Часть 2

Стук в дверь был тихим, почти неслышным — но Габриэлла ждала его.     Она сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в окно на темнеющее небо Тосканы. Закат уже догорел, оставив на горизонте лишь узкую полосу багрового света словно рана, из которой медленно вытекала кровь дня. Горы на западе превратились в чёрные силуэты, резкие и неровные, как зубы древнего зверя. Внизу, во внутреннем дворе, зажглись факелы их свет дрожал на ветру, отбрасывая на каменные стены длинные, изломанные тени. Дым от них поднимался вверх, смешиваясь с вечерним туманом, и тянулся к небу, словно призрачные пальцы, молящие о пощаде. Воздух был влажным, тяжёлым пахло мокрым камнем, гарью и увядающими травами, которые росли в расщелинах стен. Где-то далеко, за стенами замка, слышался одинокий крик ночной птицы — резкий, отрывистый, будто кто-то звал по имени. Венок лежал на тумбочке у кровати. Чёрные цветы, сплетённые в изящный обруч, чуть светились в полумраке магия в них ещё держалась, но к утру придётся оживлять заново.  За девятнадцать лет она научилась ценить эти минуты короткие, украденные у судьбы моменты, когда можно было не притворяться. Когда можно было открыть глаза и смотреть на мир такой, какая она есть. Не сквозь чёрные лепестки, не через мутную пелену чужой магии, а по-настоящему — двумя глазами, один из которых горел алым, точно рубин, вставленный в бледное лицо. Она моргнула, привыкая к темноте: алый глаз видел дальше и чётче, чем зелёный, и разница между ними всё ещё заставляла её мозг на долю секунды спотыкаться, подстраивая картинку. Но это было её зрение. Её правда. За окном ветер стих на мгновение, и тишина стала полной — до звона в ушах. Габриэлла слышала собственное дыхание, ровное и спокойное, и далёкие шаги стражи на стене: двое, мужчины, их сапоги шаркали по мокрому камню. Один из них чихнул звук был приглушённым, почти жалким  и другой что-то проворчал в ответ. Смертные. Они никогда не понимали, в каком месте служат. Для них Вольтерра была просто древним замком, просто работой. Они не знали, что стены вокруг них помнили этрусков, Помпеи, падение Рима. Они не знали, что по этим коридорам ходили существа, которые могли перекусить их, не проснувшись утром. Габриэлла знала. Она чувствовала это каждой клеткой тела и не только вампирской частью, но и магической. Стены замка дышали. Они помнили всё. И сейчас, сидя в тишине, глядя на гаснущую полосу заката, она ждала.     Три шага. Негромких, почти бесшумных. Она знала этот ритм лёгкий, с едва заметной заминкой на втором шаге, будто шагающий на мгновение задумался, стоит ли идти дальше. Она узнала его по запаху: старый пергамент, сандаловое дерево, воск и ещё что-то едва уловимый оттенок ладана и горькой полыни, который она всегда ассоциировала с замком Антиоха. Там, в его покоях, пахло именно так — не библиотекой, не жильём, а чем-то средним между храмом и склепом. И ещё неуловимым оттенком силы. Той самой, что заставляет воздух густеть, а кожу покрываться мурашками, даже если ты сам вампир. Воздух в коридоре дрогнул. Не сквозняк, не движение - нет. Пространство сжалось, уплотнилось, будто невидимая рука сдавила его в кулак. Сила Антиоха была так велика, что даже стены, казалось, выдыхали с облегчением, когда он проходил мимо. Габриэлла ощутила это каждой косточкой: затылок заледенел, волоски на руках встали дыбом, а алый глаз дёрнулся, подстраиваясь под изменившуюся плотность воздуха. Она не вздрогнула. Она ждала.     — Войдите, — сказала она, не оборачиваясь.     Дверь открылась.     Антиох Певерелл вошёл в комнату и на мгновение замер на пороге. Она чувствовала его взгляд тяжёлый, изучающий, как у ювелира, разглядывающего драгоценный камень на предмет трещин. Он смотрел на неё так, как смотрел всегда, сколько она себя помнила: с той смесью гордости и тревоги, которую родители приберегают для детей, переживших войну. Только он не был её родителем. Он был старше, древнее, мощнее любого создания, которое она когда-либо встречала. И всё же в его глазах, если она успевала заметить мелькнувшую тень, было что-то тёплое. Что-то, что он никому больше не показывал. Он был высок и сухощав таким она помнила его с самого детства. Длинные чёрные волосы, стянутые в низкий хвост кожаным шнурком, спадали на плечо. Несколько прядей выбились и лежали на скуле, придавая лицу чуть растрёпанный, почти человеческий вид. Лицо резкое, аристократическое, с высокими скулами и тонким носом с едва заметной горбинкой, казалось высеченным из мрамора. Но на мраморе не бывает морщин, а у него были. Тонкие, едва заметные, они залегли у губ и на переносице: следы тысячелетий, которые не стёрла даже вампирская природа. Или, может быть, он просто не хотел их прятать. Но глаза... Глаза у него были живые. Янтарные, яркие, как у пантеры, они смотрели на мир с тем особым выражением, которое бывает только у тех, кто прожил три тысячи лет и видел, как рушатся империи. Они не мерцали в темноте, как у других вампиров, они горели ровным, внутренним светом, будто где-то глубоко внутри, за зрачками, теплился крошечный костёр, который никогда не гас. В них читалась мудрость и осторожность. И, может быть, чуть-чуть усталости. Одет он был в тёмно-серый сюртук старинного кроя с серебряными пуговицами, высоким воротником-стойкой и длинными полами, доходящими почти до колен. Ткань была плотной, тяжёлой, с едва заметным узором, если присмотреться, можно было разглядеть переплетающиеся линии, похожие на руническую вязь. Сюртук был подпоясан тонким кожаным ремнём с пряжкой в виде змеи, кусающей собственный хвост, древний символ, значение которого знали только посвящённые. На указательном пальце левой руки тускло светился перстень с чёрным камнем, Воскрешающий камень, который Габриэлла когда-то передала ему в обмен на Бузинную палочку. Камень был не просто чёрным: если долго смотреть на его глубину, начинало казаться, что внутри него вращается туман, в котором мелькают тени. Перстень был единственным украшением, которое он носил. Больше ничего.     — Ты не спишь, — произнёс он. Это не был вопрос.     — Ждала вас.     Она повернулась к нему. Глаза, зелёный и алый, встретились с янтарными.На мгновение в комнате повисла тишина, та особенная, наполненная смыслом тишина, которая бывает только между людьми, знающими друг друга слишком хорошо, чтобы тратить слова на пустое. В ней слышалось всё: годы разлуки, общая боль, общие тайны. Слышалось доверие, которое не требовало подтверждений. И ещё предчувствие. Оно висело в воздухе, как запах грозы перед ливнем. Антиох смотрел на неё. На её бледное лицо, на прямые чёрные волосы, рассыпавшиеся по плечам, на тонкую полоску шрама, которая тянулась от виска к скуле (подарок от Пожирателя Смерти, которого она убила три года назад). Шрам был бледным, почти незаметным при дневном свете, но сейчас, в полутьме, он светился серебристой нитью — след от проклятия, которое чуть не лишило её глаза. Она носила его как награду. Как напоминание о том, что иногда победа стоит половины лица. Он видел её сотни раз и каждый раз что-то внутри него сжималось. Она была так похожа на Игнатуса. Его брата. Основателя рода Поттеров. И одновременно на себя. Ни на кого не похожую.     — Как ты? — спросил он. Голос его был тихим, но в нём слышалась та особая интонация, которую он приберегал только для неё. Не повелитель, не старейшина, не древнейший из живущих. Просто старший. Родной.     Габриэлла чуть пожала плечами. Ткань пижамы скользнула по ключицам, обнажив край ещё одного шрама — старого, рваного, который она получила в девятнадцать лет, когда Волан-де-Морт опятьпопытался её убить. Она не вздрагивала каждый раз, когда видела его в зеркале, просто привыкла. Как привыкают к старой мебели, к трещине на потолке, к скрипу половиц.     — Жива. Уже неплохо.     — Это не ответ.     — Это единственный ответ, который у меня есть.     Антиох прошёл в комнату и сел в кресло напротив кровати. Движения его были плавными, бесшумными, как никак три тысячи лет практики. Он не стал зажигать свечу вампирам не нужен был свет, а Габриэлла видела в темноте не хуже его. Венок лежал на тумбочке, и она не собиралась его надевать. Не перед ним. Кожа кресла скрипнула под его весом едва слышно, но Габриэлла уловила этот звук. Он сел, откинувшись на спинку, и сложил руки на коленях. Перстень с чёрным камнем тускло сверкнул в лужице лунного света, пробивающегося сквозь щель в шторе.     — Маркус сказал мне, — произнёс Антиох, глядя на неё в упор. — Ты едешь в Форкс.     — Да.     — С Вольтури.          — Да.     — К Калленам.     Он произнесла это имя медленно, словно пробуя его на вкус. Оно повисло в воздухе между ними чужое, нездешнее, пахнущее хвоей и влажным мхом северного леса. Габриэлла смотрела прямо перед собой, но не видела ни Антиоха, ни тёмных стен комнаты перед её внутренним взором стоял другой пейзаж: серое небо, бесконечные ели, моросящий дождь, от которого на коже выступают мурашки, даже если ты вампир. Она знала Форкс только по рассказам и документам, дождливый городок на полуострове Олимпик, где солнце появляется раз в месяц, а местные жители привыкли к вечной сырости, как к неизбежному злу. Каллены выбрали это место не случайно — там легко прятаться от посторонних глаз, когда твоя кожа сверкает на свету, как алмазная крошка. Умно. Предусмотрительно. И совершенно неудобно для того, кто привык к итальянскому солнцу.     — Вы знаете не хуже меня.     Она перевела взгляд на Антиоха. В её зрачках отразился тусклый свет единственной свечи, которую она так и не зажгла. Но он видел её лицо так же чётко, как если бы между ними стоял полдень. Она знала, что он видит каждую мелочь: чуть припухшие от усталости веки, бледность, которая не проходила даже после кормления, тонкую сетку капилляров на белке алого глаза — следствие недавнего напряжения магии. Он помолчал, глядя на неё. В комнате было тихо, только ветер за окном изредка завывал в щелях каменной кладки, да где-то внизу, в подвалах замка, глухо стучала вода в древних трубах. Антиох смотрел на неё так пристально, что казалось, он видит не только её лицо, но и то, что скрыто под кожей пульсирующую сеть проклятия, тёмные нити, опутывающие её внутренности. Он мог бы, если бы захотел, протянуть руку и коснуться её живота, и тогда почувствовал бы, как под пальцами шевелится чужеродная магия, живая и злая, точно спрут, вцепившийся в плоть. Потом он медленно покачал головой. Этот жест был не столько отрицанием, сколько выражением глубокой, давней, почти отеческой усталости.     — Твой отец — идиот.     Слова прозвучали тихо, но в них не было злости. Только констатация факта, выношенного за долгие годы наблюдений. Антиох произнёс это так, как говорят о погоде: дождь идёт, трава мокрая, Маркус — идиот. Это было настолько обыденно, что Габриэлла невольно дёрнула уголком губ.     Габриэлла фыркнула. Это был короткий, сухой звук нет не смех, но что-то близкое к нему. Воздух вырвался из лёгких с лёгким свистом. Да, она позволила себе эту маленькую вольность, зная, что Антиох не осудит. Она вообще редко смеялась в последнее время, смех требовал расслабления, а расслабление было роскошью, которую она не могла себе позволить. Но сейчас, в этой комнате, перед ним, она могла хотя бы фыркнуть.     — Вы уже говорили мне это. Много раз.     Она опустила взгляд на свои руки, сложенные на коленях. Пальцы были тонкими, бледными, с едва заметными мозолями на подушечках — следы от постоянного сжатия палочки. На безымянном пальце правой руки тускло блестел перстень Поттеров — золотой обруч с выгравированным знаком. Она почти не снимала его, даже когда спала. Он был тяжелее, чем казался, не столько металлом, сколько памятью.     — И буду говорить, пока он не перестанет быть идиотом. — Антиох откинулся на спинку кресла. Дерево под ним жалобно скрипнуло, но выдержало. Кресло было старым, дубовым, помнившим ещё те времена, когда замок принадлежал этрусским князьям. Он сложил руки на животе, и перстень с Воскрешающим камнем на мгновение поймал отсвет луны, пробивающийся сквозь щель в шторе. Камень внутри кольца будто ожил, на долю секунды в его глубине мелькнула тень, тонкий силуэт, и тут же исчез.     — Ты ранена. Твоё проклятие не снято. Ты едва стоишь на ногах после двух месяцев в госпитале. А он тащит тебя в осиное гнездо, где назревает бой с Викторией и её новорождёнными. О чём он думает?     Антиох говорил спокойно, но в конце фразы его голос чуть дрогнул не от гнева, а от бессилия. Он знал Маркуса не один десяток лет. Знал, как тот мыслит, как принимает решения, как видит мир. Для Маркуса его старшая дочь — ценный, но расходный актив. Полезный инструмент. Он ценил её ровно настолько, насколько она могла быть полезна, и ни на йоту больше.     И это было невыносимо.     — Он не думает. — Габриэлла пожала плечами. Движение вышло слишком резким, почти нервным, и она тут же заставила себя замереть. Она не имела права показывать слабость. Даже перед ним. Даже сейчас.     — Для него я — Бри. Слепая дочь, которая сидит в углу и не привлекает внимания. Он считает, что я просто посижу в уголке в Форксе. Как мебель.     Она усмехнулась горько, безрадостно. В этой усмешке было всё: годы притворства, усталость от маски, которую она носила с четырёх лет. Мебель. Полезный предмет интерьера. Никто не подозревает, что у мебели есть свой разум, своя воля, своя магия. И свои планы.     — Мебель, — повторил Антиох с отвращением. Он произнёс это слово так, будто оно было ядовитым, будто жгло язык. — Моя внучка... Мебель.     Он качнул головой, и несколько прядей выбились из хвоста, упав на висок. Он не поправил их. Просто смотрел на неё, и в его янтарных глазах плескалась такая древняя, такая глубокая боль, что Габриэлла на мгновение отвернулась.     — Ваша внучка — глава рода Поттер. Герой войны. Победительница Волан-де-Морта. — Она чуть усмехнулась. — Но он об этом не знает. И не узнает. Пока.     — Пока?     — Пока я не решу иначе.     Она произнесла это тихо, но в её голосе прозвучала сталь. Та самая сталь, которая когда-то позволила четырёх летней девочке с закрытыми глазами выжить в доме, полном врагов. Которая позволила ей сражаться и побеждать. Которая сейчас горела в её изумрудной глазнице, напоминая всем вокруг: эта девушка не сломается. Антиох посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул медленно, с уважением.     — Ты выросла, — сказал он. И в этих словах было больше смысла, чем в целых речах. — Я помню, как привёз тебя к себе в замок. Тебе было девять.     Он замолчал на мгновение, будто перелистывая страницы памяти. Габриэлла тоже помнила. Помнила холодные серые стены, высокие потолки, от которых кружилась голова, и запах старого камня. Помнила, как впервые шла по коридорам Дерьеры. Помнила, как Антиох вёл её за руку, его ладонь была сухой и тёплой, и впервые за долгое время она почувствовала, что не одна.     — Ты была маленькая, худая, с вечно закрытыми глазами. Ты ни с кем не разговаривала. Ты боялась собственной тени.     Он говорил тихо, глядя не на неё, а куда-то сквозь неё — в прошлое. В те дни, когда он впервые увидел внучку, привезённую тайно, под покровом ночи. Он помнил, как она сидела в углу выделенной ей комнаты, поджав колени к груди, и молчала. Три дня она не произнесла ни слова. Только смотрела в одну точку неподвижная, будто кукла. Он боялся, что её разум не выдержал. Что она сломалась. Но на четвёртый день она спросила: «А зачем я вам? я вам всё равно против отца не помогу...» С тех пор он перестал её жалеть. И начал уважать.     — Я не боялась тени. — Габриэлла качнула головой, возвращая его в настоящее. — Я боялась, что кто-то узнает, кто я.     — Ты боялась, что тебя раскроют. — Он кивнул, соглашаясь. — А теперь ты стоишь передо мной как глава рода, воин, стратег. Ты убила Тёмного Лорда. Ты командовала армией. И ты всё ещё притворяешься слепой перед собственным отцом.          — Привычка.          — Необходимость.     — И то, и другое.     Она подняла руку и коснулась венка, лежащего на тумбочке. Кончики пальцев скользнули по чёрным лепесткам, сухим, чуть шершавым, пропитанным магией. Венок отозвался слабым теплом, будто живой. Она не любила его носить так как магия искажала восприятие, делала мир мутным и плоским. Но он был нужен. Без него она не могла выходить к Маркусу. Не могла притворяться.     — Ты уже два месяца не носила его, — заметил Антиох. — С тех пор как вернулась. Ты снимаешь его, как только закрываешь дверь, раньше такого не было.     — Я устала притворяться, — призналась она. — Хотя бы в своей комнате.     Антиох вздохнул и потёр переносицу — жест, который Габриэлла видела тысячу раз за свою жизнь. Он делал так, когда волновался. Когда думал о чём-то, что не давало ему покоя. Кожа под его пальцами чуть натянулась, и на мгновение стала видна тонкая голубая жилка на виске, единственное напоминание о том, что когда-то по его жилам текла кровь.     — Где ты была два месяца? — спросил он, наконец. — После битвы. После победы. Ты исчезла. Я знал, что ты жива. Я чувствовал это, но ты не выходила на связь. Регулус не знал, где ты. Цитин не знал. Никто не знал.     — Я была в госпитале святого Мунго.     — Два месяца?     — Проклятие. — Она коснулась живота — неосознанно, машинально. Ладонь легла на ткань пижамы чуть ниже рёбер, где под кожей, невидимая, пульсировала тёмная магия. Она чувствовала её всегда холодный ком, ворочающийся внутри, точно змея, которая не может найти удобного положения. Она смирилась с ним. Но не привыкла.     — Волан-де-Морт ударил меня перед смертью. Тёмное некротическое. Оно разъедает плоть. — Голос её звучал ровно, будто она читала медицинский отчёт. — Магические целители остановили распространение, но снять не могут. Два месяца я лежала в палате и смотрела в потолок.     Она не добавила, что в первую неделю врачи сомневались, выживет ли она. Что некротическое проклятие уже начало пожирать её изнутри, и только вампирская природа, её полужизнь, замедлила процесс. Что она теряла сознание каждые несколько часов. Что ей снились кошмары — красные глаза, зелёная вспышка, запах озона и смерти. Она не сказала ничего этого. Антиох и так знал. Антиох побледнел. Его лицо, и без того бледное, стало почти прозрачным как старый пергамент. Его пальцы сжали подлокотник кресла с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло. Трещина побежала по лакированной поверхности тонкая, едва заметная, но она была. Габриэлла услышала этот звук и поняла, насколько сильно он сдерживается. Ещё немного и он разнёс бы это кресло в щепки.          — Они не могут снять проклятие? — спросил он. Голос звучал глухо, сдавленно.     — Нет. Это тёмная магия высшего уровня. — Она говорила спокойно, почти отстранённо. — Такие проклятия оставляют шрамы. Их невозможно исцелить полностью.     — А вампирская регенерация?     — Помогает с обычными ранами. С тёмной магией — нет.     Он долго молчал. Тишина заполнила комнату густая, тягучая, как мёд. Слышно было, как где-то в стене скребётся мышь, как ветер гоняет сухие листья по внутреннему двору. Антиох сидел неподвижно, глядя в одну точку на её руки, сложенные на коленях. На бледные пальцы, на перстень Поттеров. На тонкую, едва заметную тёмную вену, пульсирующую у неё на запястье, след проклятия. Потом он медленно поднялся с кресла. Движения были плавными, бесшумными, три тысячи лет практики. Он подошёл к окну, раздвинул шторы шире и встал рядом с ней. Они смотрели на тёмное небо Тосканы беззвёздное, затянутое тучами, из которых вот-вот должен был пойти дождь. Замок стоял на скале, и внизу, в долине, мерцали редкие огни деревни.     — Я найду способ, — сказал он, наконец. — Я обещаю тебе.     Он повернулся к ней, и в его янтарных глазах блеснул тот самый огонь, который не гас три тысячи лет. Тот огонь, который помнил падение Трои и пожар Рима. Который видел рождение и смерть империй. И который ни за что не позволит проклятию забрать его внучку.     — Я прожил три тысячи лет. Я видел вещи, которые большинство вампиров считают мифами. Я знаю артефакты, о которых не слышали даже старейшины. Я найду способ снять это проклятие.     — Я знаю, — тихо сказала Габриэлла. — Я рассчитываю на вас.     Она повернула голову и встретилась с ним взглядом. Его глаза светились в темноте слабым, ровным светом как два маленьких костра, которые не гаснут даже под дождём. Она знала, что он сдержит обещание. Антиох Певерелл никогда не нарушал слова, данного семье.     Он повернулся к ней. Его янтарные глаза блестели в темноте.     — Ты единственное, что у меня осталось, — произнёс он. Голос его дрогнул едва заметно, почти неуловимо. Габриэлла услышала эту дрожь, и внутри у неё что-то сжалось. Антиох никогда не показывал слабость. Ни перед кем. Но сейчас... Сейчас он позволил себе эту малость. Ради неё.     — Игнатус мёртв. Его дети мертвы. Их дети — Поттеры, Мраксы — ты уничтожила последнего. Ты — последняя из рода Певереллов по прямой линии. Моя внучка. Моя семья.     Он говорил тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами. Габриэлла смотрела на его лицо резкое, аристократическое, с морщинами у губ, которые не стёрлись даже за тысячелетия. Она видела в нём ту же усталость, что чувствовала сама. Ту же решимость. Ту же любовь, которую они оба боялись называть своими именами.     — Я знаю, — повторила она. И это было не просто «я знаю» — это было «я помню», «я понимаю», «я никогда не забуду».     — Поэтому я не хочу, чтобы ты ехала в Форкс.     — Я должна.     — Почему?     — Потому что Маркус попросил. — Она посмотрела на него, и в её взгляде мелькнула тень прежней решимости той, что вела её через поля сражений. — Он мой отец. Я не могу отказать ему. Пока.     — Пока ты — Бри.     — Пока я — Бри.     Она кивнула. Слово «пока» висело в воздухе, как заноза маленькая, но острая. В нём было обещание. В нём был план. В нём была Габриэлла та, которую никто не знал, кроме него и горстки самых близких.     Антиох кивнул. Он понимал. Он всегда понимал.     — Я останусь в Вольтерре, — сказал он. — Мы с Цитином проведём ревизию дел. Посмотрим, что тут творится за последние годы. Присмотрим за всем.     Он выдержал паузу, и в тишине снова стало слышно, как дождь начинает накрапывать по стеклу мелкий, частый, холодный.     — Если что-то понадобится. Ну ты знаешь, как связаться со мной.     — Знаю.     Она смотрела на него, и в её алой глазнице отразился свет далёкой молнии, сверкнувшей где-то за горами. Она знала, что он остаётся здесь не просто так он будет искать способ снять проклятие, копаться в древних свитках, тревожить духов прошлого. И она знала, что он найдёт. Потому что Антиох Певерелл никогда не нарушал обещаний, данных семье.     — И, Габриэлла.     Он произнёс её имя не сразу. Сначала была пауза долгая, наполненная тягучей тишиной, в которой слышалось только потрескивание свечного фитиля на тумбочке да далёкий шум дождя, набирающего силу за стенами замка. Антиох стоял уже вполоборота к двери, но замер, словно что-то удерживало его на месте, невидимая нить, протянутая от него к ней через всю комнату. Он медленно развернулся, и его янтарные глаза на мгновение задержались на её лице, будто он пытался запомнить каждую черту линию скул, изгиб губ, едва заметную морщинку между бровями, которая появлялась, когда она о чём-то напряжённо думала. Потом он шагнул к ней. Всего два шага бесшумные, скользящие по каменному полу, но они показались ей невероятно долгими. Она слышала, как под его подошвами чуть скрипнула половица та самая, что скрипела здесь уже триста лет, с тех пор как её положили. Она слышала, как он выдохнул коротко, с лёгким свистом, будто собираясь с духом. И наконец его ладонь легла ей на плечо. Тяжёлая. Тёплая. Сухая. Ощущение было таким знакомым, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Эта ладонь лежала на её плече тысячи раз, когда она просыпалась от кошмаров в девять лет, когда училась держать палочку, когда впервые убила, когда вернулась с поля боя, покрытая чужой кровью. Всегда одна и та же тяжесть, одна и та же сухость кожи, одна и та же непоколебимая уверенность, которую он передавал через это простое прикосновение. Сквозь ткань её пижамы она чувствовала тепло его пальцев и подушечками пальцев, сквозь тонкий хлопок, ощущала шероховатость перстня с Воскрешающим камнем. Камень внутри кольца будто пульсировал в такт его не существующего сердцебиения слабо, но ощутимо, словно напоминая о том, кто он такой и сколько жизней он пережил. Она подняла голову и встретилась с ним взглядом. В его янтарных глазах плескалась тревога глубокая, древняя, как сам мир. Она видела в них отражение своего собственного лица бледного, с алым и зелёным огнём в глазах. И ещё она видела в них страх. Не за себя. За неё.     — Будь осторожна.     Голос его звучал ниже обычного, с хрипотцой, которой она не слышала уже много лет. Каждое слово он произносил медленно, будто взвешивая его на языке, будто хотел, чтобы она запомнила не смысл, а сам звук. Ветки за окном хлестнули по стеклу ветер усиливался, и где-то вдалеке глухо пророкотал гром, предвещая грозу.     — В Форксе не только Каллены.     Он чуть сжал пальцы, и его ладонь сильнее придавила её плечо нет не больно, но ощутимо, будто он хотел удержать её на месте, не дать уйти. Она почувствовала, как под его пальцами напряглась мышца, и поняла, что он борется с желанием сказать «не езди». Он боролся с этим каждый раз, когда она уходила на задание, и каждый раз проигрывал потому что знал: она не послушает. Но всё равно пытался.     — Там Виктория.     Само имя прозвучало как щелчок хлыста резко, хлёстко, с едва сдерживаемым презрением. Антиох никогда не встречался с Викторией лично, но он знал о ней всё: её историю, её одержимость местью, её способность плести интриги. Он изучил её досье с той же тщательностью, с какой когда-то изучал архивы Тёмного Лорда. И то, что он узнал, ему не нравилось.     — Там новорождённые.     Он произнёс это слово с отвращением, будто оно было ядовитым. Новорождённые безмозглые, жестокие, управляемые инстинктами и чужой волей. Опасные не столько силой, сколько непредсказуемостью. Он знал, что в бою с опытным вампиром новорождённый — это всего лишь мясо. Но в бою с тем, кто скрывает свою природу... Это было опасно, потому что нельзя было применить всю силу. Нельзя было показать, кто ты на самом деле.     — Там... Он замолчал. Слова застряли в горле, и он сглотнул сухо, с видимым усилием. Она увидела, как дёрнулся его кадык, как на миг сжались челюсти. Он смотрел на неё, и в его взгляде было всё: воспоминания о том, как он нёс её на руках в эту самую комнату четырнадцать лет назад, худую, дрожащую, с закрытыми глазами, но с такой отчаянной решимостью, что она пугала его больше, чем любые враги, знание того, что он не сможет защитить её, если она уедет за океан.     — Дедушка.     Она произнесла это тихо так тихо, что слово почти потонуло в шуме дождя. Но он услышал. Он всегда слышал её. Она накрыла его руку своей. Её пальцы бледные, тонкие, с едва заметными мозолями от палочки, легли поверх его ладони. Кожа её была прохладной, почти холодной, вампирская природа давала о себе знать,  но прикосновение было твёрдым и уверенным. Она сжала его пальцы коротко, крепко, без лишней нежности, но с такой силой, что он почувствовал её сквозь вековую броню.     — Я знаю. В её голосе не было сомнения. Не было страха. Только сталь та самая сталь, которую он ковал в ней долгие годы, урок за уроком, битва за битвой. Она подняла на него взгляд, и он увидел в её глазах отражение той девочки, которая когда-то спросила: «Вы научите меня защищаться?» И ответа, который он дал ей тогда: «Я научу тебя побеждать».     — Я справлюсь.     Она произнесла это не как надежду. Как факт. Как данность, которую она уже приняла и не собиралась оспаривать. Её дыхание было ровным. Она знала, на что идёт. Она просчитала каждый шаг, каждую возможную угрозу, каждый сценарий развития событий. И она была готова.     — Я всегда справляюсь.     Губы её чуть дрогнули не улыбка, но что-то близкое к ней. Какая-то тень уверенности, которая пробивалась сквозь усталость и боль. Она отпустила его руку и села прямее, расправив плечи жест, который она переняла у него и который теперь стал её собственным. Антиох смотрел на неё долгую секунду. В комнате было слышно только дыхание её, почти бесшумное, и его, чуть более тяжёлое, с оттенком той самой усталости, которую он никогда не показывал никому, кроме неё. Свеча на тумбочке догорала, и тени прыгали по стенам, как живые существа, а за окном дождь уже лил сплошной стеной, и капли хлестали по стеклу, стекая тонкими ручейками вниз. Наконец он чуть улыбнулся. Улыбка вышла сухой, сдержанной такой, какой он улыбался только ей. В ней не было тепла в привычном понимании, но было что-то другое: гордость. Уважение. Признание того, что она стала тем, кого он хотел из неё воспитать.     — Я знаю.     Он произнёс это с лёгким кивком коротким, почти незаметным, но полным значения. Его взгляд скользнул по её лицу, остановился на алом глазе как напоминании о цене, которую она заплатила, и на зелёном, который смотрел на него с доверием, которое он не находил больше ни в ком за три тысячи лет.     — Ты — моя внучка.     В этих словах было всё. Вся его гордость. Вся его любовь, которую он не умел выражать иначе. Вся его вера в неё. Он произнёс это так, будто эти три слова заменяли всё остальное, что можно было бы сказать целые речи, молитвы, благословения. Потом он наклонился. Движение было медленным, почти церемониальным он не хотел торопиться. Она почувствовала, как его ладонь скользнула с её плеча и мягко коснулась затылка, пальцы чуть сжались, фиксируя её голову, не давая отстраниться. Она не отстранилась. Она замерла, чувствуя, как его дыхание тёплое, с лёгким запахом сандала и старой кожи коснулось её лба. И он поцеловал её. Сухо. Сдержанно. Именно так, как целовал всегда — с тех пор, как ей было девять. Каждое воскресенье, перед сном, когда она ещё была маленькой и боялась темноты. Каждый раз перед её отъездом на задание. Каждый раз, когда ей нужна была поддержка, которую он не умел дать словами. Его губы тонкие, прохладные коснулись её лба ровно на мгновение. Ни больше ни меньше. В этом поцелуе не было слащавой нежности только сухая, мужская, почти суровая любовь, которая не нуждалась в лишних проявлениях. Она почувствовала, как на мгновение его пальцы сжались на её затылке чуть сильнее почти болезненно, и поняла: это он отпускает её. Отпускает ту часть себя, которая хотела удержать её здесь, под своей защитой. Отпускает страх. Отпускает сомнения. Оставляет только веру.     Когда он выпрямился, его лицо снова было спокойным. Только в уголках глаз там, где за три тысячи лет собрались морщины, она увидела влажный блеск, который исчез через мгновение, стоило ему моргнуть. Если она и заметила это, то вида не подала. Он развернулся и направился к двери. Шаги его были ровными, размеренными, с той уверенностью, которая даётся только веками. Пламя свечи качнулось от движения воздуха, тени на стенах дрогнули и поползли следом за ним. Он шёл, не оглядываясь, потому что оглядываться было не нужно: он знал, что она смотрит ему в спину, и этого было достаточно.     — Отдыхай.     Голос его донёсся уже от двери приглушённый расстоянием, но всё ещё твёрдый. Он взялся за ручку старую, латунную, и на мгновение остановился, будто давая ей время сказать что-то ещё. Но она молчала, и он понял: слов больше не нужно.     — Завтра будет долгий день.     Он не обернулся. Просто дёрнул ручку на себя, и дверь приоткрылась, впуская в комнату сквозняк. Воздух из коридора был холоднее, чем в комнате, в замке всегда было прохладно по ночам, и запах старого камня смешивался с запахом сырости и далёких свечей.     — Спокойной ночи, дедушка.          Она произнесла это тихо, почти шёпотом, но в тишине комнаты слова прозвучали отчётливо. Она редко называла его так. «Дедушка» было тем словом, которое она берегла для особых случаев, для тех моментов, когда ей нужно было напомнить ему (или себе), что между ними не просто учитель и ученица, не просто союзники, не просто два бессмертных существа, связанных кровью. А семья.     Он замер.     Весь его силуэт, уже наполовину скрывшийся в дверном проёме, остановился статуя, высеченная из камня и теней. Она видела, как на мгновение его плечи дрогнули едва заметно, почти неуловимо, будто он сам не ожидал, что это слово ударит его с такой силой. Он стоял неподвижно целую секунду долгую, наполненную дождём и тишиной. Потом он кивнул. Один короткий кивок, она увидела только очертания его головы на фоне тёмного коридора. И шагнул в коридор. Дверь закрылась с мягким стуком. Щёлкнул замок старый, с механизмом, который помнил ещё её первые шаги по этому замку. Звук разнёсся по комнате и затих, поглощённый шумом дождя.     Габриэлла осталась одна.     Тишина опустилась на неё, как одеяло — тяжёлое, тёплое, давящее. Она сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь, за которой ещё мгновение назад стоял он. Внутри неё медленно разливалось тепло. Оно начиналось где-то в груди там, где обычно сидел холод, и растекалось по венам, согревая даже кончики пальцев. Это ощущение было редким. Она почти забыла, каково это чувствовать себя в безопасности. Чувствовать, что её любят не за то, какой она притворяется, а за то, кем она на самом деле является: не слепая Бри, не жертва, не инструмент в руках отца, а Габриэлла Хела Поттер — глава рода, воин, победительница. И просто внучка.          Она перевела взгляд на венок, лежащий на тумбочке. Чёрные лепестки тускло поблёскивали в свете умирающей свечи. Магия внутри него была спокойной сейчас дремала, ожидая завтрашнего дня, когда она снова наденет его и станет Бри. Всего лишь слепой дочерью Маркуса Вольтури. Мебелью в углу. Но он не знал, как и никто не знал, что за этой маской скрывается нечто гораздо более опасное.     Она поднялась с кресла. Тело слегка занемело от долгого сидения в одной позе, и она позволила себе на мгновение закрыть глаза, прислушиваясь к себе. Проклятие пульсировало под рёбрами — глухо, ровно, предсказуемо. Оно не беспокоило её сегодня ночью. Будто тоже знало, что завтра начнётся новая игра, и отдыхало перед боем. Она подошла к кровати. Матрас был старым, с пружинами, которые помнили ещё её подростковые ночи, и она опустилась на него с осторожностью, привыкшей к тому, что любое неосторожное движение может выдать её природу. Простыни пахли гортензиями — запах, который она специально заказывала эльфам, потому что он напоминал ей о доме. О том доме, который был до всего этого. О Гриффиндоре и о Шотландии. Она легла на спину, заложив руки за голову, и уставилась в потолок. Там, в выцветшей штукатурке, она знала каждую трещину за девятнадцать лет она изучила их все. Одна похожа на молнию, другая на очертания дракона, третья просто паутина мелких разломов. Она смотрела на них, и мысли текли медленно, лениво, как горная река.         Ветер за окном стихал. Дождь постепенно переходил в мелкую морось, и капли уже не хлестали по стеклу, а тихо шелестели, убаюкивая. Где-то вдалеке прокричала ночная птица — резко, отрывисто, и замолкла.     Завтра она уедет в Форкс.     Она знала этот город только по картам и отчётам. Знает дожди, которые не прекращаются по полгода. Знает лес, в котором вечно пахнет прелой листвой и сыростью. Знает Калленов только по документам, которые Антиох собирал десятилетиями. «Вегетарианцы», как они себя называли. Смешное прозвище для хищников.     Завтра она снова наденет маску.     Но сегодня — сегодня она позволит себе быть собой.     Она закрыла глаза — сначала зелёный, потом алый. В темноте под веками медленно проплывали образы: лицо Антиоха, его сухая улыбка, тяжесть его ладони на плече. Тепло его поцелуя, которое всё ещё держалось на её лбу, как невидимая печать. Она прислушалась к себе. К тишине внутри. К покою, который она редко позволяла себе чувствовать. Сегодня она была просто внучкой. И это было хорошо.

