Часть 5

Следующие несколько недель превратились для Вани в череду контролируемого безумия. Школа стала декорацией, где он играл роль идеального ученика, «тихони» Бастрикова, который прилежно записывал лекции и ни на кого не поднимал глаз. Но настоящая жизнь начиналась после звонка. Коля Ромадов оказался талантливым кукловодом. Он не просто подавлял Ваню — он методично перестраивал его личность. Каждую встречу задания становились сложнее. Иногда Коля заставлял Ваню сидеть у его ног в полной тишине целый час, пока сам делал уроки или играл в приставку, не позволяя парню даже почесаться. Иногда это были физические уроки, после которых Ваня едва находил силы дойти до кровати. Но самым сложным испытанием стала «проверка на публике». В одну из сред, когда в школе была дискотека, Коля подозвал Ваню в раздевалке. Друзья Ромадова стояли поодаль, посмеиваясь и поглядывая на Бастрикова как на забавную зверушку. — Сегодня ты пойдешь со мной на танцы, — сказал Коля, поправляя Ване воротник. — И ты будешь стоять рядом со мной весь вечер. Ты не будешь танцевать, не будешь разговаривать с Яном. Ты будешь смотреть только на меня. И если кто-то тебя заденет или оскорбит — ты промолчишь. Ты будешь моей тенью. Ваня сглотнул. Это было публичное признание его статуса. Всем и так было понятно, что Бастриков «сдулся», но выйти вот так, как личная вещь Ромадова, было верхом унижения. — Понял, — тихо ответил Ваня. — «Понял, Хозяин», — поправил Коля, чуть сильнее сжав его плечо. — Понял, Хозяин. Весь вечер в душном актовом зале, под неоновыми огнями и грохочущим басом, Ваня стоял в полуметре за плечом Коли. К нему подходил Ян, пытался вытащить его «покурить», спрашивал, не сошел ли он с ума, но Ваня смотрел сквозь него. Он видел только затылок Ромадова и то, как тот уверенно общается с девчонками и старшеклассниками. Один из друзей Коли, решив проверить Ваню на прочность, нарочно вылил на его кроссовки лимонад. — Ой, Бастриков, извини. Ты же теперь у нас терпила, да? Даже не гавкнешь? Ваня почувствовал, как внутри вскипает старая, яростная кровь. Пальцы сжались в кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Он перевел взгляд на Колю. Ромадов медленно повернул голову и едва заметно, почти незаметно для других, покачал головой. Ваня расслабил руки. — Всё нормально, — глухо произнес он, глядя в пол. Коля усмехнулся. Ему нравилось это абсолютное разрушение чужой воли. Когда они вернулись в квартиру Ромадова после дискотеки, Коля был в приподнятом настроении. Он швырнул ключи на тумбочку и обернулся к Ване. — Ты сегодня превзошел мои ожидания, Ванечка. Ты был… идеальным инструментом. Коля подошел к нему и, вместо привычной строгости, обнял его, притягивая к себе. Ваня задрожал — такая внезапная ласка пугала его больше, чем ремень. — Но чтобы ты не забывал, кому принадлежат твои мысли и твоя гордость, — голос Коли стал жестким, — сегодня мы закрепим урок. Он вытащил из ящика стола черный кожаный ошейник с небольшим кольцом. Ваня замер, глядя на него расширенными глазами. — Надень его, — приказал Ромадов. — Сам. Ваня дрожащими руками взял кожу. Она была прохладной и пахла новой вещью. Он обернул её вокруг шеи, застегивая пряжку сзади. Ошейник плотно обхватил горло, напоминая о каждом вдохе. — Теперь подойди, — Коля сел на диван и похлопал по полу между своих ног. Ваня опустился на колени, глядя на Хозяина снизу вверх. Теперь он был не просто учеником, не просто наказанным подростком. Он был официально клеймен. — С этого момента, когда мы здесь, ты носишь только это, — Коля продел палец в кольцо на ошейнике и слегка потянул Ваню на себя, заставляя того приподняться. — Ты мой пес, Ваня. Мой верный, злой пес, которого я научил молчать. Ваня закрыл глаза, чувствуя, как по щеке катится слеза — не от горя, а от того, что его личная война наконец-то закончилась полным и окончательным поражением, которое принесло ему долгожданный покой. Он уткнулся лбом в колени