Часть 3

Утро в Форксе началось без дождя. Это было редкое событие. Настолько редкое, что местные жители, привыкшие к вечной мороси, отмечали его про себя с тихой благодарностью, как маленький подарок от неба, который нельзя упустить. Серые тучи всё ещё висели над лесом, плотные, влажные, готовые в любой момент разродиться новым ливнем, но пока они держали воду в себе, и с неба не падало ни капли. Только с ветвей срывались запоздалые капли вчерашнего дождя, и воздух был пропитан запахом хвои, сырой коры и прелой листвы тем густым, терпким ароматом, который бывает только в старых лесах после долгой непогоды. Дом Калленов стоял молчаливый, прозрачный, как стеклянная шкатулка, вставленная в зелёную оправу леса. Капли стекали по стеклянным стенам, оставляя за собой тонкие влажные дорожки, и в сером свете утра дом казался почти невесомым миражом, который вот-вот растворится в тумане. Внутри было тихо: вампиры не храпят, не стонут во сне, не ходят по дому с грохотом. Тишина здесь была особенной не пустой, а наполненной, живой, как дыхание спящего зверя.     Габриэлла проснулась рано     Она лежала на спине, уставившись своими глазами в потолок, и прислушивалась к звукам просыпающегося дома. Она слышала всё: как на кухне внизу Эсме бесшумно переставляла чашки, как Карлайл перелистывал страницы книги в своём кабинете, как Маркус спускался по лестнице и его шаги были лёгкими, почти невесомыми, но для неё они звучали отчётливо, как удары метронома. Где-то на втором этаже Кайус ворчал на Эммета за то, что тот слишком громко хлопнул дверью. Звуки накладывались друг на друга, создавая сложную симфонию, которую она училась читать как партитуру.     Венок лежал на тумбочке, чёрные цветы тускло поблёскивали в сером утреннем свете, который просачивался сквозь щель в шторах. Она протянула руку, коснулась лепестков кончиками пальцев. Они были сухими, жёсткими — мёртвыми. Она влила в них каплю силы, едва заметную, как дуновение, и цветы ожили: расправились, потянулись к её теплу, засияли мягким, глубоким светом, который не могли бы дать никакие живые растения. Привычный ритуал, который она повторяла каждое утро, как чистку зубов или дыхательную гимнастику. Ритуал, который напоминал ей, что она ещё здесь, что она ещё может влиять на мир, пусть даже на такую мелочь. Она села на кровати, откинув одеяло. Рана в животе отозвалась привычной тупой болью — уже не той острой вспышкой, что была в первые дни, а глухой, ноющей пульсацией, которая стала частью её тела. Она прижала ладонь к животу, чувствуя под тканью пижамы ровное, ритмичное биение проклятия, и заставила себя дышать медленно, глубоко. «Я справлюсь. Как всегда. Я справлюсь, как справлялась раньше, как справлялась в Магическом мире, как справлялась в Вольтерре. Это всего лишь ещё одно испытание».     За окном прокричала птица резко, отрывисто, будто предупреждая о чём-то. Габриэлла на мгновение замерла, прислушиваясь, но больше ничего не последовало. Просто птица, просто лес, просто утро. Она надела венок, взяла трость и вышла в коридор. Трость знакомо стукнула о деревянный пол, и звук разнёсся по дому, как предупреждение: «Я иду».     В гостиной было тихо и мирно. Первое утро после приезда Вольтури, и пока что никто не пытался никого убить уже достижение, которое стоило отметить. Габриэлла спустилась по лестнице, постукивая тростью, нащупывая ступеньки кончиком, и вошла в гостиную. Воздух здесь был тяжёлым от тишины, и она умела его читать: кто где сидит, кто напряжён, кто расслаблен. Ароматы кедр, лёгкая сладость старой бумаги, запах вампирской кожи, чистый и холодный, складывались в карту комнаты, которую она рисовала в своём сознании. Аро и Карлайл сидели в креслах у камина. Огонь не горел, вампиры не нуждались в тепле, но они всё равно устроились там, по привычке, как люди, которые выбирают место для беседы по старой памяти. Аро сидел в кресле с высокой спинкой, одна рука покоилась на подлокотнике, другая лежала на колене поза уверенная, открытая. Он что-то рассказывал и судя по тону, одну из тех древних историй, которые он любил извлекать из глубин своей памяти. Его голос звучал бархатисто, вкрадчиво, с интонациями опытного рассказчика, который знает каждому слову цену. Карлайл слушал с вежливым интересом наклон головы, лёгкая улыбка, руки сложены в замок на коленях. Их голоса переплетались, приглушённые, мирные, будто они обсуждали погоду.     Маркус сидел в дальнем углу гостиной, в глубоком кресле с высокой спинкой, которое почти скрывало его из виду. Он читал книгу старую, в потёртом кожаном переплёте, и его пальцы медленно переворачивали страницы. Он даже не поднял головы, когда Габриэлла вошла. Впрочем, она и не ждала, что поднимет. Маркус всегда был погружён в своё чтение, в свой мир, в ту пустоту, которая образовалась в нём после смерти её матери. Он не замечал никого, кроме себя и своих бесконечных книг.      Кайус и Эммет сидели за шахматной доской. Точнее, Эммет сидел, а Кай полулежал в кресле, закинув ногу на подлокотник, и смотрел на доску с выражением глубочайшего презрения. Он даже не пытался заинтересоваться игрой: его поза была вызывающей, расслабленной до предела ленивый хищник, который снизошёл до развлечения. Эммет, напротив, сидел прямо, глаза его горели азартом, и он чуть не выпрыгивал из кресла, когда собирался сделать ход. Деревянные фигуры белые и чёрные, вырезанные вручную, стояли на доске, и неровный строй пешек свидетельствовал о том, что партия зашла далеко.     — Ты опять передвинул ладью, — произнёс третий король ледяным тоном. Он не повышал голоса, но в его интонации слышалась та спокойная уверенность, которая бывает у тех, кто знает правду и не собирается терпеть ложь. Он даже не смотрел на Эммета, его взгляд был прикован к доске, и в нём застыло выражение брезгливости.     — Я поправлял! — возмутился Эммет, и его голос прозвучал громко, простодушно, с той долей искренности, в которую трудно было не поверить. Он откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди, изображая оскорблённую невинность. — Она криво стояла! Ты бы сам на её месте нервничал, если бы стоял криво.     — Она стояла на другой клетке, — отрезал Кай. Его пальцы длинные и тонкие легли на подлокотник и лениво постучали по дереву.     — Это было в прошлой партии! — Эммет повысил голос, и в нём послышалась нота отчаяния. Его плечи напряглись, он подался вперёд, будто собираясь вскочить и доказывать свою правоту силой.     — Это было два хода назад, — произнёс Кай, и в его голосе прозвучала финальная интонация точка, поставленная на споре. Он медленно, с показной неспешностью, опустил ногу с подлокотника и выпрямился, давая понять, что не намерен больше обсуждать очевидное.     Эммет открыл рот, чтобы возразить, но передумал, вздохнул и махнул рукой. Он знал, что с Кайусом бесполезно спорить тот был не просто упрямым, он был настойчивым до зубного скрежета. Габриэлла прошла мимо них к своему креслу у стены. Трость мягко стукнула о пол раз, другой, третий. Она опустилась в кресло, положила трость на колени и замерла. Кресло было мягким, глубоким, и она утонула в нём, позволяя спинке принять вес её тела. Венок на голове тихо светился, бросая на стены причудливые тени.     Линда сидела у окна и делала вид, что читает журнал. Глянцевые страницы шуршали под её пальцами, но она переворачивала их слишком быстро раз, два, три, не задерживаясь на тексте. На самом деле она наблюдала. Её взгляд острый, цепкий, как у ястреба, был прикован к Регулусу, который стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. Он был неподвижен, как статуя. Руки скрещены на груди, ноги чуть расставлены, голова слегка опущена. На его лице не отражалось никаких эмоций ни скуки, ни настороженности, ни интереса. Но Габриэлла знала: он сканирует обстановку. Он оценивает угрозы, считает количество вампиров в комнате, прикидывает расстояния до каждого выхода, проверяет углы обзора, расположение окон. Привычка, выработанная годами службы и выживания в местах, где расслабление означало смерть. Линда почувствовала взгляд Габриэллы или просто решила, что её заметили, и тут же опустила глаза в журнал, делая вид, что увлечена статьёй о садоводстве. Её пальцы чуть сжали глянцевую страницу, и она перевернула её с резким, почти агрессивным движением.     Джейн и Алек стояли у дальней стены. Как всегда, вместе. Джейн миниатюрная, хрупкая на вид, с лицом, которое могло бы сойти за кукольное, если бы не холод в глазах, стояла чуть впереди брата, сложив руки перед собой. Её взгляд был устремлён в центр комнаты, но она не смотрела ни на кого конкретно, девушка следила за всеми одновременно. Алек стоял за её плечом, чуть сзади, как тень. Он был выше, шире в плечах, но двигался так, будто старался занимать как можно меньше пространства. Они не переговаривались, не смотрели друг на друга, но воздух вокруг них дрожал от той напряжённой тишины, которая бывает только между людьми, которые понимают друг друга без слов. Деметрий отсутствовал видимо, патрулировал периметр, как предписывал протокол. Габриэлла знала: он обходит дом по широкому кругу, проверяя запахи, слушая лес, отмечая любые изменения. Верность долгу, выученная до автоматизма.     — Доброе утро, мисс Бри, — раздался голос Эсме.     Она вошла из кухни бесшумно, как все вампиры, но Габриэлла уловила её приближение по запаху ваниль, свежесваренный кофе, едва уловимая сладость, которая всегда сопровождала Эсме. На подносе стояли чашки белый фарфор, тонкий, почти прозрачный на свету, и кофейник, от которого поднимался пар.     — Я приготовила кофе. Чёрный, без сахара, как вы любите, — сказала Эсме, и в её голосе звучала та тёплая забота, которую она дарила каждому в этом доме, будь то родной вампир или незваный гость. Она поставила чашку на столик рядом с Габриэллой край точно над краем салфетки, тонкий фарфор мягко звякнул о дерево. — Осторожно, горячий.     Габриэлла чуть повернула голову в её сторону, улыбнувшись уголками губ.     — Спасибо, Эсме.     Она взяла чашку обеими руками, ощущая тепло, которое передавалось сквозь фарфор. Поднесла к лицу, вдохнула запах насыщенный, горьковатый, с лёгкими нотами карамели, которые угадывались даже без зрения. Сделала глоток. Кофе был отличным. Эсме знала толк в таких вещах, умела из мелочей создавать уют, даже если в доме собрались существа, которым не нужны были ни тепло, ни еда, ни покой.     — А где Эдвард? — спросила Элис, появляясь в гостиной.     