***

Утро началось с суеты.     Она ворвалась в комнату Габриэллы за час до рассвета не в образе людей, а в виде звуков: торопливых шагов по каменным коридорам, приглушённых голосов, звона металла где-то внизу, в оружейной. Солнце ещё не встало, и за окнами висела густая синеватая мгла, разбавленная только тусклым светом догорающих факелов на стенах. Но замок уже проснулся он дышал, скрипел, перешёптывался сотнями звуков, которые для обычного человека слились бы в неразборчивый гул, но для вампирского слуха были отчётливыми, как ноты в оркестре. Слуги сновали по коридорам, как встревоженные муравьи. Их шаги лёгкие, быстрые, почти бесшумные для человеческого уха, отдавались эхом в каменных сводах. Где-то слева хлопнула дверь, и следом послышался приглушённый голос старшей горничной, отчитывающей кого-то за неаккуратно сложенные простыни. Справа, из кухонного крыла, доносился запах свежего хлеба и жареного мяса — это люди завтракали перед долгой работой. Секретари таскали папки с документами, высокие стопки перевязанных бечёвкой папок, которые они несли, слегка согнувшись под тяжестью. Стража проверяла оружие внизу, во внутреннем дворе, слышался лязг мечей и щитов, короткие команды капитана, звон металла о металл. Горничные паковали багаж их голоса доносились из соседних комнат, где они укладывали одежду в кожаные чемоданы, перекладывая вещи лавандовыми саше.      В воздухе витал запах кожи, старой бумаги и лаванды ею перекладывали вещи, чтобы не заводилась моль. Этот запах смешивался с другим, более тонким запахом воска, которым натирали деревянные перила, и сырости, которая всегда тянулась из подвалов, несмотря на все усилия уборщиц. Габриэлла вдохнула этот букет ароматов, и он показался ей знакомым до боли — запах дома, запах пути, запах бесконечных сборов, которые она помнила с детства.     Габриэлла проснулась рано. Она открыла глаза за мгновение до того, как первые лучи солнца пробились сквозь плотные шторы. Её тело вампирское, подчинённое ритмам, которые люди называют сверхъестественными, не нуждалось в будильнике. Она просто перестала спать: веки дрогнули, зрачки сузились, и сознание включилось мгновенно, без той мутной пелены, которая сопровождает человеческое пробуждение. Она лежала неподвижно пару секунд, прислушиваясь к себе: проклятие под рёбрами пульсировало ровно, без сбоев, и это было хорошим знаком. День начинался спокойно. Она села на кровати. Простыни скользнули по коже шёлковые, прохладные. В комнате было свежо замок всегда плохо прогревался по утрам, и воздух пах камнем и тишиной. Она опустила босые ступни на пол и потянулась. В её теле не было утренней скованности; оно подчинялось ей идеально, как хорошо настроенный инструмент. Она встала, подошла к тумбочке и взяла венок.     Он лежал там, где она оставила его накануне на бархатной подушечке, которую специально для него сшила одина из домовых эльфов. Чёрные цветы лилии, переплетённые с какими-то полевыми травами, названия которых она не знала, тускло поблёскивали в полумраке. Лепестки были сухими на ощупь, но стоило ей прикоснуться к ним, как магия отозвалась: тёплая волна пробежала по пальцам, и цветы ожили. Они набухли, расправились, стали влажными и упругими, как живые. Чёрный цвет стал глубже, насыщеннее в нём появились оттенки фиолетового и синего, которые исчезали, стоило моргнуть. Она надела венок на голову. Привычное движение лёгкое, отточенное годами. Она поправила его, чтобы он сидел ровно, и на мгновение замерла, чувствуя, как магия растекается по лицу, по шее, по плечам. Она чувствовала, как меняется её внешность: кожа бледнеет на пару тонов, глаза тускнеют, в них исчезает блеск. Радужка, алая и зелёная, мутнеет, становится серой, почти бесцветной. Она подошла к высокому трюмо в углу комнаты и посмотрела на себя.     Из зеркала на неё смотрела Бри.     Серая, тихая, безопасная. Стеклянные глаза, которые смотрели сквозь тебя, а не на тебя. Слегка приоткрытый рот, как будто она постоянно прислушивалась к чему-то, чего никто не слышал. Дочь Маркуса. Слепая. Никому не нужная. Идеальная маскировка. Она взяла трость. Она стояла в углу, прислонённая к стене чёрное дерево, серебряный набалдашник.     Пора было спускаться.     Она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Коридор встретил её гулом голосов и шагов. Слуги, завидев её, почтительно склоняли головы она была дочерью Маркуса, пусть и слепой, пусть и бесполезной. Она шла медленно, постукивая тростью по каменным плитам, касаясь стен свободной рукой. Каждое прикосновение давало ей информацию: вот здесь стена тёплая рядом камин; вот здесь ступенька стёрта по ней ходили чаще всего; вот здесь пахнет воском недавно проходили со свечами. Она знала этот замок на ощупь, на звук, на запах. Он был её клеткой, её домом, её сценой.          В главном зале уже кипела жизнь. Она вошла и остановилась на пороге. В зале было шумно. Голоса смешивались в единый гул, который для человеческого уха был бы неразборчивым, но она различала каждый в отдельности: вот Аро говорит с Деметрием, вот Маркус перелистывает страницы вот Линда что-то нашёптывает Аро, вот скрипят сапоги стражи, входящей с докладом. Пахло воском, кожей, старыми коврами и лёгким запахом дыма от камина, который всё ещё тлел после ночи. Аро стоял у стола с картами. На столе была разложена большая карта старая, пожелтевшая, с выцветшими чернилами, но всё ещё точная. Аро водил по ней пальцем, очерчивая маршрут. Деметрий стоял рядом, сложив руки на груди, и внимательно слушал.     — ...значит, сначала через Альпы, — говорил Аро, не повышая голоса, но его баритон легко перекрывал шум зала. — Потом на юг Франции, до Марселя. Оттуда — кораблём. Я уже связался с нашим агентом в порту, он подготовит судно.     — Время в пути? — уточнил Деметрий. Его голос, в отличие от голоса Аро, был сухим и деловым; он смотрел на карту так, будто видел её насквозь, вычисляя расстояния и препятствия.     — Четыре дня, если погода будет хорошей. Пять, если нет. Плюс два дня на подготовку к отплытию. Будем через неделю.     — А что с...— спросил Деметрий. — Быстрее было бы...     — Нет, — перебил Аро. — Мы идём как туристы. Как богатые туристы, которые хотят посмотреть на дождливый городок в штате Вашингтон.     Деметрий хмыкнул.     — Богатые туристы с охраной и кучей багажа. Не привлечёт внимания.     — Именно поэтому мы возьмём минимум вещей, — ответил Аро. — Только самое необходимое. Остальное пришлют потом.     Маркус сидел в кресле и читал книгу. Он сидел в стороне от всех, в глубоком кресле с высокой спинкой, которое стояло у камина. Книга была старая в кожаном переплёте, с потёртыми страницами, которые он перелистывал медленно, почти лениво. Он делал вид, что не замечает хаоса вокруг его лицо было бесстрастным, как всегда, веки опущены, губы сжаты в тонкую линию. Но Габриэлла знала: он замечал всё. Каждое движение, каждое слово, каждый взгляд. Маркус был наблюдателем по природе; он впитывал информацию, как губка, и никогда не показывал, что именно он знает. Кай, как всегда, отсутствовал. Его не было видно ни в зале, ни в коридорах, и Габриэлла не чувствовала его присутствия ни шагов, ни запаха, ни того лёгкого напряжения в воздухе, которое возникало, когда Кайус был рядом. Она подавила желание усмехнуться. Мужчина всегда появлялся в самый последний момент эффектно, с опозданием, будто само время подчинялось ему. Или он просто любил драматизировать даже такие мелочи, как отъезд. Линда суетилась вокруг Аро. Она поправляла ему воротник, хотя он сидел идеально; она протягивала ему документы, хотя он уже держал их в руке; она что-то шептала ему на ухо, но Аро не обращал на неё внимания. Он смотрел на карту, и на его лице застыло выражение лёгкого раздражения то самое, которое появлялось у него всегда, когда Линда пыталась привлечь его внимание. Она была красивой вампиршей изящной, с тёмными волосами и глазами, которые сверкали, когда она сердилась, но Аро не замечал её красоты. Он замечал только её настойчивость, и это его утомляло.     Габриэлла пересекла зал, постукивая тростью. Она не смотрела по сторонам её взгляд был устремлён вперёд, чуть выше уровня глаз, как у слепой. Она знала, куда идти: к своему обычному месту у стены, где стояло небольшое кресло, в котором она обычно сидела на собраниях. Она села, положила трость на колени и сложила руки. И замерла. Время шло. Слуги сновали, стража докладывала, Аро обсуждал детали с Деметрием. Линда попыталась заговорить с Аро снова, но он отмахнулся, и она отошла, поджав губы. Маркус перевернул страницу. Кай не появлялся.     Антиох и Цитин появились около десяти. Они вошли в зал со стороны гостевого крыла дверь открылась без скрипа, и они шагнули в шум, как две тени, которые решили обрести плоть. Два древних вампира, которые, казалось, были старше самого замка. Даже воздух вокруг них, казалось, становился плотнее он будто уважительно замирал, когда они появлялись. Цитин шёл первым. Коренастый, широкоплечий, он двигался с той тяжёлой уверенностью, которая даётся веками жизни. В своём неизменном тёмно-синем пиджаке, который сидел на нём мешковато пиджак был старым, с потёртыми локтями, и Цитин никогда не менял его, потому что привык. Его лицо было грубоватым, с крупными чертами, но взгляд цепкий, въедливый. Он окинул зал быстрым взглядом и остановился на Аро. Антиох шёл следом. Высокий, сухощавый, в сером сюртуке, который облегал его фигуру как вторая кожа. Чёрные волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и янтарные глаза, которые светились в полумраке зала. Он нёс себя так, будто весь замок, от фундамента до крыши, был его личной собственностью. В его походке чувствовалась та же уверенность, что и у Цитина, но более утончённая: он не давил, он просто присутствовал.     — Мы решили провести ревизию, — объявил Антиох.     Голос его прозвучал негромко, но перекрыл весь шум в зале. Все головы повернулись к нему. Слуги замерли с подносами в руках, секретари подняли взгляды от папок, даже стража у дверей замерла. Аро поднял бровь. Он выпрямился, оторвавшись от карты, и посмотрел на Антиоха с лёгким удивлением или тем, что он хотел выдать за удивление.     — Ревизию? Сейчас?     Голос его звучал ровно, без тени возражения, но в нём чувствовался вопрос: «Почему именно сейчас, когда мы собираемся уезжать?»     — А когда ещё? — пожал плечами Цитин. Он подошёл к столу, взял одну из папок, пролистнул её и положил обратно. — Мы здесь, вы здесь. Чего тянуть?     Он сказал это так, будто ответ был очевиден. Будто они обсуждали погоду, а не внезапную проверку вековых архивов. Аро помолчал. Его лица не дрогнуло, но Габриэлла заметила, как на мгновение его пальцы сжались в кулак коротко, почти незаметно. Он явно не ожидал такого поворота и лихорадочно просчитывал возможные последствия. Но его голос, когда он заговорил, звучал совершенно спокойно.     — Как пожелаете.     Два слова. Короткие, уважительные. Но Габриэлла слышала в них лёгкую трещину: уважение было вынужденным. Аро не мог спорить со старейшинами. Не перед отъездом. Не когда на кону стояли отношения с американскими вампирами. Он коротко кивнул и махнул рукой одному из секретарей.     — Проводите старейшин в главный кабинет. Принесите все дела за последние пять лет.     Секретарь поклонился и поспешил исполнять. Весь день Вольтури провели в главном кабинете. Кабинет был большим, с высокими потолками, на которых были нарисованы фрески сцены из охоты, из жизни древних вампиров. Стены были увешаны портретами старейшин прошлых веков: они смотрели со своих рам тяжёлыми взглядами, и казалось, что они наблюдали за всем, что происходило в комнате. В центре стоял длинный дубовый стол тёмный, отполированный до блеска, с царапинами от перьев и подсвечников, которые остались от бесчисленных заседаний.      Антиох и Цитин сидели во главе стола. Перед ними высились стопки папок — дела за последние несколько лет. Аро, Маркус и Кайус расположились напротив. Кай появился в самый последний момент он вошёл, когда все уже сели, и сел на своё место с таким видом, будто ничего не случилось. На его лице застыла лёгкая улыбка та самая, которая пугала многих, потому что никто не понимал, настоящая она или наигранная. Секретари сновали туда-сюда, поднося новые документы. Их шаги были быстрыми, но бесшумными они привыкли работать в присутствии старейшин. Воздух в кабинете был плотным, пропитанным запахом старой бумаги и чернил. Единственным звуком был шелест страниц, скрип перьев и приглушённые голоса, когда кто-то из старейшин задавал вопрос.     Габриэлла сидела позади всех, в углу кабинета. Там стояло небольшое кресло, почти незаметное за высокой спинкой дивана, на котором сидели Вольтури. Она сидела тихо, как мышь, сложив руки на коленях, опустив голову. Её трость стояла рядом, прислонённая к ножке кресла. Она играла свою роль идеально: слепая девушка, которая не мешает, не отвлекает, просто присутствует. Её никто не прогонял она была дочерью Маркуса, тем более девушку позвал сам Антиох. За годы, проведённые в замке, Вольтури привыкли к тому, что она сидит в углу, молчит и ни во что не вмешивается. Они забыли о ней. Она была частью мебели. Но её глаза, серые, мёртвые, смотрели сквозь ресницы, и она видела всё. Каждое движение Аро, каждый взгляд Маркуса, лёгкую усмешку Кая. Она чувствовала их запахи: одеколон Аро, старую кожу Маркуса, лёгкий запах серы от Кая.     В какой-то момент Антиох поднялся и подошёл к ней. Он сделал это так естественно, что никто не обратил внимания: просто старейшина проходил мимо, поправляя манжету. Но она увидела в его глазах короткое движение сигнал, который она знала с детства. Он поставил перед ней стопку чистой бумаги. Бумага была плотной, чуть желтоватой, с водяными знаками, такими пользовались только для официальных документов. Рядом он положил перо гусиное, остро заточенное, с чёрным стержнем. И чернильницу маленькую, стеклянную, с тёмно-синими чернилами, которые пахли железом.     — Пиши, — сказал он негромко.     