Часть 1

      Слепой Поттер. Это правдорукий, ломающий кости. Магия, следующая за звуком ветра. Карающая в руках, несущая справедливость. Зря ты пробудил духа, несущего смерть.

***

    — Слепой, ты никак не угомонишься? — рассмеялся высокий мужчина довольно приятной наружности, но в голосе его звенела сталь, а в смехе пряталась давняя, выжженная ненависть.      Он медленно отошёл от пьедестала — ступни скользнули по мраморному полу почти беззвучно, лишь едва слышный шорох пыли выдал движение. Мужчина начал отступать назад, прячась за спины каменных статуй, расставленных вдоль стен. Тени скользили по его лицу, делая черты неуловимыми, словно он сам был частью тьмы. Наконец, скрывшись за тяжёлой бархатной занавеской цвета запёкшейся крови, он ехидно усмехнулся — он знал, что здесь каждый шорох может стать последним. Затем быстро, в абсолютной тишине, перебежал на другую сторону, за соседнюю занавеску. Если присмотреться, их в этом зале было слишком много — десятки пыльных полотен, местами проеденных молью, местами обгоревших от старых заклинаний, свисали с высоких карнизов, создавая лабиринт, где звук терялся, дробился и множился, как в кошмарном сне.      Уши Поттер на мгновение дрогнули — тонкие, настороженные, ловя малейшие колебания воздуха. Она стояла совершенно неподвижно, только голова медленно поворачивалась, сканируя пространство по запаху затхлости, по теплу, исходящему от тела врага. Мужчина уже достал палочку — чёрное дерево с серебряным набалдашником — и что-то шепнул. Губы его почти не двигались, но воздух вокруг завибрировал: заклинание тишины легло на него плотным куполом. Он бесшумно переступил за другую занавеску, прижавшись спиной к холодной стене. Поттер медленно повернула голову: сначала в одну сторону, потом в другую.      — Я отправлю тебя на тот свет! — наконец закричал мужчина, и в голосе его прорвалась ярость, копившаяся годы. — Авада Кедавра!     С палочки сорвался не просто зелёный луч — это была концентрированная смерть, плотный сгусток тьмы, обжигающий воздух. Он понёсся к девушке, оставляя за собой шипящий след, как от раскалённого железа. Резкий перекат — и вот Поттер, уже вооружённая своей палочкой, стояла на одном колене. Заклинание врезалось в хрустальную вазу — огромную, в человеческий рост, с изогнутыми ручками. Ваза лопнула, словно яйцо, осколки брызнули во все стороны, как звёздная пыль, зазвенели, рассыпаясь по мрамору, и острые края грозились впиться в тело Поттер, однако каждое из них отскакивало прочь. Она не обратила внимания — лишь смахнула осколок тыльной стороной ладони.      — Мой путь неизменен, — сказала девушка, поднимаясь на ноги. Ткань мантии, изорванная в нескольких местах, тихо зашуршала. — Если только с тобой, Том.      Она выстрелила в сторону Тёмного Лорда — мощное режущее заклинание, сорвавшее с его бедра кусок мантии вместе с кожей. Тот уклонился, зашипев от боли, и быстро перебежал за другую занавеску. Заклинания летели в разные стороны — обычные и невербальные, в ход шло всё, что можно было вспомнить за долгие годы тренировок. Светлые и тёмные вспышки смешали в себе все аспекты магии: режущие, колющие, плавящие, убивающие, разлагающие. Воздух наполнился запахом озона и жжёной плоти. Каждое заклинание оставляло за собой дымный след, и скоро зал наполнился сизым туманом, в котором вспышки казались зарницами в грозу. В этой битве можно было увидеть мастерство сильнейших волшебников тысячелетия — танец смерти, где каждый неверный шаг означал конец. Бой шёл долго. Вокруг было всё разрушено. Некогда дорогие занавеси изорваны и валялись на полу, куски бархата перемешались с осколками ваз и щепками от разбитой мебели. Даже в полу сияла большая дыра, сквозь которую виднелся нижний этаж — там горел камин, и отсветы пламени играли на лицах дерущихся. Волан-де-Морт думал, что сможет воспользоваться местностью и заклинаниями. Он постоянно кастовал заглушающие и смертельные проклятья, пытаясь сбить Поттер с толку. Один раз он вызвал тьму из углов, сгустив её почти до материальной черноты, но Поттер это не смутило — для неё тьма была лишь ещё одним слоем информации. Поттер же не гнушалась и тёмной магией — она кинула в него некротическое проклятие, которое прожгло дыру в плече противника с неровными, обугленными краями. Тот только перекинул палочку в другую руку и продолжил обстрел, даже не поморщившись, лишь побелевшее лицо покрылось испариной.      