлопала в ладоши от восторга.       — Разноцветные нарглы. Мама всегда говорила, что они любят селиться в старых каменных углах. Я тоже их вижу!       — Супер. Я чокнулась. — фыркнула Алекто.       — Нет, ты стала такой же нормальной как и я, — улыбнувшись ответила Луна.       Алекто медленно перевела взгляд на брата. На ее губах, вопреки всему, появилась слабая, дрожащая улыбка. Амикус тяжело, со всхлипом, выдохнул, чувствуя, как дикое напряжение покидает его тело, и, не удержавшись, резко притянул сестру к себе, крепко обнимая за плечи.       Алекто замерла на долю секунды, а затем уткнулась лицом в его мантию, судорожно сжав пальцами ткань на его спине.       — У тебя получилось, Ами... — тихо прошептала сестра. — Теперь мы закроем рты всем собакам, кто посмеет ещё что-то вякнуть на нашу мать.       — Прости меня, Алекто, прости.... — шептал брат, крепче прижимая сестру к себе.       — Ты кретин и заслуживаешь круциатус в жопу.       — Знаю...       — Но я все равно тебя люблю.       — И я тебя, Алекто... Но Долохов уебок, и он мне не нравится...       — Твоя Чокнутая мне тоже, — огрызнулась женщина.       — Вот и договорились, — усмехнулся мужчина.       Луна тихонько отступила к выходу, наблюдая за ними с мягкой, светлой грустью. Нарглы над их головами наконец успокоились. Первичный узел наконец-то распутался. Теперь род Кэрроу был готов встретить любое будущее — вместе.

Рон Уизли.

Раз, два, три, четыре, пять— вышел боггарт погулять.       — Мистер Уизли! Вдруг мракоборец выбегает и «Ридикулус» запускает.       — Мистер Уизли! Как там дальше было?       — Уизли!       Рон получает удар по голове. Это выводит его из транса.       — Мистер Уизли, примите зелья, — строго сказал мужчина в костюме колдомедика.       — Зелья? — тихо прохрипел Рон. — Зачем?       — Потому что вы не в себе, мистер Уизли, а мы вас лечим. Выпейте, и вам станет легче, — устало пояснил мужчина, протягивая серую жидкость в флаконе. — Пейте сами, или я применю силу.       Применю силу. О да, врачи в больнице Святого Мунго это любили. Они уже скололи ему один зуб, когда силой вливали зелье. Повторять не хотелось. Рон послушно протянул руку и забрал пузырёк. Доктор вскинул бровь. Парень тяжело вздохнул, откупорил и выпил все содержимое. Только после этого доктор ушёл.       Рон устало упал на подушку. По телу разлилось приятное тепло. Тело словно наливалось свинцом. Каждое движение давалось с трудом. Да и зачем вообще двигаться, когда можно спокойно лежать? Колдомедики говорят, что он буйный. Разбил кому-то из персонала нос. Но он почти не помнил этого. Почему же он буйный? С чего бы ему злиться, ведь тут о нём заботятся, верно? Или нет... Почему же он буйный?       Рон закрыл глаза. Он помнил, что был очень зол. Очень. Но почему вспомнить не мог... Зелья подавляли любой мыслительный процесс. Но он должен знать, почему он так злился. Парень сконцентрировался.       Меня зовут Рон Уизли. У меня в живых остались сестра и брат.       Так, уже хорошо. Что ещё он помнит?       Глаза. Красные глаза чудовища, который у него все отнял.       Чудесно! Что ещё?       Веснушки на носу. И непослушные каштановые кудри. Звонкий смех. От него веет теплом. Чей же он? И почему так больно?       Парень отвернулся к стене и замер. Всюду была выцарапано имя.       Гермиона.       Парень вскочил с кровати. Голова загудела, сопротивляясь такому резкому подъему, виски сдавило болью. Рон обхватил голову руками, пытаясь удержать боль.       Гермиона! Гермиона Грейнджер. Его возлюбленная. Та, за кого он готов умереть. Это её веснушки и её волосы. Но почему ему больно?       Вспоминай!       Глаза. Красные глаза. И она. Рядом с ним. Почему она рядом с ним?! Он чудовище! Она должна бежать от него, спасаться! Беги, Гермиона! Но она не бежит. Почему она не бежит?!       Вспоминай!       Змей тянет к ней свои руки. Беги, Гермиона, беги! Но вместо того, чтобы бежать, она тянется к монстру. Их губы сталкиваются в поцелуе.       Боль. Боль. Боль.       