Голос его был ровным, но она слышала в нём тёплые нотки, которые звучали, только когда он говорил с ней. Он наклонился чуть ниже, будто поправляя стопку бумаги, и добавил едва слышно:     — Чем занималась весь год.     Это была старая традиция. Она помнила первый раз, когда он сказал ей это. Ей было одиннадцать. Ещё держала глаза закрытыми, ещё не могла ходить без трости, и её правая рука дрожала, когда она пыталась писать. Но он сел рядом, положил перед ней лист бумаги и сказал: «Пиши. Чем занималась весь год». Тогда она написала всего несколько строк: «Училась читать. Училась писать. Училась контролировать магию. Скучала по тебе». Он прочитал, улыбнулся той самой сухой улыбкой и убрал лист в ящик стола. С тех пор это стало ритуалом. Каждый год, когда она приезжала к нему , он просил её написать отчёт. Не для Совета для него лично. О том, что делала, чему научилась, что видела. Это была не проверка это была забота. Он хотел знать, как живёт его внучка. Он хотел быть частью её жизни, даже когда находился за тысячи миль от неё.     Габриэлла взяла перо.     Оно легло в руку привычно, как продолжение пальцев. Она обмакнула кончик в чернильницу — чернила впитались в перо с лёгким шипением — и замерла на мгновение, собираясь с мыслями. Потом начала писать.     На магическом языке. Зашифрованно. Она использовала алфавит, который придумал Антиох ещё в Средневековье — смесь рун, древнегреческих букв и символов, которые он вырезал на своём посохе. Этот язык знали только они вдвоём. Даже Цитин, ближайший друг Антиоха, не был посвящён в эту тайну. Если бы кто-то из Вольтури заглянул через плечо Габриэллы, он увидел бы странные знаки, похожие на детские каракули неразборчивые, бессмысленные. Она писала быстро, но без спешки. Она привыкла делать это.     «Этот год был... насыщенным.... ...Война в магическом мире закончилась. Если это можно назвать концом — когда выжжены поля и разрушены замки. Я участвовала в финальной битве. Адское пламя проявило себя с новой силой — мне пришлось использовать его, чтобы выжечь эту гниль до конца. Я справилась. Но цена была высока: я сожгла дотла половину леса и едва не потеряла сознание от истощения. Ты был прав заклинание становится сильнее с каждым использованием. Но я научилась контролировать его немного лучше. Не идеально, но лучше... ...Я победила. Мы победили. Тёмный Лорд мёртв — на этот раз окончательно. Я видела его тело, видела, как оно рассыпается в прах. Но победа не принесла облегчения, как я думала. Вместо неё осталась пустота — и проклятие, которое я ношу в себе... ...Я скучаю по тебе, дедушка. По нашим разговорам у камина. По твоему голосу, когда ты читаешь мне вслух. По запаху твоей библиотеки. Я надеюсь, что скоро увижу тебя поскорее.     Твоя внучка,     Габриэлла.»     Она писала, не поднимая головы. Чернила ложились на бумагу ровными строками её почерк был чётким, несмотря на шифровку. Она не отвлекалась на голоса вокруг, на вопросы Цитина и ответы Аро, на шелест страниц и скрип перьев других секретарей.     Тем временем собрание шло своим чередом.     Антиох и Цитин просматривали дела жалобы, отчёты, протоколы. Они работали методично, без спешки: каждый документ изучался с той тщательностью, которая приходит только с веками опыта. Антиох держал папку двумя руками, пробегая глазами по строкам, изредка задавая уточняющие вопросы.     — Это за какой год?     — Две тысячи восьмой, — отвечал секретарь.     — Подтверждение есть?     — Да, вот подпись свидетеля.     В основном всё было в порядке. Вольтури правили жёстко, но справедливо. Нарушения случались редко. Один раз — это нападение на человека, который выжил и дал показания. Виновного наказали изгнанием. Во второй раз — это несанкционированное обращение в Италии. Новообращённого уничтожили на месте. Всё по закону. Пока не дошли до дела клана Баньжин.  Цитин нахмурился, поднимая папку. Он держал её так, будто она была тяжёлой, хотя весила всего несколько страниц. На обложке было написано: «Клан Баньжин. Инцидент в больнице. 2017 год».     — А это что? — спросил он. — Три года назад. Обращение в больнице?     Аро напрягся. Габриэлла заметила, как на мгновение его плечи подались вперёд, а пальцы сжались на подлокотниках кресла. Он выпрямился, но в его голосе появилась та осторожная нотка, которую она слышала у него только в самые напряжённые моменты.     — Это было... Сложно — сказал он. Слово прозвучало как извинение, хотя он не извинялся. — Вампир из клана Баньжин охотился в больнице. Он был голоден и...     Он замолчал, подбирая слова.     — И обратил человека без сознания, — закончил Цитин.     Он не спрашивал — он констатировал факт. Его голос был ровным, но в нём звучала твёрдость, которая не оставляла места для оправданий.     — Я помню, — продолжил Цитин. — Шестеро из одиннадцати старейшин рвали и метали.     Он поднял взгляд на Аро, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку лёгкую, почти незаметную.     — Вы тогда хорошо постарались, чтобы замять это дело, верно?     Аро не дрогнул. На его лице не отразилось ни гнева, ни страха только лёгкое сожаление, которое он надел, как маску.     — Мы разобрались с этим, — сказал Маркус, не поднимая глаз от книги.     Голос его прозвучал ровно, будто он обсуждал погоду. Он перевернул страницу и продолжил чтение.     — Клан Баньжин наказали, — добавил он. — Нового вампира забрал старейшина Антиох.     — Да, я помню, — кивнул Антиох.     Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. В его голосе, когда он заговорил, слышалась лёгкая гордость не за себя, а за того вампира, которого он взял под своё крыло. Маг – что попросту попал не в то место, не в то время.     — Он сейчас служит у меня, — сказал он. — Хороший вампир. Преданный.     Он помолчал, будто вспоминая что-то, и добавил:     — Я не жалею, что забрал его. Он доказал свою верность.     Цитин кивнул и закрыл папку. Он положил её в стопку «рассмотренных» и взял следующую.     — С тех пор появился закон, — сказал он, уже просматривая новый документ. — При охоте проверять, чтобы человек был в сознании и не пострадавший. Вы следите за его соблюдением?     — Да, — ответил Аро.     Голос его звучал твёрдо, с той уверенностью, которая появляется у лидера, когда он говорит о том, что делает всё правильно.     — С тех пор нарушений не было.     Цитин поднял голову и посмотрел на Аро. Взгляд его был долгим, немигающим таким, от которого у многих вампиров мурашки бежали по коже. Но Аро выдержал его, не отведя глаз.     — Хорошо, — сказал Цитин.     И опустил взгляд обратно в папку.     Собрание продолжилось.     Антиох задавал вопросы, Цитин делал пометки, секретари подавали новые документы. Аро отвечал, Маркус молчал, Кай время от времени вставлял язвительные замечания, которые никто не замечал. Линда сидела в углу, сложив руки на коленях, и смотрела на Аро с таким выражением, будто ждала, что он обернётся и оценит её преданность. Но он не оборачивался.     Габриэлла писала. Она не поднимала головы. Она слышала голоса, шуршание бумаг, скрип кресел — но все эти звуки были фоном, на котором она выводила свои зашифрованные строки. Она знала, что Антиох прочитает их позже, когда останется один.     Собрание закончилось не резко, а как-то само собой будто воздух в кабинете выдохнул, утратив напряжение, которое держалось всё это время. Последняя папка легла в стопку «рассмотренных». Цитин откинулся на спинку стула и потёр переносицу жест, который он делал всегда, когда уставал от бумажной работы. Антиох медленно закрыл свою записную книжку кожаную, потёртую на сгибах, с выцветшими золотыми буквами на обложке, и положил её во внутренний карман сюртука. Аро поднялся первым, поправил манжеты и коротко кивнул старейшинам знак уважения, который не требовал слов. Маркус всё ещё сидел с книгой в руках, но его взгляд был устремлён в пустоту, и Габриэлла знала: он уже не читал, он ждал. Кайус исчез так же незаметно, как появился просто в какой-то момент его кресло опустело, и никто не заметил, когда именно он вышел. Линда, сидевшая всё это время в углу с идеально прямой спиной, наконец позволила себе расслабить плечи, но только на мгновение. Она перевела взгляд на Аро, ожидая, что он обернётся и скажет ей что-то, но он уже шёл к двери, не глядя по сторонам. Она поджала губы и бесшумно поднялась, чтобы последовать за ним. Слуги начали разбирать бумаги быстро, но без суеты, как будто они всю жизнь только и делали, что убирали со стола после заседаний старейшин. Секретари складывали папки в стопки, перевязывали их бечёвкой и уносили в архив. Звук шагов по каменному полу смешивался со скрипом кресел и шелестом страниц.     Габриэлла осталась сидеть в своём углу, сложив руки на коленях, с пустым взглядом, устремлённым в стену. Она держала перо в пальцах чёрное, остро заточенное, ещё влажное от чернил, и медленно вращала его, глядя, как тусклый свет из окна скользит по полированному дереву. Бумага, на которой она писала, исчезла так же незаметно, как исчез Кай: Антиох забрал её, когда проходил мимо, и сунул во внутренний карман, не замедляя шага. Никто не обратил на это внимания. Никто никогда не обращал внимания на то, что делали старейшины.     Когда зал опустел, когда последний секретарь закрыл за собой дверь и шаги стихли в коридоре, Антиох поднялся. Он сделал это без спешки медленно выпрямился, опираясь на подлокотники кресла, и на мгновение замер, давая крови перетечь в ноги, хотя вампиры не нуждались в таких паузах. Но Антиох любил делать всё размеренно, по-человечески, будто время всё ещё имело над ним власть. Он поправил сюртук одёрнул полы, коснулся воротника и повернулся к ней. Его янтарные глаза встретились с её серыми. Жест был почти незаметен: лёгкое движение пальцев, короткий наклон головы. Сторонний наблюдатель подумал бы, что старейшина просто почесал висок или поправил прядь седых волос. Но Габриэлла знала этот жест с детства. Он означал: «Иди за мной».     Она поднялась, опираясь на трость. Дерево мягко стукнуло о каменный пол раз-два, пробный шаг. Она повела плечом, разминая мышцы, которые затекли от долгого сидения в одной позе, и последовала за Антиохом, держась на несколько шагов позади, как и полагалось слепой дочери Маркуса. Слуги в коридорах расступались перед ними, опуская глаза. Антиох шёл впереди, не глядя по сторонам, но Габриэлла знала: он видел всё. Каждое движение, каждое лицо, каждый взгляд, брошенный в их сторону. Он никогда не упускал деталей. Это была черта, которой она восхищалась и которую переняла у него умение видеть, не глядя.     Малая гостиная находилась в западном крыле, в самом конце длинного коридора, где каменные стены сменялись деревянными панелями, а факелы уступали место свечам в серебряных канделябрах. Здесь было тише шаги тонули в коврах, голоса не долетали сюда из главного зала. Воздух пах воском и старой мебелью тем запахом, который появляется в комнатах, где годами никто не живёт, но которые всё равно поддерживают в чистоте. Дверь была приоткрыта. Антиох толкнул её ладонью бесшумно, плавно и вошёл первым. Габриэлла переступила порог следом, и дверь мягко закрылась за ней, щёлкнув замком.     Комната была небольшой уютной, если можно применить это слово к помещению, где стены помнили голоса вампиров, живших столетия назад. Высокие окна выходили во внутренний двор, и сквозь плотные шторы пробивался тусклый вечерний свет тот самый, который вампиры называют «сумеречным», когда солнце уже село, но тьма ещё не наступила. Камин был холодным в нём не разжигали огонь уже несколько недель, и от него тянуло лёгким запахом пепла. В центре стоял круглый столик красного дерева, покрытый вышитой скатертью вышивка была старой, с золотыми нитями, которые потускнели от времени. Вокруг столика два кресла с высокими спинками, обитые тёмно-зелёным бархатом, и одно кресло поменьше, почти детское, с мягкой подушкой на сиденье. У стены пустой книжный шкаф, стеклянные дверцы которого отражали свечной свет.     Цитин уже был там.     Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел во двор на то, как слуги грузили последние чемоданы в машину. Его широкая спина закрывала половину окна, а коротко стриженные седые волосы блестели в полумраке, как старая сталь. Он не обернулся, когда они вошли, но Габриэлла услышала, как он выдохнул коротко, с лёгким присвистом, будто снимал напряжение, которое копилось весь день.     — Садись, — сказал Антиох, указывая на кресло поменьше.     Габриэлла опустилась в него, поставив трость рядом так, чтобы она стояла вертикально, прислонённая к подлокотнику. Она положила руки на колени и подняла взгляд на Антиоха, ожидая. Серые глаза пустые, безжизненные, которые смотрели прямо на него, и только он знал, что за этой пустотой скрывается острое внимание, которое не упускает ни единой детали. Антиох сел напротив неё, в кресло с высокой спинкой, и на мгновение закрыл глаза всего на секунду, будто собираясь с мыслями. Потом он вытащил из внутреннего кармана исписанные листы её отчёт, всё ещё тёплый от его тела, — и развернул их, разгладив ладонью.     — Давай, — сказал он, протягивая руку и показывая на листы. — Расскажи мне своими словами.     Он начал читать.     Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. Слышно было только, как за окном перекликаются слуги, как где-то вдалеке хлопает дверь, как потрескивают свечи в канделябре. Антиох читал медленно, водя пальцем по строкам, зашифрованным значкам, которые ни один посторонний не смог бы расшифровать. Иногда он хмурился когда доходил до описания битвы или до моментов, связанных с проклятием. Иногда кивал когда читал о её успехах, о контроле, который она научилась удерживать. Габриэлла смотрела на него, не отводя взгляда. Она знала каждую морщину на его лице, каждую складку у губ, каждую прядь седых волос, выбившуюся из идеальной причёски. Он был стар — старше, чем любой другой вампир, которого она знала, — но в его глазах всё ещё горел тот огонь, который она помнила с детства. Огонь любопытства, мудрости и той странной нежности, которую он показывал только ей. Цитин молчал, стоя у окна. Он не вмешивался он просто ждал, когда понадобится его голос. Его присутствие было тяжёлым, но успокаивающим, как старая каменная стена, на которую можно опереться.     