Битва была долгой — сколько времени прошло, никто не знал. Солнце уже давно зашло за горизонт, и зал погрузился в серый полумрак, освещаемый лишь вспышками заклинаний и красноватым отсветом пожара внизу. Изорванная мантия, растрёпанные волосы и чёрная кровь, что лилась из ран Поттер... Её обоняние давно застилала кровь — кровь была не только её, но и противника, так что она более не могла концентрироваться на запахах. Слуху пытались мешать заклинания тишины, но Тёмный Лорд облажался — этого было мало. Каждый его шорох доносился до острого слуха Героя, и каждое его движение было предсказано задолго до того, как он его совершил. Она слышала, как скрипят его суставы, как перекатывается воздух в лёгких, как бьётся сердце — быстрее, быстрее, сбиваясь с ритма.     — Экспеллиармус! — выкрикнула Поттер.      Палочка из рук мужчины вылетела, описав в воздухе дугу, и с металлическим звоном упала в дыру на нижний этаж. Сам он отлетел назад, проломив собой стену — кирпичи и штукатурка брызнули в стороны. Волан-де-Морт упал прямо на каменный мост спиной и резко застонал от давления на раны. Осколки впились в спину, заставив его выгнуться дугой. Вслед за ним из трещины, хромая и прижимая руку к груди, вышла Поттер. Она подняла палочку и сухо сказала:     — На поле боя я убила огромное множество таких, как ты. Ты ничем от них не отличаешься.      Тёмный Лорд резко замотал головой, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Он попробовал отползти подальше, цепляясь пальцами за выбоины в камне, но силы оставляли его. Мантия разорвалась, открывая почерневшую кожу в местах ран.     — Сдохни ты наконец, — выкрикнула Поттер. — Адеско Фламе!      Из палочки вырвался огромный огненный дракон. Его пламя оставляло на правой руке чёрную гарь, пожирая её, обжигая кожу до кости — но девушка не чувствовала боли, только всепоглощающее желание убить. Дракон расправил крылья, взметнув горячий воздух, и всей своей мощью устремился на врага. Он высунул длинный язык и облизал весь мост, сжигая всё на пути и оставляя после себя чёрные, растрескавшиеся угли, которые светились изнутри алым. Мостовая стала рушиться: сначала пошли трещины, потом куски камня с грохотом посыпались вниз, и, наконец, мост резко рухнул. Поднялась огромная туча пыли и пепла, забивающая лёгкие. Запах крови, пепла и озона смешивались между собой, вызывая рвотные позывы. Но это не мешало дракону взмыть в небеса и разразиться гигантским фейерверком — огненные снопы разлетелись во все стороны, озарив всю магическую часть Франции, вспышка была видна за сотни миль.      Фейерверк всё не успокаивался и гремел, будто хотел донести до каждого о своей победе. Поттер тяжело повернулась и посмотрела в сторону разлома, где и была эта битва. Её лицо впервые за долгое время озарила улыбка — усталая, с чёрной кровью на уголках, но удовлетворённая. Кряхтя и падая на одно колено, она пошла в сторону разлома. Там, на обломке уцелевшей стены, стояла большая, с половину роста человека, чёрная кошка. Её глаза горели янтарём в темноте, как два маленьких солнца, а хвост медленно покачивался из стороны в сторону, словно она ждала именно этого момента. Кошка мурлыкнула — низко, басовито, почти как зверь — и шагнула вперёд, навстречу Поттер, обходя лужи крови и дымящиеся угли.     Это «мяу» прозвучало не как обычный кошачий звук — в нём слышалась низкая, грудная вибрация, почти как урчание недр земли, и одновременно мягкость, какая бывает только у существа, пришедшего из тьмы, но хранящего верность свету. Шерсть пантеры, чёрная, как сажа, с синеватым отливом в тех местах, куда падал свет умирающих углей, коснулась разорванной мантии. Каждый волосок, казалось, жил своей жизнью — они переливались, вбирая тепло тела, и оставляли на коже ощущение бархата, прохлады и одновременно уюта. Пантера тёрлась мордой о бедро девушки, и от этого движения поднимались облачка пепла, смешанного с золой, — они кружились в воздухе, как снег, и оседали на чёрную шерсть, делая её матовой. Где-то вдалеке ещё потрескивали догорающие балки, и эхо этого треска терялось в высоких сводах разрушенного зала.     — Ты пришёл? — из глаз Героя потекли чёрные слёзы.     