Она вошла легко, почти танцуя, и её голос прозвучал свежо, как утренний ветер. На ней было светлое платье льняное, невесомое, которое струилось при каждом движении, делая её похожей на фею, выпорхнувшую из лесной чащи. Она остановилась в центре комнаты, обвела взглядом собравшихся, и на её лице застыло то выражение любопытства, которое не покидало её никогда.     — Поехал за Беллой, — ответил Карлайл, не отрывая взгляда от Аро. Его голос был ровным, спокойным, будто он говорил о чём-то обыденном. — Должен вернуться через пару часов.     Габриэлла сделала ещё глоток кофе. Эдвард. Седрик. Её лучший друг, который восемь лет был мёртв, а теперь жив.... жив, бессмертен, силён, и едет сейчас за своей человеческой девушкой по мокрой лесной дороге. Она держала чашку в руках, чувствуя, как тепло медленно расходится по пальцам, и пыталась определить, что именно она чувствует. Ярость уже утихла. Та, первая, которую она хотела бы выплеснуть на него, если бы они остались в прошлом, она схлынула давно, оставив после себя странное, зыбкое послевкусие. Осталось что-то другое: холодная растерянность, смешанная с любопытством. Она знала его или знала ту версию его, которую помнила по школе. Восемь лет. Восемь лет, в течение которых он был для неё мёртв, а он всё это время жил здесь, в этом лесу, с этой семьёй, с этой девушкой.     «Изабелла», — подумала она, и это имя показалось ей чужим, незнакомым. Она не знала, кто такая Белла. Она не знала, каким стал Эдвард за эти годы. И не была уверена, хочет ли знать.     В гостиной снова стало тихо. Только стук шахматных фигур — Эммет поставил ферзя с тяжёлым стуком — и лёгкое шуршание страниц в руках Маркуса.     Габриэлла сидела в кресле, сжимая чашку, и ждала.

***

      Эдвард Каллен вёл машину по мокрой трассе, и его пальцы сжимали руль сильнее, чем требовалось. Они лежали на ободе с неестественным напряжением костяшки побелели, ногти оставляли едва заметные вмятины на кожаной оплётке, которую он сам же сменил месяц назад. Он не мог расслабиться. Каждая мышца его тела была натянута, как тетива лука перед выстрелом, и даже безупречный вампирский контроль не мог скрыть той внутренней дрожи, которую он ощущал под рёбрами, там, где когда-то билось сердце. Вампиру не нужна была машина, он мог бы добежать до дома Беллы быстрее, чем любой автомобиль, преодолеть эти мили за несколько минут, не запыхавшись, не уставая, не чувствуя холода или сырости. Но сегодня он хотел побыть в замкнутом пространстве, наедине со своими мыслями. Металл и стекло вокруг него создавали иллюзию изоляции, иллюзию того, что он может спрятаться от того, что ждало его дома. Хотя бы полчаса. Хотя бы до того, как он увидит Беллу и должен будет объяснить ей, что происходит. Стеклоочистители мерно скребли по стеклу, смахивая мелкие капли, которые тут же заменялись новыми. Дорога была пустынной ни встречных машин, ни случайных прохожих. Только мокрый асфальт, уходящая вперёд серая лента, и лес по обе стороны тёмный, густой, влажный от затяжного дождя. Эдвард следил за дорогой автоматически, его рефлексы позволяли ему вести машину даже в состоянии глубокой задумчивости, не рискуя ни на секунду. Но мысли его были далеко. Они были в гостиной дома Калленов, где при свете камина стояла она.     Парень не спал всю ночь Он лежал в своей комнате на кровати, раскинув руки и глядя в потолок, который в темноте казался бесконечным, как небо. Вампиры не нуждаются во сне, но обычно Эдвард позволял себе хотя бы час покоя просто лежать с закрытыми глазами, слушая дыхание семьи. Сегодня же он не мог даже притвориться. Он прокручивал в голове момент встречи снова и снова, как заезженную пластинку, как плёнку, которая заела на одном и том же кадре. Её лицо то самое, которое он помнил по Хогвартсу, по коридорам замка, по библиотеке, где они сидели до поздней ночи. Её венок чёрный, живой, пульсирующий магией, которой он никогда не видел у неё прежде. Её трость та самая, длинная, из тёмного дерева. Он узнал её мгновенно. Слишком много воспоминаний было связано с этим предметом. Казалось она не изменилась. Совсем. Та же стойка плеч, тот же наклон головы, та же манера слегка касаться пальцами виска, когда она о чём-то задумывалась. Только глаза... Он не видел её глаз. Они были скрыты за магией венка, за той темнотой, которая струилась от чёрных лепестков и окутывала её лицо полупрозрачной тенью. Он пытался представить, какими они стали за эти годы. Может быть, как в тот день, когда он в последний раз видел её живой — на том кладбище? Или зелень была всего лишь отражением заклятья. Или в них появилась та сталь, которую он угадывал по голосу, по тому, как она держалась перед лицом Аро, не дрогнув, не отступив. Он помнил её взгляд острый, внимательный, ничего не упускающий. Она всегда видела больше, чем показывала. Она умела читать людей и волшебников, и магглов так, как он сам читал мысли, но с той разницей, что она использовала не магию, а только собственное чутьё, интуицию, которую оттачивала годами. Она смотрела сквозь ложь, сквозь маски, сквозь улыбки, за которыми пряталась боль. Он думал о том, что она чувствовала, когда увидела его. Когда Регулус сказал ей. Ярость? Боль? Ненависть? Может быть, все вместе жгучий коктейль, который она проглотила молча, не проронив ни слова упрёка, когда они оказались в одной комнате. Он заслужил всё это. Он знал. Каждая секунда этой ненависти, если она была, была заслужена им сполна. Он оставил её. Он не простился. Он позволил ей думать, что он мёртв, позволил всем им так думать, и исчез, как тень, не оставив даже записки.     