Коли, слыша, как тот довольно смеется, поглаживая его по кожаному ремню на шее. Жизнь Вани теперь четко делилась на две реальности. В первой — школьной — он был «тенью Бастрикова». Учителя нарадоваться не могли на его тишину, а одноклассники постепенно перестали его задирать, потому что трогать Ваню стало просто неинтересно. Он не реагировал. Он был как пустой сосуд. Но во второй реальности, за закрытой дверью квартиры Ромадова, Ваня оживал. Только здесь он чувствовал себя по-настоящему нужным. Ошейник, который он надевал сразу после входа, стал для него символом освобождения от ответственности за собственную жизнь. — Ванечка, ко мне, — небрежно бросил Коля, развалившись на диване с учебником обществознания. Ваня, который в этот момент натирал до блеска ботинки Коли в прихожей, мгновенно отложил щетку и на коленях переполз в комнату. Он замер у ног Ромадова, преданно заглядывая ему в глаза. Кожаный ремешок на шее приятно стягивал горло при каждом глотке. — Знаешь, я сегодня слышал, как Ян в раздевалке жаловался, что ты его игнорируешь, — Коля лениво перелистнул страницу. — Сказал, что ты стал «каким-то неживым». Тебе не жалко своего единственного друга, м? Ваня опустил голову, коснувшись подбородком кольца на ошейнике. — Мне жалко только разочаровать вас, Хозяин. Ян… он часть прошлого. Коля усмехнулся и, не глядя, опустил ладонь на затылок Вани, грубо взъерошив волосы. — Правильный ответ. Но мне не нравится, когда про мою собственность говорят в таком тоне. Завтра ты подойдешь к Яну и скажешь ему прямо: чтобы он больше не смел к тебе лезть. Сделай это так, чтобы он раз и навсегда понял — ты больше не его дружок для игр в приставку. Ваня почувствовал укол боли в груди. Ян был единственным, кто любил его просто так. Но приказ Хозяина был законом. — Я сделаю, — глухо ответил он. — Повтори, как положено, — голос Коли стал строже, пальцы сильнее сжали волосы. — Я сделаю, Хозяин. Я всё исправлю. На следующий день на большой перемене Ваня нашел Яна у окна. Тот обрадовался, увидев друга, и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но Ваня опередил его. Его взгляд был стеклянным, абсолютно лишенным тех искр, которые раньше горели в глазах Бастрикова. — Ян, послушай сюда, — голос Вани был ровным и мертвым. — Хватит бегать за мной. Мне неприятно твое внимание. Ты меня раздражаешь. Найди себе кого-нибудь другого для общения. Мы больше не друзья. Ян застыл, его лицо побледнело, а губы задрожали. — Вань… это он тебя заставил? Ромадов? Что он с тобой сделал, ты же сам не свой! — Отвали, Ян, — Ваня развернулся и ушел, чувствуя, как внутри всё разрывается от крика. За углом стоял Коля. Он всё слышал. Когда Ваня прошел мимо, Ромадов едва заметно одобрительно кивнул. Вечером того же дня Коля был особенно изобретателен. Он решил, что Ваня заслужил «особую метку». Он достал из стола обычную зажигалку и небольшую металлическую скрепку, которую долго грел в пламени. — Ты сегодня отрезал последнюю нить, Ваня, — сказал Коля, заставляя парня лечь на живот на ковре. — Теперь ты принадлежишь только мне. Никаких друзей, никакой семьи. Только я. И я хочу, чтобы ты помнил об этом каждую секунду. Ваня чувствовал, как кожа на плече немеет от страха. Когда раскаленный металл коснулся его лопатки, он взвыл, впиваясь зубами в собственное предплечье, чтобы не закричать на весь дом. Запах паленой кожи заполнил комнату. Когда боль немного утихла, Коля бережно обработал крошечный ожог в форме буквы «К» мазью. — Теперь ты меченый, — прошептал Коля, целуя его в висок. — Мой маленький, верный Бастриков. Ваня лежал на полу, измотанный болью и моральным истощением. Он чувствовал эту метку на плече — она горела, напоминая о том, что его воля стерта в порошок. Но в этом рабстве он нашел свою странную, болезненную гармонию. Он был псом своего Хозяина, и больше ничего в этом мире не имело значения. — Я люблю вас, Хозяин, — прохрипел он, впервые произнося эти слова вслух. Коля