Голос был хриплым, сорванным, в нём не осталось ни ярости, ни стали — только удивление и тихая, почти детская радость. Чёрные слёзы — не кровь, а именно слёзы, густые, как смола, и пахнущие горькими травами, — покатились по щекам, оставляя мокрые дорожки на коже, покрытой сажей и мелкими царапинами. Одна слеза упала на шерсть пантеры, и та дрогнула, словно от электрического разряда, но не отстранилась — напротив, прижалась плотнее. Другая слеза скатилась по подбородку и упала на грудь, смешавшись с чёрной кровью, сочащейся из ран. Поттер не вытирала лицо — она просто стояла на коленях, и плечи её мелко дрожали от напряжения и боли, смешанной с облегчением. Шерсть кошки начала впитывать чёрную кровь с огромных ран хозяйки. Это было странное, почти магическое действо: чёрные, как ночь, волоски на спине пантеры вдруг ожили, зашевелились, словно водоросли в тёмной воде. Они втягивали кровь — тёплую, липкую, пахнущую железом и магией, — и та исчезала, не оставляя следов. Шерсть оставалась сухой и блестящей, только в тех местах, где раны были особенно глубокими, на мгновение появлялся слабый серебристый отблеск — будто кошка впитывала не только кровь, но и саму боль, забирая её в себя, переваривая, превращая в тепло. Поттер чувствовала, как к ней возвращается лёгкость — уходит тяжесть из рук, тупая пульсация в обожжённой ладони становится тише, глубже, уходит в землю, оставляя лишь усталую пустоту. Пантера лизнула лицо девушки. Язык её был шершавым, как наждак, но в этом прикосновении не было боли — только грубая, звериная нежность. Он прошёлся по скуле, по виску, по переносице, стирая слёзы и кровь, оставляя после себя влажный след, который тут же высыхал, стягивая кожу, смывая с неё пепел и гарь. Запах из пасти пантеры — травяной, чуть горьковатый, с нотками мяты и старого дерева, — заполнил ноздри, вытесняя запах смерти и жжёной плоти. И Поттер, которая не смеялась уже, казалось, целую вечность, вдруг рассмеялась сквозь слёзы. Смех вырвался из груди толчками, с хрипом, с кашлем — он был надрывным, но в нём слышалась та самая жизнь, что теплилась в ней, несмотря ни на что, несмотря на чёрную кровь, на обгоревшую руку, на пепел вокруг. Она смеялась, запрокинув голову, и глаза её — один зелёный, как майская трава, другой алый, как запёкшаяся кровь, — смотрели в потолок, где сквозь дыру уже пробивался первый робкий свет начинающегося рассвета — серый, молочный, холодный.      — Молодец! — целой рукой погладила кошку по голове. — Эй, ты тоже выпила вина?      Голос был тёплым, с хрипотцой, и в нём звенела улыбка. Ладонь — израненная, с содранными костяшками, с мозолями от палочки — легла на макушку пантеры между ушами. Те были горячими, с частыми прожилками вен, и Поттер чувствовала, как под шерстью бьётся быстрая, сильная жизнь, как пульс отдаётся в кончики пальцев. Шерсть под ладонью была мягкой, как шёлк, и чуть влажной от утренней росы, что уже начала оседать на шкуру. Пантера прикрыла глаза и слегка прижалась головой к руке, урча — урчание было таким низким, что его можно было не услышать, а почувствовать грудной клеткой, как вибрацию ушедшей в прошлое битвы.     — Мяу?     Это было вопросительное «мяу», с лёгким наклоном головы — пантера смотрела на хозяйку янтарными глазами, и в их глубине, как в двух золотых монетах, отражался тлеющий огонь внизу, в разломе. Она словно спрашивала: «Вино? Какое вино? Ты бредишь? Или рада мне так, что забыла обо всём?» — и лёгкое подрагивание кончика хвоста выдавало её беспокойство. Кошка снова потёрлась об тело хозяйки, а потом зубами закинула её на свою спину. Клыки пантеры сомкнулись на ткани мантии — не больно, но цепко, словно она брала котёнка за шкирку. Она подтянула тело Поттер к себе, и та, обессиленная, послушно перевалилась на широкую, мускулистую спину. Шерсть под щекой была тёплой, пахла лесом и ночью, и от этого запаха кружилась голова. Поттер чувствовала, как движутся под ней мощные лопатки, как перекатываются мышцы под чёрной шкурой — плавно, ровно, как волны в тёмном океане. Она обняла пантеру за шею, но ненадолго. Её руки свисли вниз, а сама она закрыла глаза. Сначала пальцы ещё держались за густую шерсть, впиваясь в неё с последней силой — словно Поттер боялась упасть, сорваться, исчезнуть в этом сером утре. Но тело уже не слушалось: веки тяжелели, дыхание становилось ровным, размеренным, как у спящего ребёнка. Руки соскользнули с шеи, безвольно повисли вдоль боков пантеры, ладони раскрылись, словно отпуская всё — боль, ярость, победу, саму жизнь. Голова уткнулась в чёрную шерсть, и из груди вырвался последний, едва слышный вздох — не стон, не всхлип, а просто выдох. Пантера только мяукнула и, развернувшись, пошла в сторону выхода. Всё дальше и дальше удаляясь от пепла и места победы над злом.     