Машина свернула на подъездную дорожку к дому Свонов. Гравий хрустнул под колёсами, и Эдвард сбросил скорость, въезжая во двор. Дом выглядел таким же, как всегда: двухэтажный, деревянный, с крыльцом, на котором любил сидеть Чарли в тёплые вечера, с пожелтевшими занавесками на окнах, с тусклым светом в прихожей. Сейчас на крыльце уже стояла Белла в тёплой куртке, застёгнутой на все пуговицы, с рюкзаком через плечо. Её дыхание вырывалось облачками пара в холодном утреннем воздухе. Она улыбнулась, увидев его, улыбнулась той мягкой, тёплой улыбкой, которая всегда пробивала его броню, но улыбка тут же погасла, стоило ей заглянуть ему в лицо. Она видела его насквозь, как всегда. Казалось, она читала его так же легко, как он читал мысли других, хотя в ней не было ни капли магии только любовь, только знание, которое приходит от долгих лет рядом.     — Что случилось? — спросила она, открывая дверцу машины и садясь на пассажирское сиденье. Рюкзак глухо стукнул о колени. Она захлопнула дверцу, и в салоне стало тесно от её запаха человеческого, тёплого, родного.     — Ничего, — ответил он, не глядя на неё, и его голос прозвучал сухо, почти безжизненно.     — Эдвард.     Это имя прозвучало как требование мягкое, но настойчивое. Она не отводила от него взгляда, и он чувствовал этот взгляд кожей, даже не поворачивая головы. Он выдохнул длинный, медленный выдох, который мог бы быть вздохом, если бы он ещё нуждался в воздухе, и завёл двигатель. Машина плавно тронулась с места, выезжая обратно на трассу. Они поехали молча. Белла смотрела на него, и он чувствовал её взгляд тревожный, изучающий, не отпускающий ни на секунду. Она всегда знала, когда что-то не так. Она могла определить его настроение по тому, как он дышал, как поворачивал руль, как напрягал челюсть. За годы, проведённые вместе, она научилась читать его язык тела лучше, чем любой телепат.     — Ты напряжён, — сказала она наконец, нарушая тишину. Её голос звучал ровно, но в нём слышалась та нотка беспокойства, которую она не умела скрывать. — Даже больше, чем перед визитом Вольтури.     Он промолчал несколько секунд, собираясь с мыслями. Лес мелькал за окнами мокрые стволы, тёмная зелень, бесконечная серость ноябрьского утра. Капли дождя разбивались о стекло, оставляя за собой извилистые следы, которые тут же исчезали под взмахом стеклоочистителей.     — Я встретил кое-кого, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, как из бочки.     — Кого?     Он помолчал. Машина выехала на прямой участок трассы, и скорость немного возросла. Двигатель мягко гудел. Эдвард смотрел прямо перед собой, на дорогу, на бесконечную ленту асфальта, уходящую в серую дымку.     — Старую подругу. — Он сглотнул жест, который не имел физического смысла для вампира, но остался у него с человеческих времён, привычка, от которой он не мог избавиться. — Мы учились вместе. В Хогвартсе. Она... она была моим лучшим другом.     Белла нахмурилась. Она знала о Хогвартсе от отца знала о замке, о магии, о мире, который был для неё закрыт, но который она научилась понимать через рассказы Чарли по вечерам. Эдвард рассказывал ей о школе редко, отрывочно, будто воспоминания о тех годах причиняли ему боль. Но она знала главное: он потерял там всех, кого любил.     — Габриэлла? — спросила она, и её голос дрогнул на первом слоге.     Эдвард кивнул, не поворачивая головы. Его пальцы снова сжали руль.     — Она здесь. С Вольтури. Притворяется слепой дочерью Маркуса. — Он говорил отрывисто, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Я видел её вчера. И я...     Он замолчал. Машина замедлилась, свернула на обочину и остановилась. Двигатель мягко заглох, и наступила тишина такая полная, что было слышно, как капли дождя стучат по крыше, как ветер шевелит ветки за окном, как Белла дышит ровно, спокойно, человеческим дыханием, которое он так любил слушать по ночам.     — Ты не знаешь, что ей сказать, — закончила Белла. Это был не вопрос. Это было утверждение, констатация факта, который она видела так же ясно, как собственную руку.     — Я не знаю, как смотреть ей в глаза. — Эдвард откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза — жест, который он позволял себе только в её присутствии. — Она считала меня мёртвым восемь лет. Восемь лет, Белла. Она воевала. Она стала... она стала героем. А я прятался здесь и не мог даже написать ей.     Голос его дрогнул на последних словах. Он не плакал вампиры не плачут, но что-то внутри него сжалось до боли, до той тупой, ноющей пустоты, которая не проходила с того самого дня, как он в последний раз видел её лицо на том кладбище. Белла помолчала. Она знала Габриэллу только по рассказам отца девочка, которая пришла в Хогвартс, которая дружила с Седриком, Виктором и Флёр. У неё было два даже не лучших друга, а названых брата и сёстры Рон и Гермиона. Отец рассказывал о ней с таким теплом, с такой гордостью, что Белле всегда казалось, будто она знает её лично. Он рассказывал о ней до шестого курса, а потом замолчал. Что-то случилось на шестом курсе что-то, о чём отец не хотел говорить. Белла никогда не настаивала, хотя любопытство грызло её долгие годы.     — Ты должен признаться, — сказала она наконец. Её голос звучал твёрдо, но мягко, как рука, которую она протягивала ему в темноте. — Извиниться. Она имеет право злиться. Но если ты не заговоришь с ней сейчас, ты будешь жалеть всю оставшуюся вечность. А вечность это долго.     Она говорила без тени осуждения, без намёка на упрёк. Она просто видела ситуацию такой, какой она была, и предлагала единственный выход, который видел её ясный, практичный ум.     Эдвард слабо улыбнулся, не открывая глаз. Уголки его губ дрогнули едва заметно, почти невидимо, но она увидела.     — Ты говоришь как мудрец, — сказал он тихо.     — Я говорю как человек, который живёт среди вампиров. — Она взяла его за руку. Её пальцы были тёплыми человеческими, живыми. Она сжала его ладонь, и он почувствовал, как по коже разливается тепло, которое могло исходить только от неё. — Поехали. Не заставляй её ждать.     Он открыл глаза, посмотрел на неё, на её серьёзное лицо, на её тёмные волосы, выбившиеся из-под капюшона, на её глаза, в которых не было ни капли сомнения. Он завёл машину. Двигатель ожил с мягким рокотом, и они выехали обратно на трассу. Дождь стал стихать. Капли на стекле становились реже, и в просветах между тучами проглядывало бледное, молочное небо. Эдвард вёл машину чуть быстрее, чем раньше, будто слова Беллы придали ему уверенности. По дороге она рассказывала ему о своём отце о том, как он учил её понимать магический мир, даже если она никогда не могла быть его частью. О том, как он показывал ей старые фотографии из Хогвартса, на которых были он сам, Лили, Римус и Питер. О том, как он рассказывал ей о Габриэлле — с гордостью и болью.     «Он называл её своей крестницей, — говорила Белла, глядя в окно, на проплывающий мимо лес. — Он говорил, что она — лучшее, что случилось с их семьёй. Но после шестого курса он перестал говорить о ней. Что-то случилось. Я не знаю, что именно. Я спрашивала один раз, и он замолчал на целый вечер. Потом просто сказал, что она ушла. Что её нет. Я не стала расспрашивать, но я видела, как ему больно».     Эдвард слушал и молчал. Он держал руль обеими руками, и мысли его метались, как птицы в клетке. Он не сказал Белле, что Сириус Блэк, её отец, не видел свою крестницу восемь лет. Он решил, что это не его тайна. Это была тайна Сириуса, и Габриэллы, и того, что произошло между ними после войны. Он не имел права раскрывать её. Не сегодня.          Дом Калленов показался вдали стеклянный силуэт, вписанный в зелень леса, прозрачный и холодный, как льдина. Эдвард сбросил скорость, въезжая на подъездную дорожку. Его пальцы всё ещё сжимали руль чуть сильнее, чем нужно, но в груди у него, наконец, появилось что-то похожее на решимость.     Он был готов. Или, по крайней мере, готов попытаться. ***********     К полудню дом наполнился движением.     Это было странное, почти неестественное оживление такое, какое бывает только в моменты, когда несколько миров сталкиваются в одной точке пространства. Эсме хлопотала на кухне, и её движения были плавными, почти танцевальными. Она всегда готовила с той же грацией, с которой другие дирижировали оркестром. Она доставала кастрюли, раскладывала на столе ножи и разделочные доски, резала лук и морковь, и каждый её жест был наполнен той тихой, материнской заботой, которая делала дом Калленов домом. Готовка для неё была не просто обязанностью — это был ритуал, способ показать любовь, способ создать тепло там, где его никогда не могло быть от природы. Она готовила обед для Беллы настоящий, человеческий, с супом и свежим хлебом. Это было важно. Белла была единственным человеком в доме, и Эсме относилась к этому с почти религиозной серьёзностью. Она помнила, какой хрупкой казалась Белла, когда впервые переступила порог этого дома как её пульс учащался от одного только вида вампиров, как она сжимала руки в кулаки, чтобы они не дрожали. С тех пор прошло время, но Эсме всё равно хотела, чтобы каждый приём пищи был для неё особенным. Чтобы она чувствовала себя желанной.     Запах тыквенного супа и розмарина разносился по всей гостиной, проникая в каждую щель, оседая на обоях, на книгах, на обивке диванов. Этот запах смешивался с другим, более тонким запахом старой мебели, воска, дождя, который всё ещё барабанил по стёклам, и едва уловимого аромата вампирской кожи, который был почти неуловим для человеческого носа, но для сверхъестественных существ был так же отчётлив, как звон колокола. Элис помогала Эсме, хотя её помощь в основном заключалась в том, что она пробовала всё и давала советы, прыгала вокруг плиты, как птица, заглядывала в кастрюлю через плечо Эсме, шептала: «Ещё щепотку соли», или: «Розмарина маловато, я видела, как это будет выглядеть через час, суп будет слишком пресным». Она не могла устоять перед искушением вмешаться, даже когда её не просили. Но Эсме только улыбалась и качала головой, она привыкла.     