Рон взвыл от боли и ярости и стал бить кулаками подушку.       Предала! Она его предала! Вот почему он был так зол! Эта дрянь решила связать себя с монстром, а не с ним! Она выбрала монстра!       Воспоминания лавиной двинулись по разуму, снося с пути весь морок зелья.       Её испуганный и виноватый взгляд. «Конечно, ты виновата, продажная сука! Джинни была все это время права... Права... Это она виновата, что он оказался тут. Он мог бы умереть как Герой, но нет... Гермиона выпросила ему жизнь. Жизнь овоща. Она специально это сделала... Специально...». За дверью послышались шаги. Рон наконец перестал молотить кулаками подушку и сел на кровать, сложив руки на колени. В Палату забежал лекарь.       — Что за шум, Уизли?!       — Простите, сэр, я упал с кровати, — спокойным голосом ответил Рон. Мужчина обвёл его подозрительным взглядом, но не найдя ничего, к чему можно было придраться, вышел из палаты, закрыв дверь заклинанием. Раз, два, три, четыре, пять... Выйду — буду убивать. Шесть, семь, восемь, девять, десять — всех врагов хочу повесить...       Рон скрестил пальцы в замок, выламывая суставы до глухого, сухого треска. Сердце больше не колотилось в панической аритмии. Оно билось ровно, тяжёлыми и редкими ударами.       Серая дрянь, которую ему заливали в глотку, больше не туманила мозг. Она стала топливом. Ледяная ярость, прожёгшая грудную клетку насквозь, полностью выжгла весь прежний страх, детские обиды и нерешительность.       «Жизнь овоща... Выпросила жизнь овоща...»       Он медленно поднёс руки к лицу и посмотрел на свои сбитые, покрытые синяками и засохшей коркой крови костяшки. Вспомнил, как Гарри, его верный друг Гарри, однажды тихо, почти с молитвой, прошептал ему перед последней вылазкой: «Рон, если всё рухнет, мы просто должны остаться людьми».       Какая глупость. Люди здесь не выживают. Люди, как Джинни, ползают на коленях перед Темным Лордом, как выдрессированные сучки, готовые унизиться, лишь бы спасти родных. Люди, как Лавгуд, ложатся под палачей и выдумывают несуществующих существ, чтобы не сойти с ума от собственного стыда. Люди, как Ханна Аббот, согласны на все условия, лишь бы их не трогали, Люди, как Перси, всегда прогнуться под более сильного человека у власти. Люди, как Гермиона, целуют змеиные губы....       Рон встал с кровати. Ноги стояли на холодном каменном полу устойчиво, как никогда в жизни. Никакой дрожи. Никакой слабости.       Он подошёл к запертой дубовой двери с крошечным окошком под железной решёткой. Прижал лоб к холодным доскам. Из коридора доносились шаркающие шаги санитаров, тихий стон кого-то из соседней палаты и мерный стук капель из неисправного крана.       Раз. Два. Три. Четыре. Пять.       Рон опустил руку в глубокий карман больничной пижамы. Пальцы нащупали острый металлический обломок — зуб от тяжёлой латунной пряжки ремня, который он умудрился отломать и спрятать ещё в первый день, когда его доставили сюда после той проклятой стычки. Всё это время они искали у него палочку. Они запечатывали его магию, накладывали на стены глушащие чары и пичкали его зельями для подавления воли.       Но они забыли одну простую вещицу.       Рон Уизли всегда умел драться как драчливый мальчишка из Норы. Как взрослый, которому больше совершенно нечего терять... Он выйдет отсюда. Обязательно. Будет делать вид, что зелья работают и ждать удобный момент, чтобы сбежать. А ждать Рон Уизли умел. Раз, два, три, четыре, пять... Выйдет Уизли погулять. Шесть, семь, восемь, девять, десять... Змей давить и шлюх повесить....       А как дальше? Беги, Грейнджер, беги же скорей, Прячься в объятьях гадких зверей. От гнева моего не спасет тебя Змей. Страшнее меня не бывает людей... Ты продала душу за мой тихий вздох, Ты думала, Рон без тебя совсем сдох? Ты выпросила жизнь, сделав овощем, да? Но память вернулась. И вместе с ней — тьма. Раз, два, три, четыре, пять… Вышел Уизли погулять. Ты думала, спасла? Нет, навлекла беду. Беги же, Грейнджер… За тобой я приду.