Шаги пантеры были бесшумными — лапы ступали по пеплу и щебню мягко, аккуратно, словно она несла величайшую драгоценность. Один шаг, второй, третий — и вот уже фигура кошки с телом девушки на спине начинает сливаться с тенями, с серым утром, с дымом, что всё ещё поднимается от руин. Пантера не оглядывается — она знает, что позади осталось только пепелище, только прошлое, только смерть. Впереди — неизвестность, но для неё это не важно. Важно только дыхание на спине, слабое, но ровное, и тепло, которое ещё не ушло из тела. Она идёт к разбитому окну, через которое задувает свежий, влажный ветер, пахнущий дождём и жизнью, а потом прыгает вниз, на крышу соседнего здания. И тишина. Только эхо последнего «мяу» ещё дрожит в воздухе над местом, где закончилась одна война и началось нечто другое, что не вписывается ни в какие хроники, что-то, что знают только Поттер и её чёрная пантера.     Слепой Поттер — охотник на Пожирателей Смерти. Несколько лет назад мир магии погрузился в хаос, началась Вторая мировая магическая война. Власти каждой страны назначили награду за поимку преступников и тем самым привлекли магов со всех уголков мира. Герой магического мира, как следует из этого названия, занимался тем, что отлавливал людей армии Волан-де-Морта. Я познакомился со слепым Поттером, когда мне было девятнадцать, и хотя это давным-давно кануло в Лету, я до сих пор не знаю имя, скрывающееся за этим лицом.                  Два месяца спустя.     Коридор западного крыла тонул в сером полумраке. Свечи в кованых канделябрах горели через одну — не потому, что экономили воск, а потому, что вампирам не нужен был свет. Габриэлла шла, и её каблуки отбивали по мрамору мерный, чеканный ритм: раз, два, три — опора на трость. Раз, два, три. Эхо подхватывало каждый удар и уносило его в глубину замка, где он дробился о стены и затихал где-то под сводами. Трость была продолжением её тела. Резной набалдашник в виде головы ящерицы из тёмного серебра ложился в ладонь как влитой — она знала каждую чешуйку, каждый изгиб, каждую царапину, оставленную поколениями Поттеров. Пальцы скользили по узору машинально, и в этом движении было больше привычки, чем необходимости. Трость не просто помогала ей держать образ — она была оружием, скрытым у всех на виду. Бузинная палочка, Дар Смерти, древнейший артефакт магического мира — здесь, в Вольтерре, она была просто тростью слепой полукровки. Ирония, от которой хотелось смеяться.         Габриэлла не смеялась.      Мрамор холодил даже сквозь подошву туфель — древний камень, добытый в каменоломнях Тосканы ещё до того, как Вольтури пришли к власти. Обычный человек почувствовал бы холод сразу, до ломоты в костях, но Габриэлла почти не замечала его. Вампирская половина делала температуру абстракцией — как и многое другое. Боль она ещё чувствовала. Холод — нет. Вокруг кипела жизнь. Замок Вольтури никогда не спал — вампиры не нуждались во сне, а смертные слуги работали посменно. Габриэлла слышала всё: торопливые шаги клерков с папками, приглушённые голоса охраны, обсуждающей ночное дежурство, шелест мантий секретарей, спешащих с докладами. Где-то далеко, в восточном крыле, хлопнула дверь, и эхо прокатилось по всем коридорам. Пахло старым камнем, воском, лавандой, её добавляли в воду для мытья полов, и этот запах въелся в стены намертво, и чем-то ещё, металлическим, что она всегда ассоциировала с Вольтеррой. Кровь? Старые чернила? Пыль веков? Она не была уверена.     Мимо пробежал Алек. Габриэлла узнала его по звуку шагов — быстрых, резких, сбивчивых. Он всегда спешил, этот юный вампир с даром, от которого стыла кровь в жилах. Вот и сейчас: глухой удар плечом о колонну, Алек не сбавил скорости, сдавленное ругательство, удаляющийся топот. Габриэлла могла бы улыбнуться. Когда-то, в детстве, он был единственным, кто говорил с ней без пренебрежения. Теперь они почти не пересекались.     — Осторожнее, госпожа Бри, — раздался голос за спиной. Сладкий, как патока, и такой же липкий. — Здесь ступенька.     