лишь усмехнулся, затягивая ошейник на одну дырочку туже. — Я знаю, Ваня. По-другому и быть не могло. Слова Вани «Я люблю вас» повисли в комнате, как густой туман. Это было окончательное признание поражения, последний бастион, который рухнул под натиском Коли. Ромадов не ответил тем же — в его мире не было места для равной любви, только для обладания. — Любовь — это ответственность, Ваня, — холодно произнес Коля, глядя на то, как парень дрожит у его ног. — Раз ты любишь, значит, ты готов отдать мне всё. Не только свое время и тело, но и свою волю. Полностью. Он встал и прошелся по комнате, его шаги гулко отдавались в тишине. Ваня следил за ним взглядом, как подсолнух за солнцем, не смея пошевелиться без команды. — Скоро каникулы, — внезапно сказал Ромадов. — Мои родители уезжают на две недели в санаторий. Квартира будет полностью в моем распоряжении. И ты, Ванечка, проведешь эти две недели здесь. Со мной. Сердце Вани пропустило удар. Две недели. Без школы, без Яна, без внешнего мира. Только он и Коля. Только ошейник и вечное подчинение. — Но… как я скажу маме? — робко спросил он. Коля резко обернулся, его глаза опасно блеснули. Он подошел к Ване и, схватив его за ошейник, притянул к себе так близко, что их носы соприкоснулись. — Ты соврешь, — прошипел Ромадов. — Скажешь, что уезжаешь в спортивный лагерь, на сборы, куда угодно. Мне плевать, какую сказку ты придумаешь. Ты должен быть здесь. Ты хочешь этого? — Да… Хозяин. Больше всего на свете, — выдохнул Ваня, задыхаясь от близости Коли. — Вот и отлично. Две недели каникул превратились для Бастрикова в сплошной сюрреалистичный сон. Коля запер дверь изнутри, отобрав у Вани телефон в первый же день. В этой изоляции границы реальности окончательно размылись. Коля тренировал его, как породистое животное. Ваня ел только тогда, когда разрешал Коля, спал на коврике у его кровати и выполнял самые абсурдные приказы. Он чистил квартиру до стерильного блеска, читал вслух книги, пока Ромадов отдыхал, и принимал наказания за малейшую провинность — даже за слишком громкий вздох. Но самым жестким было психологическое давление. Коля часами мог рассказывать Ване, какой тот никчемный, как никто, кроме него, Ромадова, не сможет вытерпеть такой тяжелый характер. Он убеждал Ваню, что без него тот просто пропадет, вернется в грязь подворотен и сдохнет в первой же драке. — Ты — никто без этого ошейника, — шептал Коля по ночам, когда позволял Ване лежать на краю своей кровати. — Ты — просто пустая оболочка. Я вдохнул в тебя смысл. Ты чувствуешь это? — Да, — шептал Ваня в ответ, прижимаясь к руке Хозяина. — Я чувствую. Спасибо, что не бросаете меня. К концу второй недели Ваня перестал узнавать себя в зеркале. Лицо осунулось, взгляд стал покорным и тусклым, но в глубине души он чувствовал себя абсолютно защищенным. Весь мир с его проблемами, конфликтами и одиночеством остался там, за бронированной дверью. Здесь был только Его Бог и Его Правила. В последний день каникул Коля сидел на диване, наблюдая, как Ваня собирает свои вещи, чтобы вернуться домой к матери. Ромадов подозвал его к себе. — Ты хорошо себя вел, — сказал он, снимая с Вани ошейник. На шее осталась отчетливая красная полоса. — Но помни: завтра ты снова наденешь маску Бастрикова. Но под рубашкой у тебя — моя метка. На горле — мой след. Ты никогда не будешь прежним. Ваня коснулся своей шеи, которая теперь казалась пустой и беззащитной без кожи. — Я буду ждать следующей встречи, — тихо сказал он, преданно глядя на Ромадова. — Я знаю, — Коля лениво улыбнулся. — А теперь иди. И не забудь: я узнаю о каждом твоем шаге. Ваня вышел в подъезд, и яркий дневной свет ослепил его. Мир казался чужим и слишком громким. Он шел по улице, пряча шею в воротник куртки, и чувствовал себя шпионом в тылу врага. Его настоящая жизнь, его истинное «Я» теперь хранилось в сейфе за дверью квартиры Ромадова. Он был сломлен, он был подчинен, но он был счастлив в своем рабстве.