Розали сидела в гостиной с книгой, но не читала. Она смотрела в окно на серое небо, на мокрые ветки деревьев, которые гнулись под порывами ветра, на капли, которые стекали по стеклу, оставляя за собой извилистые дорожки. Книга лежала у неё на коленях раскрытой на одной и той же странице уже двадцать минут, и она не переворачивала её. Её пальцы лежали на корешке неподвижно, как статуя. Она слушала. Она слушала разговоры, которые велись на кухне, в гостиной, у камина, и её красивое лицо оставалось бесстрастным, но внутри неё кипела буря эмоций, которые она никогда не позволяла себе показывать. Присутствие Вольтури, их холодные голоса, их древняя сила всё это давило на неё, напоминало о том, какой хрупкой была её собственная жизнь, какой тонкой была грань между безопасностью и катастрофой. Джаспер стоял у двери, и его лицо было напряжённым. Он чувствовал всё. Каждую эмоцию, каждое колебание настроения, каждый всплеск адреналина или страха в этом доме. Вольтури излучали холод древнюю, всепоглощающую уверенность, которая граничила с высокомерием. Эсме излучала тепло то самое, которое она вкладывала в каждое блюдо. Элис возбуждение, смешанное с предвкушением. Розали напряжённое, сжатое беспокойство. И где-то на заднем плане, как низкий гул, пульсировали эмоции Габриэллы сложные, многослойные, как старый гобелен, в котором переплелись боль, пустота и что-то ещё, что Джаспер не мог определить. Ему требовались усилия, чтобы не поддаваться этому потоку. Он стоял неподвижно, прислонившись плечом к косяку, и его рука сжимала край пиджака жест, который выдавал его внутреннюю борьбу.     Вольтури держались особняком. Это было не просто предпочтение — это была позиция. Они не смешивались с семьёй Калленов, не пытались казаться частью их мира. Они были наблюдателями, судьями, гостями, которые в любой момент могли стать хозяевами положения. Аро и Маркус о чём-то тихо переговаривались у камина. Их голоса звучали как шёпот старых деревьев, как шорох сухих листьев, которые ветер носит по земле. Аро говорил быстро, жестикулируя, его голова слегка наклонялась вперёд, когда он хотел подчеркнуть особо важную мысль. Маркус слушал молча, как всегда, и его пустые глаза, казалось, смотрели сквозь пламя куда-то в бесконечность, где обитали воспоминания о потерянной любви. Он почти не реагировал на слова Аро только изредка кивал, и этот кивок был таким лёгким, что его можно было принять за дрожание тени.     Кай снова играл в шахматы с Эмметом и снова проигрывал. Это было заметно по его лицу по тому, как его губы кривились, как он сжимал челюсть, как его пальцы с раздражением двигали фигуры по доске, словно он хотел их переставить силой, а не стратегией. Эммет, напротив, сидел расслабленно, откинувшись на спинку стула, и его широкая улыбка говорила сама за себя. Кайус пробормотал что-то на итальянском сдавленные ругательства, которые прозвучали как шипение, и Эммет расхохотался, громко, искренне, так, что стёкла в окнах едва заметно задрожали.     Линда сидела у окна и наблюдала за всеми с выражением ледяного превосходства. Её глаза красивые, но пустые, как у куклы, скользили по лицам присутствующих, не задерживаясь ни на ком дольше секунды. Она словно оценивала каждого, взвешивала его значение, его потенциальную угрозу, его полезность. И находила всех недостаточно достойными. Её пальцы лежали на подлокотнике кресла длинные, белые, с идеальным маникюром, и они ни разу не дрогнули. Джейн и Алек стояли у стены как всегда, вместе. Джейн чуть впереди, Алек на полшага позади, словно тень, готовая в любой момент накрыть врага тьмой. Джейн смотрела прямо перед собой, на центр комнаты, и её маленькое, кукольное лицо не выражало ничего только лёгкий, едва заметный интерес, который она позволяла себе из вежливости. Алек стоял с опущенными глазами, и его руки были спокойно сложены перед собой поза смирения, которая могла обмануть только того, кто не знал, на что он способен.     Габриэлла оставалась в своём кресле. Оно стояло в углу, чуть в стороне от основного круга так, чтобы она могла видеть всех, но не быть в центре внимания. Трость лежала у неё на коленях длинная, из тёмного дерева, с рукояткой, которая была отполирована до блеска годами прикосновений. В руке она держала чашку кофе тёплого, почти горячего, и этот жар отдавался в её ладони, напоминая ей, что она ещё жива. Кофе пах горьковато, с нотками корицы и гвоздики. Она сама попросила Эсме добавить их, когда та предлагала ей что-нибудь выпить. Этот запах помогал ей сохранять ясность. Венок на её голове тускло светился в сером дневном свете. Чёрные лепестки, казалось, впитывали свет, а не отражали его, и от этого вокруг её лица лежала полупрозрачная тень, которая скрывала выражение её глаз. Иногда, когда она поворачивала голову, венок вспыхивал на долю секунды, словно уголь, в который дунули ветром, и тогда присутствующие, у кого было достаточно острое зрение, могли заметить, что под лепестками нет зрачков, только ровное, слепое свечение.     