Габриэлла не нуждалась в предупреждении. Она знала эту ступеньку, третью от поворота в галерею, знала её высоту, ширину, знала, что она чуть скруглена по краям и стёрта тысячами ног за три тысячи лет. Но Линда не упускала случая напомнить о своей «заботе». Габриэлла промолчала и легко перешагнула ступеньку, даже не замедлившись. За спиной послышалось едва слышное фырканье. Линда была разочарована — она надеялась, что девчонка споткнётся. Они шли втроём: Габриэлла впереди, Линда и Джейн в трёх шагах позади. Джейн ступала почти бесшумно, только металлическая застёжка на её плаще мягко звенела в такт шагам — тихий, монотонный звук, к которому Габриэлла давно привыкла. Джейн была бойцом, и своё дело она знала. Без лишних слов, без фальшивой заботы, без презрения. Просто выполняла приказ — охранять и сопровождать. Габриэлла уважала её за это. Линда же была другой. От неё пахло духами: сладкими, приторными, с нотками гардении и мускуса,  и этот запах Габриэлла чувствовала даже сквозь вездесущую лаванду. Линда поправляла причёску каждые тридцать секунд нервное, суетливое движение пальцев, скользящих по волосам. Её дыхание было слишком частым для вампира, возбуждённым, словно она постоянно ждала чего-то — признания, внимания, любви. Габриэлла знала, чего именно. Линда хотела стать королевой. И присутствие истинной двух королей, пусть даже эта истинная была «слепой полукровкой-инвалидкой», выводило её из себя.     — Она идёт к Маркусу? — шепнула Линда Джейн, но достаточно громко, чтобы Габриэлла услышала. — Он её ждёт?     — Не твоё дело, — отрезала Джейн ровным голосом. — Просто стой у двери.     Габриэлла мысленно усмехнулась. Они думали, что она не слышит. Или им было плевать. И то, и другое её устраивало.     Коридор свернул направо, и Габриэлла оказалась в галерее. Здесь шаги звучали иначе — глуше, мягче, потому что стены были завешаны гобеленами. Она любила это место. От гобеленов пахло старой шерстью, лаком и воском запах, который напоминал ей библиотеку Хогвартса. Здесь было тише, чем в остальном замке, и портреты на стенах  неподвижные, мёртвые, в отличие от магических, смотрели на неё пустыми глазами. Габриэлла замедлила шаг, и трость мягко коснулась пола. Она знала эту галерею. Знала каждый гобелен: вот этот, с охотничьей сценой кабан, пронзённый копьём, висел здесь с тех пор, как она себя помнила. Вот этот, с дамой в алом платье, был привезён из Флоренции в XV веке. А вот тот, с горным пейзажем, его повесили четырнадцать лет назад, и он ещё пах краской, когда Габриэлла впервые его коснулась. Тогда ей было девять. Сейчас — двадцать три.Она провела пальцами по ткани — грубой, шершавой, с вытертыми местами, где поколения вампиров задевали гобелен плечами. И пошла дальше.     Дом. Отец называл Вольтерру её домом. Габриэлла не считала это место домом. Её дом был там, где её ждали. Дом Дурслей — тесный, душный, пропахший жареным луком и моющим средством, с продавленным диваном и лампой, под которой она читала допоздна. Там её любили. По-своему, неуклюже, с ворчанием и красными лицами, но любили. Петунья вязала ей свитера, Вернон проверял домашние задания по математике, Дадли делился конфетами, когда думал, что никто не видит. Они были маглы — обычные люди, — но они были семьёй. А Вольтерра? Вольтерра была тюрьмой. Красивой, древней, величественной, но тюрьмой. Габриэлла помнила, как её привезли сюда в четыре года. Маленькая девочка, которая никогда не выходила из дома Дурслей, вдруг оказалась в замке, полном вампиров. Холодные стены, холодные взгляды, холодные руки Линды, которая вела её по коридорам. Отец высокий, чужой, страшный — смотрел на неё с недоумением. Он не знал, что с ней делать. Просто скинул на помощников и забыл.     Она адаптировалась. Медленно, со скрипом, как старая дверь, которую не смазывали веками. Замкнулась ещё больше, чем в детстве. Перестала говорить почти совсем — смысла не было, всё равно никто не слушал. Научилась прятать глаза. Открыла для себя, что трость — не просто опора, а продолжение тела, инструмент познания мира. И постепенно, год за годом, создала маску. Маску слепой инвалидки, которая ничего не видит, не слышит, не понимает. Бри. Беспомощная. Безобидная.     Маска работала.     — Госпожа Бри, дверь, — проворковала Линда за спиной. Габриэлла остановилась. Перед ней была резная дверь из тяжёлого дуба, инкрустированная слоновой костью. Ручка в виде волчьей головы с крошечным рубином в глазнице — пасть открыта, словно в беззвучном рыке. Она знала эту дверь. Знала каждый завиток резьбы, каждую трещинку в дереве, каждый холодный камешек инкрустации. В детстве она часами сидела перед этой дверью, ожидая, пока отец соизволит её принять. Сидела и изучала ручку кончиками пальцев — потому что больше заняться было нечем. Линда обогнала её, толкнула дверь и, придержав створку, пропустила Габриэллу вперёд. Прикосновение её пальцев к локтю девушки было холодным и быстрым — не помощь, а проверка. «Дрожит ли? Боится ли?» Габриэлла не дрогнула.    — Осторожнее, госпожа Бри, здесь порог, — пропела Линда, и её голос сочился фальшивой заботой, как дешёвые духи.     Габриэлла перешагнула порог — она знала его высоту до миллиметра — и вошла в кабинет отца.     Воздух в кабинете был тяжёлым, спёртым. Пахло старым пергаментом, воском, табаком и чем-то ещё — металлическим, как старая кровь или высохшие чернила. Этот запах Габриэлла помнила с детства. Он ассоциировался у неё с бесконечным ожиданием и глухим раздражением. Линда усадила её на стул дерево под ней жалобно скрипнуло, и Габриэлла ощутила, как резная спинка упёрлась в лопатки, чуть выше того места, где рана в животе напоминала о себе тупой, ноющей болью. Она сжала трость обеими руками и замерла.     — Ваше Величество, госпожа Бри прибыла к вам, — произнесла Линда с поклоном. Шелест её юбки был похож на шорох осенних листьев — сухой, шуршащий.     Габриэлла внутренне поморщилась. «Бри». Даже сейчас, спустя девятнадцать лет, это имя резало слух. Не звуком — смыслом. Маркус ни разу не удосужился спросить, как её зовут на самом деле. Петунья назвала её ласковым сокращением при нём, и он просто запомнил. Просто принял. И всё. За пятнадцать лет — ни одного вопроса. Она не поправляла его. Не хотела. Имя «Бри» было клеймом — доказательством его равнодушия. И она носила это клеймо молча. Линда выскользнула за дверь. Щеколда мягко щёлкнула. Габриэлла и Маркус остались вдвоём.     Тишина. Мерный шелест страниц — сухой, гипнотический. Маркус читал. Он всегда читал в её присутствии. Габриэлла сидела, выпрямив спину, сжимая трость, и слушала, как перелистываются страницы, как скрипит кожаное кресло, когда отец переносит вес, как потрескивает магический кристалл в камине, настроенный на ровное, бездымное тепло.     Она ненавидела это.     Каждый раз одно и то же. Долгий путь из Лондона в Вольтерру: порталы, поезда, машины, снова порталы, и всё ради того, чтобы сидеть здесь и слушать, как отец читает. Минут тридцать. Сорок. Однажды был час двадцать — рекорд. Она сидела и ждала, пока он соизволит оторваться от книги, чтобы задать дежурный вопрос. «Как дела?» «Как школа?» И всё. Разговор окончен. Сегодня ждать пришлось недолго. Минут сорок — прогресс. Маркус со стуком отложил книгу, глубоко вздохнул и произнёс — тем самым ровным, спокойным голосом, который Габриэлла слышала с одиннадцати лет:     — Как ты? Как закончила высшую школу?     Она чуть склонила голову. Волосы скользнули по щеке.     — Всё нормально.     Коротко. Сухо. Без эмоций. Именно так, как он любил.     Маркус откинулся на спинку кресла. Кожа скрипнула. Тишина. Габриэлла ждала. Обычно на этом всё заканчивалось — её выпроваживали в комнату, и она могла наконец расслабиться, дать волю боли, согнуться пополам и дышать сквозь зубы. Но сегодня что-то пошло не так.     — Ты, как я понял, теперь свободна?     Её пальцы сжали трость чуть сильнее. «Свободна». Слово прозвучало угрожающе. Она знала, что он имел в виду: школа закончена, опека Дурслей формально завершена, она больше не привязана к магловскому миру. Но в устах Маркуса «свободна» означало другое. «Свободна — значит, пора впрягаться в дела клана».     — Тогда готовься. Ты уже девушка взрослая, так что поучаствуешь в одном деле. — Маркус говорил холодно, ровно, не допуская возражений. — У нас тут клан Калленов шалит в последнее время. Поедешь с нами — посмотрим на их поведение.     Пауза.     — Всё понятно? Габриэлла кивнула. Желваки сжались на скулах, но голос отказался бы ей подчиниться, если бы она попыталась заговорить. Каллены. Она слышала о них — «солнечные» вампиры, веганы, живущие в американской глуши. И теперь её тащат туда как мебель. Как напоминание о его власти. Как демонстрацию: «Смотрите, у меня есть дочь, я забочусь о семье».     