Минуты шли.     Габриэлла не шевелилась. Она дышала ровно, глубоко, хотя вампиры могли обходиться без дыхания часами, но она делала это намеренно, чтобы не выглядеть статуей. Она смотрела на Антиоха, на его пальцы, скользящие по бумаге, и ждала.     Наконец он отложил листы.     Он положил их на стол, аккуратно, ровно, и накрыл ладонью будто защищая написанное от посторонних глаз, хотя в комнате никого, кроме них троих, не было. Он поднял взгляд на Габриэллу, и в его янтарных глазах мелькнуло что-то нет не беспокойство, скорее сосредоточенность.     — Два месяца в госпитале, — произнёс он.     Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась та лёгкая тяжесть, которая появляется, когда читаешь о страданиях близкого человека. Он смотрел на неё, будто видел не её лицо, а те дни, которые она провела на больничной койке под капельницами и магическими обезболивающими.     — Ты написала, что проклятие стабильно, но не снято.     — Да.     Она ответила без запинки. Голос её был таким же ровным, как и его, она научилась этому у него. Никакой дрожи, никакой слабости. Только факты.     — И ты не знаешь, как его снять.     Не вопрос — утверждение. Он уже знал ответ, но хотел услышать его от неё.     — Пока нет.     Она чуть наклонила голову, давая ему понять, что не сдаётся. «Пока» — это ключевое слово. Она не сказала «никогда». Она сказала «пока». Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на неё долгим взглядом. В комнате стало тихо даже свечи, казалось, перестали потрескивать. Он изучал её лицо, её позу, её руки, сложенные на коленях, искал признаки усталости, отчаяния, сдачи. Но не нашёл.     — Мы найдём способ, — сказал он.     Голос его прозвучал твёрдо, с той уверенностью, которая не терпит возражений. Он не спрашивал, не предполагал он утверждал. Как вчера в её комнате.     — Я знаю. Она ответила так же твёрдо. Это был не просто ответ — это было обещание. Они оба знали, что найдут способ. Вопрос был только во времени. Он кивнул коротко, одобрительно и повернулся к окну, где всё это время стоял Цитин.     — Твой черёд, — сказал Антиох.     Цитин обернулся от окна, и в его глазах мелькнула тень усмешки той самой, сухой и слегка насмешливой, которая появлялась у него всякий раз, когда он готовился сделать что-то, что выбьет равновесие у присутствующих. Он отошёл от окна, и его шаги тяжёлые, уверенные прозвучали по паркету, как удары метронома. Он подошёл к двери той самой, что вела в соседнюю комнату, и открыл её. Дверь распахнулась без скрипа, хотя замок был старым. В проёме стоял вампир.     Габриэлла не видела его лицо сразу он стоял в тени, за порогом, и свет свечей падал на него только частично. Но она узнала его по запаху раньше, чем разглядела черты: смесь старой кожи, чернил и лёгкого запаха магии, которая всё ещё цеплялась за него, несмотря на то, что он лишился дара при обращении. Запах, который она помнила с девяти лет. Он шагнул в комнату, и свет упал на его лицо. Молодой, на вид около двадцати пяти, хотя Габриэлла знала, что ему перевалило за сорок, плюс годы вампирского существования. Высокий, с аристократическими чертами лица: тонкий нос с лёгкой горбинкой, острые скулы, высокий лоб, который делал его лицо похожим на античные бюсты. Тёмные волосы, коротко стриженные, были аккуратно уложены ни одна прядь не выбивалась, как будто он только что вышел из-под рук лучшего парикмахера. Глаза вампирские, алые, но с каким-то странным, почти человеческим выражением. В них не было той хищной пустоты, которая свойственна многим новообращённым. В них была глубина и спокойствие. Одет он был в строгий чёрный костюм, который сидел на нём как влитой ни одной складки, ни одной морщинки. Белая рубашка под пиджаком была застёгнута на все пуговицы, галстук тёмно-серебристый, с едва заметным узором, который был завязан идеальным узлом. Начищенные до блеска туфли отражали свечной свет.     Регулус Блэк.     При виде него Габриэлла выпрямилась. Это было рефлекторное движение спина распрямилась, плечи развернулись, голова поднялась чуть выше. Её лицо, обычно непроницаемое, серая маска слепой Бри, чуть смягчилось. Не улыбка, нет, но что-то в глазах, в едва заметной линии губ, выдавало узнавание. Она смотрела на него, и в её взгляде не было пустоты только тёплая настороженность, которая появляется, когда видишь старого друга после долгой разлуки.     — Ты опоздал, — сказала она.     Голос её прозвучал ровно, без упрёка, но с той лёгкой ноткой, которая говорила: «Я заметила. Я всегда замечаю».     Регулус склонил голову не глубоко, не подобострастно, но с явным уважением. Вампир его возраста и статуса не кланялся никому, кроме старейшин, но перед Габриэллой он склонял голову всегда. Это был знак не подчинения, а преданности. Добровольной.     — Моя госпожа, — сказал он.     Голос у него был низким, чуть хрипловатым — тембр, который остался у него ещё с человеческой жизни. Он говорил спокойно, без тени оправдания в голосе.     — Я был занят вашими поручениями.     Он выдержал паузу ровно настолько, чтобы фраза прозвучала весомо, но не театрально.     — Какими именно? — спросила Габриэлла.     Вопрос прозвучал не как допрос, а как запрос фактов. Она хотела знать, чем он занимался два месяца, пока её не было. Она доверяла ему, но доверие не отменяло необходимости знать.     — Те, что вы оставили мне два месяца назад. Перед последней битвой в Париже.     Он говорил так, будто перечислял пункты из списка чётко, без лишних деталей.     — И как успехи?     — Всё выполнено.     Коротко. Ясно. Без пафоса.     Габриэлла кивнула. Она не сомневалась. Регулус никогда не подводил. За четырнадцать лет, что он служил ей, он ни разу не нарушил обещания, не провалил задания, не опоздал без причины. Если он сказал «всё выполнено», значит, так оно и было.     Цитин, стоявший у двери, усмехнулся в усы. Он не проронил ни слова с того момента, как открыл дверь, но теперь, когда Регулус вошёл, он позволил себе лёгкую улыбку ту, которая появлялась у него, когда он видел плоды своих трудов. Он подошёл к столу, опёрся рукой о спинку кресла, в котором сидел Антиох, и посмотрел на Габриэллу.     — Я помню, как учил тебя бороться с закрытыми глазами, — сказал он.     Голос его звучал негромко, но в нём слышалась та теплота, которую он редко позволял себе проявлять. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, похожее на гордость.     — Тебе было десять. Ты злилась, что не можешь видеть противника. Помнишь?     Габриэлла кивнула. Она помнила. Ей было десять и Цитин суровый, грубоватый Цитин, который никогда не делал скидок на возраст, поставил её в центр тренировочного зала, завязал глаза чёрной тканью и сказал: «Защищайся». Она тогда пропустила удар за ударом. Она падала, поднималась, падала снова. Но он не останавливался.     — Я сказал: «Слушай. Чувствуй. Не смотри». — Цитин покачал головой, и в его усы снова скользнула улыбка. — И ты научилась.     — Вы были хорошим учителем, дядя.     Она сказала это без лести, просто как факт. Она действительно так считала. Цитин научил её всему, что касалось боя без магии. То чего так и не добился Кайус в её раннем детстве. Почему-то она ненавидела тренировки с третий из королей Вольтури. А Цитин заставил её почувствовать течение воздуха, слышать дыхание противника, предугадывать движения за долю секунды до того, как они начинались. Он был жёстким, но справедливым. И он никогда не сомневался в ней, даже когда она сама сомневалась.     Цитин хмыкнул. Он не был ей дядей по крови. Ни один из Вольтури не был её родственником — кроме Маркуса, её отца, и Антиоха, её деда. Но она называла Цитина «дядей» с самого детства, когда он впервые взял её на руки маленькую, испуганную. Он тогда сказал: «Не бойся, девочка. Я не дам тебя в обиду». И она запомнила. Он никогда не возражал против этого обращения. Наоборот, она видела, как в его глазах, древних, видавших слишком много смертей, мелькало что-то тёплое, когда она называла его так.     Габриэлла перевела взгляд на Регулуса. Он стоял в двух шагах от неё, неподвижный, как статуя, но в его глазах было внимание он ждал её следующего слова. Она смотрела на него, и в её голове проносились воспоминания: четырнадцать лет назад, когда ей было девять, Антиох привёл его в замок. Она помнила тот вечер холодный, осенний, с дождём, который барабанил по стёклам. Она сидела в своей комнате, читая книгу при свете свечи, когда дверь открылась и вошёл Антиох. За ним высокий, бледный молодой человек с глазами, которые смотрели в пустоту, как у человека, который уже умер, но всё ещё дышит.     «Это твой троюродный брат, — сказал Антиох тогда. — Он будет тебя учить».     Она посмотрела на него — на его бледное лицо, на руки, которые дрожали, когда он сжимал их в кулаки, и почувствовала в нём что-то родное. Не по крови. По боли.     Регулус Блэк. Второй сын семьи Блэк. Бывший маг. Бывший Пожиратель Смерти.     Она узнала его историю позже: от Цитина, от Антиоха, от него самого. Когда-то, в прошлой жизни, он совершил то, что считал единственно правильным: похитил крестраж Волан-де-Морта медальон Слизерина, который Темный Лорд считал одним из ключей к своему бессмертию. Он взял его с собой и отправился в пещеру, полную инферналов, вместе с домовым эльфом Кикимером. Он заставил эльфа вернуться домой с приказом уничтожить крестраж, а сам остался в пещере пить яд, который защищал медальон, пока мертвецы не набросились на него и не утащили под воду. Цитин нашёл его там. Он не говорил подробностей о том, что увидел в пещере, но Габриэлла знала: Регулус был уже мёртв не физически, но морально. Он сделал то, что должен был сделать, и был готов умереть. Цитин обратил его в вампира, вытащил из воды, привёл в чувство. И когда Регулус очнулся, когда понял, что снова жив, он не обрадовался. Он попросил отпустить его. Уйти. Навсегда.     Цитин тогда посмотрел на него долгим взглядом и сказал: «Поживи немного. Если не понравится — отпущу».     Регулус остался.     Быть вампиром ему понравилось больше, чем быть магом. В магии он видел только боль свою и чужую. В вампиризме не было заклинаний, не было тёмных ритуалов, не было войны. Была только сила чистая и грубая, подчиняющаяся только его воле. Он научился ценить простые вещи: вкус крови, скорость движений, остроту чувств. Он перестал бояться смерти и начал жить. Магия ушла при обращении все заклинания, все навыки, которые он оттачивал годами, исчезли в тот момент, когда вампирский яд заменил его кровь. Но знания остались. И он передал их Габриэлле всё, что знал о заклинаниях, о тёмной магии, о защите. Он учил её разбирать чары на составляющие, видеть структуру заклинаний, понимать, как магия взаимодействует с проклятиями. Он учил её всему, что не мог научить ни один из вампиров, потому что они никогда не были магами.     А на шестом курсе, когда Габриэлла убилв Дамблдора, она обнаружила, что крестраж, который старик считал настоящим, был подделкой. Она стояла над его телом, глядя на тьму в своей душе, и вдруг поняла: Дамблдор умер ради подделки. Ради той уверенности, что он уничтожил последний кусочек души Волан-де-Морта. И она сразу поняла, кто подменил крестраж. Тот, кто знал о нём больше всех. Тот, кто когда-то пожертвовал собой, чтобы его уничтожить. Регулус. Он не мог колдовать, но он знал, где находится настоящий крестраж. Он знал, где искать. Он знал всё. Она пришла к нему в ту же ночь. Он сидел в своей комнате, читая книгу, и когда она вошла, с медальоном-подделкой в руке, он поднял на неё глаза и сказал: «Я знал, что ты придёшь».     Он признался. Рассказал всю правду о том, как он подменил крестраж в ту ночь, когда едва не умер, как отдал настоящий Кикимеру с приказом уничтожить, как вернулся в мир вампиром и понял, что крестраж всё ещё существует. Он помог найти его и уничтожить на этот раз окончательно. С тех пор он был не просто учителем. Он был её правой рукой. Её самым верным слугой. Её тенью.     — Ты едешь со мной в Форкс, — сказала Габриэлла.     Голос её прозвучал ровно, но в нём чувствовалась сталь она не спрашивала, она утверждала. Это было не предложение, а приказ.     — Я знаю. — Регулус не моргнул, не дрогнул. — Цитин распорядился.     Он коротко глянул в сторону Цитина взгляд, полный уважения и лёгкой признательности. Цитин кивнул в ответ, подтверждая его слова. Регулус перевёл взгляд обратно на Габриэллу и добавил:     — Ваши вещи уже погружены.     Коротко. Деловито. Он всё предусмотрел.          — Линда будет недовольна, — сказала Габриэлла.     Она сказала это не как вопрос она знала, что Линда будет недовольна. Линда всегда была недовольна, когда что-то происходило без её ведома. Она любила контролировать всё, особенно то, что касалось Аро и его приближённых. Регулус был формально приписан к свите Аро, хотя на деле служил Габриэлле. Линда считала это нарушением субординации. Она считала, что Габриэлла слепая, никчёмная дочь Маркуса не заслуживает верного слуги, когда сама Линда вынуждена делить внимание Аро с другими советниками.     — Линда меня не волнует. — Регулус пожал плечом едва заметно, но достаточно, чтобы показать: он говорил серьёзно. — Она не моя госпожа. У меня есть только одна.          Габриэлла чуть усмехнулась. Уголки её губ дрогнули не улыбка, а тень улыбки, которая исчезла так же быстро, как появилась. Но для тех, кто знал её, это было событие. Она редко позволяла себе такие жесты и то только с теми, кому доверяла.     — Вот и хорошо, — сказала она.          Она поднялась с кресла, опираясь на трость. Дерево мягко стукнуло о паркет, и она шагнула вперёд, к двери.     — Тогда не будем заставлять Линду ждать, — добавила она. — Пусть думает, что всё идёт по её плану.     Она вышла из гостиной первой. Регулус на шаг позади, Антиох и Цитин остались в комнате, обмениваясь понимающими взглядами.     За ней закрылась дверь.