Регулус стоял рядом как всегда, на расстоянии вытянутой руки. Не ближе, не дальше. Четырнадцать лет рядом научили их понимать друг друга без слов. Он чувствовал, когда ей нужно было молчание, и когда слово, брошенное в тишину. Сегодня нужно было молчание. Он стоял, скрестив руки на груди, и его взгляд был устремлён куда-то в пространство, но ни одна деталь не ускользала от него. Они почти не разговаривали, но в этом не было необходимости. Он знал, о чём она думала. Он знал, что она вспоминала восьмилетнюю давность, войну, людей, которых она потеряла. Он знал, что она чувствовала запах дома... дома, в котором не была так долго. И он знал, что она ждала.     Когда входная дверь открылась и вошли Эдвард с Беллой, все головы повернулись к ним. Это было синхронно как в танце, как по команде. Эсме выпрямилась, вытирая руки о фартук. Элис встрепенулась, как птица, готовая взлететь. Розали медленно перевела взгляд с окна на дверь, и её пальцы на книге дрогнули. Джаспер выдохнул почти незаметно. Даже Вольтури повернули головы, и в их глазах мелькнул интерес. Белла выглядела именно так, как Габриэлла представляла. Молодая очень молодая, с той свежестью кожи, которая бывает только у людей, не знавших горя. Симпатичная правильные черты лица, мягкая линия губ, тёмные волосы, которые выбивались из-под капюшона куртки. И глаза тёмные, быстрые, в которых читался ум. Габриэлла видела эти глаза не зрением, а чем-то другим, чем-то, что заменяло ей глаза последние восемь лет. Она чувствовала их изучающий взгляд, их настороженность, их живость. Белла держалась спокойно. Это было заметно по тому, как она стояла ровно, не сутулясь, не прячась за Эдвардом, хотя Габриэлла чувствовала её учащённое сердцебиение. Оно стучало быстро, неровно, как у человека, который знает, что находится в окружении хищников, но отказывается показывать страх. Человек среди вампиров всегда страшно, даже если ты знаешь, что они веганы, что они не причинят тебе вреда. Инстинкты не обмануть. Белла справлялась с этим страхом, сжимая его в кулак и пряча глубоко внутри, но Габриэлла слышала его в каждом ударе её пульса.     — А, мисс Свон! — Аро поднялся с кресла и направился к ней с распростёртыми объятиями. Его голос звучал тепло, почти по-отечески, хотя в этом тепле чувствовалась та древняя, всезнающая сладость, которую он умел включать, как свет. — Наконец-то мы встретились! Я столько слышал о вас!     Он подошёл к ней, взял её руку в свои бережно, словно она была сделана из фарфора, и слегка наклонил голову. Его глаза блестели. Он наслаждался моментом. Он знал, что эта встреча была важна не только для Калленов, но и для него самого.     — Здравствуйте, — ответила Белла вежливо. Её голос звучал твёрже, чем можно было ожидать. Она бросила короткий взгляд на Эдварда, и тот чуть кивнул: «Всё в порядке». Этот кивок был едва заметным движение подбородка, которое мог заметить только тот, кто знал его достаточно хорошо.     Пока Аро развлекал Беллу светской беседой о погоде, о Форксе, о её школьных успехах, Габриэлла наблюдала. Она сидела неподвижно, как статуя, и её слепые глаза были направлены в сторону двери, но она видела больше, чем любой зрячий. Она видела, как Белла обводит взглядом комнату, запоминая лица, оценивая расстановку сил. Как её взгляд скользит по Эсме, по Элис, по Розали, по Джасперу. Как он задерживается на Вольтури с той особой настороженностью, с которой обычный человек смотрит на стаю волков. Как её взгляд на мгновение задержался на Регулусе. Белла замерла. Всего на секунду. Меньше, чем удар сердца. Но Габриэлла почувствовала это почувствовала, как в комнате что-то изменилось, как воздух стал чуть плотнее.     Белла смотрела на Регулуса, и что-то в этом вампире было знакомое что-то, что она не могла определить. Высокий, с аристократическими чертами лица, тёмные волосы, острые скулы. Он был похож на... Она отогнала эту мысль. Просто вампир. Просто один из Вольтури. Она отвела взгляд и продолжила разговор с Аро.     Но Регулус, в свою очередь, узнал её мгновенно. Он стоял неподвижно, и его лицо оставалось таким же непроницаемым, как всегда. Но внутри него что-то дрогнуло старая, забытая струна, которая не звучала уже много лет. Черты Сириуса те же глаза, тот же разрез губ. Черты Беллатрисы тёмные волосы, острые скулы. Кровь Блэк. Его племянница. Дочь Сириуса. Он ничего не сказал. Ничем не выдал себя. Его руки оставались скрещёнными на груди, его взгляд направленным в пространство. Он просто стоял и смотрел, и его лицо оставалось таким же непроницаемым, как всегда. Но внутри него что-то сжалось туго, до боли, до той древней, почти забытой боли, которая не проходила десятилетиями. Белла отвела взгляд и продолжила разговор с Аро.     Позже, когда все расселись за столом вампиры с бокалами крови, Белла с тарелкой супа, Габриэлла услышала обрывок разговора. Белла рассказывала Эсме о своём отце, Чарли Своне, шерифе Форкса. О том, как он любит рыбалку. О том, как он не любит, когда она опаздывает домой. О том, как он ворчит по утрам, если кофе слишком крепкий. Её голос звучал тепло тем теплом, которым говорят о родном человеке, о ком-то, кого любят несмотря ни на что.     