Она сжала трость так, что перчатка жалобно скрипнула.     Маркус, видимо удовлетворённый её молчанием, позвал Линду. Дверь открылась — мягко, почти беззвучно.     — Проводи дочь до её комнаты, — коротко бросил он.     И всё. Книга снова зашелестела. Аудиенция окончена.     Габриэлла встала. Затёкшие ноги отозвались болью, а рана в животе — тупым, ноющим спазмом. Трость глухо стукнула о мрамор, когда она опёрлась на неё. Линда тут же подхватила её под локоть фальшивая заботливость, холодные пальцы, приторный запах духов. Они вышли в коридор. Дверь закрылась, отсекая Габриэллу от отца, от его книг, от его равнодушия. Её волосы качнулись от сквозняка, и она осталась в полумраке коридора — полная холодной злости, боли и какого-то странного, давно забытого чувства.     Ожидания.     Форкс. Она не знала, что её там ждёт. Клан «солнечных» вампиров. Веганы. Человеческая девчонка, из-за которой поднялся сыр-бор. Отец, решивший вдруг поиграть в семейные ценности. Всё это было... странно. Но где-то глубоко внутри, под слоями маски и равнодушия, теплилось любопытство. Она так давно не была в мире. Так давно не видела ничего, кроме Вольтерры и ужаса магического мира.     Может, в Форксе будет интересно.     Коридор западного крыла был пуст. Линда и Джейн шагали позади, но Габриэлла не обращала на них внимания. Каждый шаг отдавался в животе тупой болью, и к тому времени, как они дошли до её двери, она уже считала секунды до момента, когда сможет наконец остаться одна.     — Дальше я сама, — произнесла она, не оборачиваясь.     Линда открыла рот, Габриэлла услышала, как скрипнули её губы, но Джейн тронула её за локоть. Линда фыркнула, развернулась и застучала каблуками прочь. Джейн задержалась на мгновение:     — Если что — я на посту в конце коридора. Габриэлла кивнула и вошла.     В комнате было темно и тихо. Пахло лавандой служанки вечно перебарщивали, но под этим запахом угадывался другой: тёплый, звериный, с нотками мяты и старого дерева. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз, пока не села на холодный пол. Трость легла рядом. Она задрала пиджак. Ткань намокла. Кровь сочилась из старой раны, проступая сквозь бинты — чёрная, густая, с металлическим запахом. Проклятие напомнило о себе тупой, выкручивающей болью, которая волнами расходилась от живота к рёбрам. Габриэлла стиснула зубы и задышала ровнее. Раз, два, три, четыре. Как учил её Антиох. Как учила война. Из тёмного угла комнаты, где стояло кресло с высокой спинкой, донеслось низкое, утробное мурлыканье. Два зелёных глаза ярких, как изумруды, зажглись в темноте.     — Привет, — прошептала Габриэлла. Голос её дрогнул, впервые за весь день. — Я тоже по тебе скучала.     Чёрная кошка спрыгнула с кресла — бесшумно, как падает тень, — и пересекла комнату. Потёрлась головой о колено хозяйки, затем, не спрашивая, ткнулась носом в её живот и принялась вылизывать ткань, пропитанную кровью. Шершавый язык прошёлся по бинтам, впитывая чёрное, отравленное, гнилое. Боль отступила. Нет не ушла совсем, но свернулась клубком где-то в глубине, затихла, стала терпимой.     Габриэлла провела рукой по чёрной шерсти и закрыла глаза на этот раз по-настоящему, без маски. Здесь, в этой комнате, она могла себе это позволить.     — Мы едем к Калленам, — сказала она в темноту. — В Форкс.     Кошка подняла голову. Зелёные глаза уставились на хозяйку. Хвост дёрнулся.     — Клан «солнечных» вампиров, — продолжила Габриэлла задумчиво. — Веганы. Живут в американской глуши. У них там человек появился, какая-то девчонка. Отец решил устроить показательный выезд.     Она помолчала, пропуская между пальцев чёрную шерсть.     — Не знаю, зачем я ему там нужна. Может, как напоминание о Лили. Может, как демонстрация того, что у него есть семья. А может, ему просто плевать, и он решил хоть как-то занять свою дочь-инвалидку.     Кошка фыркнула и снова ткнулась носом в её живот. Язык прошёлся по бинтам горячий, шершавый, успокаивающий.     — Вот и я не знаю, — прошептала Габриэлла и прикрыла глаза. — Но съездить стоит. Вдруг там будет интересно.     А за дверью, в конце коридора, Линда поправляла причёску и думала о том, как было бы славно, если бы эта слепая девчонка никогда не возвращалась обратно.