***

    Выезд был назначен на полдень.     Солнце стояло в зените, беспощадное, белое, заливающее двор замка жидким светом, который не прощал теней. Камни мостовой нагрелись, и воздух над ними дрожал, как над раскалённой печью. Даже вампиры, привыкшие к вечной прохладе подземелий, щурились, выходя на открытое пространство. Слуги сновали между машинами три чёрных внедорожника с тонированными стёклами, которые уже прогревали двигатели, выпуская лёгкий пар в сухой воздух. Багаж укладывали с той бесшумной скоростью, которая возможна только при работе вампирской прислуги: чемоданы исчезали в багажниках, дверцы захлопывались без лишнего звука.     Во дворе собрались все, кто отправлялся в Форкс. Аро стоял у первой машины, чуть выдвинувшись вперёд, как капитан перед отплытием. Его длинные волосы были убраны в низкий хвост, на губах играла та самая полуулыбка, которая не сходила с его лица с утра предвкушение, смешанное с самодовольством. Он переговаривался с Деметрием следопытом, который стоял рядом, скрестив руки на груди, и кивал, но взгляд его был устремлён не на Аро, а вдаль, туда, где лес начинался за городскими стенами. Деметрий всегда смотрел вдаль его дар требовал сосредоточенности, постоянного сканирования горизонта в поисках следов тех, кого когда-либо чуял. Маркус сидел уже внутри первой машины, на заднем сиденье, с книгой в руках. Он открыл её ещё до того, как сел, и теперь читал, не отвлекаясь на суету вокруг. Страницы переворачивались с мягким шелестом, и его лицо вечно усталое, вечно отстранённое не выражало ничего. Он был здесь телом, но не мыслями. Как всегда. Кайус стоял у второй машины, прислонившись плечом к дверце, и зевал широко, по-кошачьи, демонстрируя клыки. Свет раздражал его. Он щурился, и в его глазах мелькала тень раздражения, которую он даже не пытался скрыть. Солнце вампиры Вольтури ненавидели не столько из-за боли, сколько из-за привычки к вечной тьме залов. Третий был вампиром подземелий, и дневной свет делал его сварливым.     Джейн и Алек, близнецы, стояли чуть поодаль, у самой стены, в тени, которую отбрасывал выступ крыши. Джейн, миниатюрная, светловолосая, с лицом, которое могло бы сойти за кукольное, если бы не холод в глазах, держала руки скрещёнными на груди. Алек стоял рядом как её тень, её зеркало, её молчаливое дополнение. Он не смотрел ни на кого, но все знали: он слушал. Он всегда слушал. Феликс гвардеец, огромный, как скала, загружал последний чемодан в багажник третьей машины. Он двигался неторопливо, с той ленцой, которая свойственна тем, кто уверен в своей силе и не видит смысла торопиться. Он бросил чемодан внутрь, придавил его рукой, проверяя, защёлкнулся ли замок, и выпрямился, хрустнув шеей.     И Линда. Она стояла у второй машины, сложив руки на груди, и смотрела на Габриэллу. Взгляд её был тяжёлым, не враждебным, но настойчивым, как у человека, который привык контролировать ситуацию и не любил, когда что-то выходило из-под его власти. Она была одета в строгий дорожный костюм тёмно-серого цвета, волосы убраны в тугой пучок, на лице — выражение ледяного спокойствия, которое давалось ей с заметным трудом. Она следила за каждым движением Габриэллы, за каждым шагом Регулуса, и её губы то и дело поджимались в тонкую линию.     Габриэлла стояла чуть в стороне, опираясь на трость. На ней был лёгкий дорожный плащ — тёмный, почти чёрный, с воротником, поднятым так, чтобы скрыть нижнюю часть лица. Венок на голове, чёрные цветы, листья, едва заметные камни, тускло мерцал в полуденном свете, отбрасывая блики на её бледную кожу. Глаза её были открыты, но невидящие серые, пустые, устремлённые в пространство перед собой. Казалось, она смотрела сквозь двор, сквозь стены, сквозь само время.     Регулус стоял рядом с ней. Он не касался её, но стоял так, чтобы любой, кто попытался бы подойти, натолкнулся бы на него первым. Его поза была расслабленной руки в карманах пальто, плечи чуть опущены, но в глазах горело то выражение, которое говорило: «Попробуй только». Он смотрел на Линду, и в его взгляде было откровенное, незамутнённое презрение — такое, которое он даже не пытался скрыть. Она была мухой. Мухой, которую хотелось прихлопнуть, но пока разрешалось только смотреть.     — Почему он едет? — спросила Линда, глядя на Регулуса.     Голос её прозвучал ровно, но в нём слышалась та стальная нотка, которая появлялась, когда она чувствовала, что её полномочия ставятся под сомнение. Она смотрела на Габриэллу, ожидая ответа, и её пальцы чуть сильнее сжались на локтях.     — Потому что старейшина Цитин так распорядился, — ответила Габриэлла.     Голос её был ровным, без эмоций. Она смотрела в сторону Линды, но не на неё будто-бы её взгляд проходил сквозь, останавливаясь на точке где-то за плечом советницы. Она говорила так, будто объясняла очевидное ребёнку.     — Но я всегда была рядом с вами! — Линда шагнула вперёд. Один шаг, импульсивный, почти вызывающий. Её голос чуть повысился, и она тут же взяла себя в руки, сжав челюсть. — Всегда. С самого детства. Я знаю ваши привычки, ваши потребности, вашу...     — Теперь будешь чуть дальше.     Габриэлла перебила её спокойно, без жестокости, но с той окончательностью, которая не оставляла места для спора. Она не повысила голос, не изменила позы, но в воздухе повисло напряжение, которое ощутили все присутствующие.     Линда открыла рот.Она хотела что-то сказать, Габриэлла видела это по движению воздуха, по изменившемуся ритму её дыхания, но не успела.     — Заткнись, — сказала Джейн.     Голос Джейн прозвучал тихо, почти ласково, но в нём была та ледяная интонация, от которой у любого вампира, знающего её дар, подкашивались ноги. Она не смотрела на Линду, смотрела в сторону, на ворота, однако было сразу понятно что одресовано ей. Предупреждение.     Линда заткнулась. Она закрыла рот, поджала губы и опустила взгляд. Её руки дрогнули, но она ничего не сказала. Она знала, что спорить с Джейн всё равно что спорить с удавкой. Машины уже ждали. Двигатели работали на холостых, и лёгкая вибрация передавалась через камни мостовой. Слуги закончили погрузку и отступили, выстроившись вдоль стены. Аро подошёл к первой машине, открыл дверцу и обернулся, окинув взглядом собравшихся.     — В путь, — сказал он.     Голос его звучал легко, почти празднично, и он улыбнулся той своей улыбкой, за которой никогда нельзя было угадать истинных мыслей. Он сел в машину, и дверца закрылась. Деметрий занял место впереди. Маркус даже не поднял головы только перевернул страницу. Кай, зевая, залез во вторую машину. Он сел у окна, откинул голову на подголовник и закрыл глаза, давая понять, что не намерен ни с кем разговаривать. Алек скользнул на сиденье рядом с ним, бесшумно, как тень. Линда, поджав губы, села напротив Кая, спиной к водителю. Джейн подошла к третьей машине той, где уже стояли Габриэлла и Регулус. Бри села на заднее сиденье у окна, хотя это было бессмысленно для неё, но привычка оставалась привычкой. Она опустила трость между колен, прислонила её к сиденью, и положила руки на колени. Регулус сел рядом настолько близко, чтобы их плечи почти соприкасались, но не касались. Он всегда садился так, чтобы она чувствовала его присутствие, даже не видя. Линда, помедлив всё же пересела в их машину. Постояв на улице она уселась напротив. Она смотрела на Габриэллу, на Регулуса, на то, как они дышали в унисон, как Регулус чуть склонил голову к ней, когда она начала говорить. В её взгляде мелькнуло что-то не ревность, нет, скорее досада. Она привыкла быть главной фигурой рядом с Габриэллой, привыкла, что все вопросы решаются через неё. И теперь её отодвинули. Она не знала, что это предвещает. Джейн села впереди, рядом с водителем. Она поправила ремень безопасности — единственная, кто вообще его использовал, — и коротко кивнула в сторону ворот.     — Трогаем, — сказала она.          Кортеж тронулся. Машины выехали из ворот замка, и тень уступила место солнцу. Вольтерра осталась позади — её стены, её башни, её вечные сумерки. Впереди был Форкс. Они преодолели долгий путь. А позже наконец-то был перелёт. Который занимал уйму времени.     Частный самолёт Вольтури летел над Атлантикой, и в его салоне царила та особенная тишина, которая бывает только в дороге когда каждый занят своими мыслями и никто не хочет нарушать покой. Салон был отделан деревом и кожей тёмный орех, тёплая замша, мягкий свет бра, которые отбрасывали на стены золотистые круги. Кресла глубокие, разворачивающиеся почти в горизонтальное положение, стояли вдоль бортов, и в каждом сидел кто-то из свиты.     Аро сидел в кресле у иллюминатора и просматривал бумаги, которые ему передал секретарь перед вылетом. Он читал быстро, но вдумчиво, иногда останавливаясь и глядя на облака белые, плотные, бесконечные. Маркус сидел напротив, с той же книгой в руках. Он даже не изменил позы нога на ногу, корешок придерживается большим пальцем, взгляд скользит по строкам. Казалось, он не замечал ни перелёта, ни людей вокруг. Он был в своём мире. Кайус спал. Или делал вид, что спит откинув голову на подголовник, закрыв глаза, руки скрещены на груди. Алек сидел рядом и смотрел в иллюминатор, не мигая, следя за тем, как солнце отражается от крыла самолёта. Джейн читала журнал старый, мятый, который она нашла в кармане кресла. Она листала страницы с отсутствующим видом, останавливаясь на картинках, но не вчитываясь в текст. Рядом с ней сидел Феликс, разгадывающий кроссворд карандашом, с хмурым лицом, периодически грызя кончик.     Линда сидела в самом дальнем углу, с книгой в руках, но не читала. Она смотрела на Габриэллу. Габриэлла сидела у окна, хотя окно было ей безразлично. Она смотрела на облака то есть, повернула голову к иллюминатору, и в её пустых глазах отражался белый свет, проходящий сквозь стекло. Она не спала и не думала она ждала. Это было состояние, в котором она пребывала последние дни: ожидание.     Что-то надвигалось.     Она чувствовала это каждой частицей своего тела, каждой клеткой, которая горела от проклятия, которое не снималось. Форкс звал её не голосом, не запахом, а чем-то глубже, что она не могла объяснить. Там, в лесах штата Вашингтон, её ждало что-то важное. Решение. Ответ. Или конец.     Регулус сидел рядом с ней. Он не смотрел на неё только читал. Книга была старой, с потрёпанным корешком, и он переворачивал страницы медленно, вдумчиво. Но Габриэлла знала: он не читал. Он слушал её дыхание, её пульс, те микроскопические изменения в её теле, которые говорили ему о её состоянии. Он знал её лучше, чем она сама.     — О чём думаешь? — спросил он.     Голос его прозвучал тихо, чтобы не нарушать тишину салона, но достаточно отчётливо, чтобы она услышала сквозь шум двигателей. Он не повернул головы, продолжая смотреть на страницу.     — О Форксе, — ответила она.     Она говорила так же тихо почти шёпотом. Её пальцы чуть сжались на подлокотнике кресла, и она почувствовала, как дерево подаётся под её хваткой.     — Что именно? — спросил Регулус.     — О том, что меня там ждёт.     Она помолчала. Её дыхание стало чуть глубже скорее не от волнения, а от сосредоточенности. Она пыталась уловить то чувство, которое преследовало её последние дни не предчувствие, а почти знание, которое не поддавалось словам.     — Я не знаю, что именно. — Она чуть наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Но что-то важное.     — Ты чувствуешь это?     — Да. — Она кивнула, коротко, уверенно. — Что-то... надвигается.     Слово повисло в воздухе между ними, тяжёлое, как свинец. Регулус не стал переспрашивать. Он кивнул едва заметно, но она почувствовала движение воздуха, услышала лёгкий скрип кожи его кресла Он знал её достаточно хорошо, чтобы не задавать лишних вопросов.