***

    Дверь за Бри закрылась с мягким, утробным стуком, тяжёлый дуб встал на место, отсекая звук её шагов и мерное постукивание трости. Маркус выдохнул длинно, с присвистом, и потёр переносицу. Поморщился. Эти встречи с дочерью всегда выматывали его больше, чем любые переговоры.     Он потянулся к книге, но не успел.     Воздух в углу комнаты, у дивана, пошёл рябью как над раскалённым камнем в полдень. Сначала проступили контуры: спинка дивана продавилась под невидимой тяжестью, бархат смялся. Потом цвет, плоть, ткань. Две фигуры возникли беззвучно и буднично, словно были здесь всегда. Антиох закинул ногу на ногу и поправил складку на брюках небрежно, двумя пальцами. Его длинные чёрные волосы, стянутые в хвост, скользнули по плечу. На губах играла лёгкая, почти кошачья улыбка. Перстень с чёрным камнем ,Воскрешающий камень, тускло блеснул, когда он поднял руку и лениво постучал пальцем по подлокотнику: раз, другой, третий. Цитин сидел рядом, расставив колени и уперев локти в бёдра. Он с хрустом повертел шеей, разминая затёкшие мышцы, и только потом поднял глаза на Маркуса.     — Ну и ну, — произнёс Антиох, растягивая гласные. — Тёплая встреча. Я чуть не прослезился.     Маркус поднял на него тяжёлый взгляд.     — Вы всегда прячетесь по углам, когда у меня посетители?     — Только когда посетители интересные. — Антиох говорил легко, почти весело, но янтарные глаза смотрели на Маркуса не мигая. — Мы вообще-то в гости зашли. По-дружески. А тут такой... семейный момент. Грех было прерывать.     Цитин хмыкнул и почесал подбородок.     — Я засёк, — сообщил он. — Сорок две минуты. Из них тридцать девять ты читал. Три минуты спросил, как дела и как школа. Потом новость про Калленов. Потом выпроводил. Эффективно.     — У меня дела, — сухо сказал Маркус.     — У всех дела, — согласился Цитин. — Но некоторые ещё и с дочерьми разговаривают.     Антиох тихо рассмеялся — низким, горловым смехом.     — Оставь его, Цитин. Ты же знаешь: Маркус у нас человек долга. Клан, закон, порядок. А дочь... дочь — это так, дополнение к биографии.     Маркус сжал челюсти, но промолчал.     — Ладно, — Антиох взмахнул рукой, отметая пустую болтовню. — Раз уж мы здесь и раз уж мы случайно подслушали... Каллены? Ты серьёзно?     — У них человек, — ответил Маркус. — Девчонка Свон. Нарушение Статута. Совет ждёт нашей реакции.     — Совет ждёт, — протянул Антиох. — А ты, значит, берёшь с собой весь клан и заодно — слепую полукровку с тростью. Эффектно. Она у тебя что, талисман на удачу?     — Бри — кровный член клана. Ей пора начинать понимать, как всё устроено.     — Бри, — Антиох попробовал имя на вкус. — Милое имя. Сокращённое от чего? Брианна? Бригитта?     Маркус нахмурился. Он не знал. Этот вопрос никогда не приходил ему в голову. Петунья назвала девочку «Бри» при нём — ласково, по-домашнему. Он просто запомнил. И всё.     — Какая разница, — сказал он. — Все зовут её Бри.     Антиох переглянулся с Цитином. Тот чуть заметно пожал плечами.     — Действительно, — протянул Антиох. — Какая разница. Имя — это всего лишь имя. Не то чтобы дочь должна знать, что отец удосужился выяснить, как её зовут по-настоящему. Мелочи.     Маркус промолчал.     — Ладно, вернёмся к Калленам. — Антиох подался вперёд, поставив локти на колени. — Ты везёшь слепую девушку, которая ходит с тростью, в место, где назревает бой. Сопровождать её будет Линда которая, насколько я помню, видит в твоей дочери конкурентку за внимание Аро и Кая. Джейн будет занята она боец, а не нянька. И ты говоришь мне, что всё под контролем.     — Бри будет в тылу. Она не выйдет на поле боя.     — В тылу, — повторил Антиох. — В тылу битвы с Викторией, которая славится тем, что бьёт в спину и нападает из засады. Идеальный тыл, Маркус. Просто идеальный.     Цитин кашлянул в кулак.     — Я, конечно, не стратег, — заметил он. — Но если бы я хотел ударить по Вольтури через слабое звено, я бы выбрал именно её. Слепая, медленная, в тылу. Никакой мороки.     — Я учту, — сказал Маркус. — Но решение принято.     — Ну, раз принято, — Антиох поднялся с дивана, одёрнул сюртук. — Я не буду тебе указывать. Она твоя дочь. Ты её родитель. Но знаешь, что меня удивляет?     — Что?     — Ты не спросил, что я вообще о ней думаю. — Антиох прошёлся по кабинету, остановился у окна. — Ты не спросил, какой она мне показалась. Тебе просто... всё равно?     Маркус поднял голову.     — А что ты заметил?     Антиох помолчал. Потом улыбнулся — легко, непринуждённо.     — Ничего особенного. Тихая, замкнутая, бледная. Слепая. Ничего, чего бы ты сам не видел. — Он повернулся к окну. — Просто странно, что тебе это неинтересно.     Цитин поднялся, одёрнул пиджак.     — Мы задержимся ещё на пару дней. Посмотрим на ваши сборы. А там — уедем.     Маркус склонил голову.     — Как пожелаете.     Антиох ещё мгновение постоял у окна, глядя на огни Вольтерры, потом направился к двери. Проходя мимо Маркуса, он на секунду остановился, положил руку ему на плечо — жест был лёгким, почти невесомым, — и сказал негромко:     — Присмотри за ней. Просто присмотри. Хотя бы раз.     И вышел. Цитин — за ним. Дверь закрылась.     Маркус остался один. Он посидел ещё с минуту, глядя на закрытую дверь, потом взял книгу и открыл там, где остановился. Страницы зашелестели — мерно, сухо, как всегда.     Но читалось почему-то плохо