***

    Прибытие в Форкс было похоже на погружение в другой мир. Самолёт приземлился в маленьком аэропорту, который больше походил на заброшенный ангар, чем на международный терминал. Дождь моросил с самого утра серый, мелкий, навязчивый, и когда Габриэлла ступила на трап, первым, что она ощутила, был запах. Мокрой хвои. Сырой земли. Прелых листьев. Воздух здесь был другим — не таким, как в Тоскане, где пахло нагретым камнем, сухой травой и старым вином. Здесь пахло лесом и водой. Она вдохнула глубоко, позволяя этому запаху наполнить лёгкие. Венок на голове чёрный, с мелкими камнями, которые тускло светились даже в пасмурный день, чуть колыхнулся от ветра. Она чувствовала, как капли дождя оседают на её лице, на руках, на плаще. Регулус стоял рядом, с зонтом, который он раскрыл над ней, хотя она не просила. Он знал, что дождь не причинит ей вреда, но старые привычки заботиться, защищать оставались при нём.     Кортеж , те же три чёрных внедорожника уже ждал их у выхода с лётного поля. Дождь моросил, не переставая, и стеклоочистители ритмично скользили по лобовому стеклу — вжух-вжух, вжух-вжух. Она села в машину, и Регулус занял место рядом.     Дорога до дома Калленов заняла около часа. Лес смыкался над дорогой, деревья тянулись к небу, их кроны переплетались, создавая зелёный тоннель, сквозь который пробивались только редкие лучи серого света. Габриэлла смотрела в окно  или делала вид, что смотрит и слушала. Шины шуршали по мокрому асфальту. Где-то в лесу кричала птица коротко, отрывисто, будто предупреждая. В машине молчали.     Дом Калленов показался из-за деревьев внезапно. Он стоял на поляне, окружённый высокими елями, и его стеклянные стены отражали серое небо, делая его почти невидимым на фоне леса. Он казался прозрачным, хрупким, как мыльный пузырь, который вот-вот лопнет. В его окнах горел тёплый жёлтый свет, и этот свет в сером царстве дождя казался чем-то чужим, почти неестественным. Машины остановились. Двигатели заглохли, и тишина стала полной только дождь, барабанящий по крыше, и далёкий шум ветра в кронах.     Габриэлла вышла, опираясь на трость. Она ступила на мокрый гравий, и под её ногами зашуршали камни. Венок на голове чуть светился в сумерках, и его свет падал на её лицо, делая его бледным, почти призрачным. Она стояла неподвижно, впитывая запахи этого места: дом пах деревом, лаком, чистотой и... вампирами. Много вампиров. Разные запахи, разные возрасты, разные диеты. Регулус встал рядом на шаг позади, справа. Он не раскрывал зонта, позволяя дождю стекать по его лицу. Его глаза быстро сканировали фасад дома, окна, дорожки он искал угрозы.     На крыльцо вышли Каллены. Карлайл — первым. Он был высоким, светловолосым, с лицом, которое излучало доброту, даже когда он не улыбался. Его золотистые глаза тёплые, почти человеческие, которые остановились на Аро, и он шагнул вперёд, протягивая руку. Эсме вышла следом мягкая, тёплая, с улыбкой, которая, казалось, могла растопить лёд. Её глаза на мгновение задержались на Габриэлле, и в них мелькнуло что-то удивление? Жалость? Она тут же отвела взгляд, но Габриэлла почувствовала. Розали стояла у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на прибывших с холодным, оценивающим выражением. Она была прекрасна той ледяной, скульптурной красотой, которая не вызывала тепла. Её взгляд скользнул по Габриэлле, по её трости, по венку, и остановился на Регулусе. Она чуть приподняла бровь, но ничего не сказала. Эммет стоял рядом с ней огромный, мускулистый, с широкой улыбкой, которая не сходила с его лица, несмотря на официальность момента. Он казался единственным, кто был искренне рад гостям. Джаспер стоял чуть поодаль, у перил крыльца, и его поза была напряжённой, он сжимал перила рукой, и его челюсть была стиснута. Он чувствовал эмоции прибывших, Габриэлла знала о его даре,и, судя по выражению его лица, эмоции эти были не самыми приятными. Он старался сохранять нейтральное выражение, но напряжение выдавало его. Элис лёгкая, как птица, вспорхнула с крыльца и остановилась на нижней ступеньке, сияя глазами. Она смотрела на Габриэллу с любопытством, с той детской непосредственностью, которая делала её одновременно обезоруживающей и пугающей. Она видела будущее. Вопрос был в том, что именно она видела сейчас.     И Эдвард.     Он стоял чуть позади всех, у самой двери, в тени, которую отбрасывал козырёк крыльца. Его золотистые глаза были устремлены на Габриэллу. Он узнал её. Сразу.     Габриэлла не видела его лица, но почувствовала, как изменилось его дыхание на долю секунды, на один вдох, оно сбилось, а потом выровнялось снова. Она почувствовала, как его взгляд тяжёлый, неотрывный коснулся её лица, её венка, её рук, сжимающих трость. Она не знала, почему этот взгляд казался ей знакомым, но он вызывал в ней странное, смутное беспокойство, которое она не могла объяснить.     Венок не мог скрыть её от него. Он помнил эти черты, эту осанку, эту трость. Он помнил, как она держала её в Хогвартсе ни как опору, а как оружие, как продолжение руки. Он помнил, как она сжимала её, когда нервничала пальцы белели на деревянной рукояти, и он тогда подумал, что она сломает её, если не расслабится. Он помнил всё. Каждое мгновение. Каждое слово. Каждое движение.     Но она его не видела.     Её глаза были открыты серые, пустые, устремлённые в пространство перед ней. Она смотрела на дом, на людей, но не видела их. Она была Бри слепая дочь Маркуса.     Эдвард сжал челюсть и опустил взгляд.     Аро вышел вперёд, разводя руки в приветственном жесте. Улыбка его была широкой, искренней настолько, насколько это вообще было возможно для него.     — Карлайл! — произнёс он, и голос его прозвучал тепло, почти по-дружески. — Рад видеть вас. Простите, что врываемся так внезапно.     — Добро пожаловать в Форкс, — ответил Карлайл, пожимая ему руку. Его голос был спокойным, ровным, с той врачебной мягкостью, которая успокаивала даже самых нервных пациентов. — Проходите. Мы подготовили комнаты.     Началось представление. Аро представлял Вольтури поимённо с той грацией и театральностью, которые были его визитной карточкой. Каждого он называл с лёгким поклоном, каждому уделял секунду внимания, заставляя чувствовать себя важным. Карлайл отвечал тем же, называя Калленов — тех, кто вышел встретить гостей. Габриэлла стояла позади, не привлекая внимания. Она держалась в тени, за спинами более высоких вампиров, и её венок единственное, что выдавало её присутствие, сиял в сумерках, как маленькая корона. Она опустила голову, и её волосы упали вперёд, скрывая лицо. Она не хотела, чтобы на неё смотрели. Она хотела остаться незамеченной, слиться со стенами, стать частью декораций. Регулус стоял рядом с ней — тень тени. Он не сводил глаз с Калленов, но его внимание было приковано к одному из них. Эдвард встретился с ним взглядом. Это был короткий, напряжённый момент два вампира, которые узнали друг друга. Не сейчас, не в этой жизни, а в той, что была до обращения. Регулус — Регулус Блэк, бывший Пожиратель Смерти, который погиб в пещере, полной мёртвых, и был воскрешён как вампир. Эдвард — Эдвард Каллен, который когда-то был Седриком Дигори.     Взгляд Регулуса вспыхнул алым всего на мгновение, на долю секунды, но Эдвард увидел это.     И он понял: «Ты знаешь. Молчи».     Эдвард чуть приоткрыл рот, но ничего не сказал. Он смотрел на Регулуса, на его лицо, на его глаза, и в его голове проносились тысячи мыслей, которые он не мог произнести вслух. Но он сдержался. Он кивнул едва заметно, почти незаметно, и опустил взгляд.     Размещение заняло около часа. Каллены выделили Вольтури западное крыло несколько комнат, выходящих окнами на лес. Габриэлле досталась небольшая, но уютная комната с камином. Регулус получил соседнюю. Когда все разошлись, Регулус зашёл к Габриэлле. Она сидела у окна, сняв венок, и смотрела на лес. Глаза, зелёный и алый, отражали огонь камина.     — Ты заметил? — спросила она.     — Да.     — Кто?     — Эдвард Каллен. — Он помолчал. — Седрик Дигори.     Габриэлла резко повернулась.      — Что?     — Это он. Я узнал его. Он жив.     Тишина. Долгая. Габриэлла смотрела на Регулуса, и в её глазах сменялись эмоции. Недоверие. Ярость. Боль.     — Ты уверен?     — Абсолютно.     — Почему ты не сказал мне сразу?          — Я ждал, пока мы останемся одни. — Он помолчал. — Я уже отправил письмо Антиоху.     — Что ты написал?     — Правду. Что Седрик Дигори жив. Что он здесь, под именем Эдварда Каллена.     Габриэлла отвернулась к окну. Её пальцы сжали подоконник. Восемь лет. Восемь лет она считала его мёртвым. Восемь лет носила траур. Восемь лет...     — Что будем делать? — спросил Регулус.     — Ничего. — Она смотрела на лес. — Пока.     — Ты не хочешь поговорить с ним?     — Хочу. — Её голос был ледяным. — Но не сейчас. Пусть сам придёт. Он знает, что мы здесь. Он видел меня. Он видел тебя. Он знает, что ты его узнал.     — Ты думаешь, он придёт?     — Он придёт. — Она чуть усмехнулась. — Если он тот Седрик, которого я знала, он точно придёт. И тогда...     — Тогда?     — Тогда я решу, убить его или нет.     Регулус кивнул. Он знал: она не шутит.     — Я буду рядом, — сказал он.     — Я знаю.     Он вышел. Габриэлла осталась одна. Она стояла у окна и смотрела на тёмный лес. Где-то там, в этом доме, был Седрик. Её лучший друг. Которого она считала мёртвым восемь лет. Завтра всё изменится, хотя нет уже изменилось...