Габриэлла сжала трость. Её пальцы сомкнулись на тёплом дереве, и костяшки побелели от напряжения. Чарли Свон. Сириус Блэк. Её крёстный. Он был жив. Жил здесь, в этом городе, и растил дочь. Ту самую Беллу, которая сейчас сидела за столом и ела тыквенный суп, рассказывая о его привычках, о его ворчании, о его любви к рыбалке. Она не видела его восемь лет — с тех пор, как он «умер» в Арке Смерти на пятом курсе. Она стояла над его пустой могилой. Она помнила, как земля была мокрой от дождя, как цветы, которые она принесла, намокли и поникли, как она стояла и смотрела на деревянный крест, на котором было вырезано его имя. Она помнила, как её колени подогнулись, и она упала на траву, и Виктор подхватил её, не дал ей удариться лицом о землю. Она помнила, как говорила ему слова, которые говорят мёртвым прощалась, обещала помнить, обещала отомстить. Она помнила, как плакала так, как не плакала никогда в жизни, как слёзы смешивались с дождём, и как она не могла остановиться.     А он был здесь. Восемь лет.     Восемь лет он жил в этом городе, ходил на рыбалку, пил кофе по утрам, воспитывал дочь. Восемь лет молчал. Не написал ей ни слова. Не дал знать, что жив. Оставил её оплакивать пустую могилу. Её пальцы сжали трость так сильно, что дерево жалобно скрипнуло. Если бы она была человеком, костяшки бы побелели. Но она не была человеком. Она была чем-то другим. И внутри неё закипала та холодная, давняя обида, которую она научилась контролировать, но не могла погасить. Регулус коснулся её плеча легко, почти незаметно. Его пальцы легли на её плечо на долю секунды легче, чем прикосновение бабочки, но этого было достаточно. Она почувствовала его присутствие, его предупреждение, его поддержку.     «Держи лицо».          Она держала.     Обед прошёл мирно. Это слово «мирно» было обманчивым. За ним стояло напряжение, которое чувствовали все, но которое никто не решался назвать вслух. Оно висело в воздухе, как электричество перед грозой, как тот самый запах озона, который появляется перед тем, как небо разорвёт молния. Оно просачивалось сквозь стены, сквозь полированное дерево стола, сквозь хрусталь бокалов, которые Эсме расставила с такой тщательностью, словно готовилась к королевскому приёму, а не к обычному семейному обеду с гостями. Эсме превзошла саму себя. Она делала это всегда вкладывала всю душу в каждое блюдо, в каждую мелочь. Но сегодня её старания были особенно заметны. Тыквенный суп был идеальной консистенции густой, бархатистый, с лёгким оттенком кокосового молока, которое придавало ему сливочную нежность и одновременно какую-то воздушность. Свежий хлеб с хрустящей корочкой, которая ломалась под пальцами, и мягкой, пористой мякотью внутри, ещё тёплый, с маслом, которое таяло, растекаясь золотистыми лужицами. Запечённые овощи с розмарином картофель, морковь, пастернак, тыква всё было нарезано крупными, неровными кусками, посыпано солью и свежей зеленью, и от них поднимался пар с таким насыщенным, уютным ароматом, что даже вампиры, которые не нуждались в человеческой пище, на мгновение замирали, вдыхая этот запах. Белла ела с аппетитом. Это было заметно по тому, как она брала хлеб, как макала его в суп, как жевала, прикрывая глаза от удовольствия. Она старалась не спешить, но голод брал своё она не ела нормально уже несколько дней, с тех пор как Вольтури прибыли в Форкс. Нервы, тревога, постоянное ожидание чего-то ужасного всё это отбивало аппетит, но сейчас, за этим столом, в тепле этого дома, рядом с Эдвардом, она позволила себе расслабиться. Хотя бы на минуту. Хотя бы на время обеда. Вампиры пили кровь из бокалов. Это выглядело почти по-человечески если не присматриваться. Карлайл подносил бокал к губам с той же элегантностью, с какой он делал всё остальное. Эсме пила маленькими глотками, словно дегустируя редкое вино. Джаспер держал бокал в руке, но почти не пил, он был слишком сосредоточен на эмоциях, которые пульсировали вокруг стола. Розали сидела с прямой спиной, как королева на приёме, и её бокал был почти полон, она лишь пригубила его раз или два, больше для вида, чем из необходимости.     Аро развлекал всех историями о древнем Риме. Его голос лился плавно, как масло, и в нём чувствовалась та древняя, отточенная веками харизма, которая заставляла людей слушать его даже тогда, когда он рассказывал о чём-то банальном. Он сидел во главе стола не формально, но так, как будто это место по праву принадлежало ему, и его тонкие пальцы с длинными ногтями лежали на скатерти, поглаживая край бокала.     — Представляете, — говорил он, и его глаза сверкали тёмные, древние, полные той иронии, которая появляется у существ, проживший тысячу лет, — он не знал, что яд на вампиров не действует. Бедняга был так разочарован! — Аро рассмеялся — тихо, бархатисто, как человек, который рассказывает забавный анекдот, не подозревая, что для других это может прозвучать зловеще.     Карлайл дополнял его медицинскими деталями. Он делал это мягко, почти извиняясь, как будто боялся, что его профессиональные комментарии могут показаться скучными. Но Аро слушал его с вежливым интересом, и иногда задавал уточняющие вопросы о составе яда, о времени действия, о том, как организм вампира адаптируется к токсинам. Это был разговор двух древних существ, которые нашли общий язык в науке, и это было почти красиво если забыть, кто они такие на самом деле. Кайус закатывал глаза. Он сидел напротив Аро, скрестив руки на груди, и его лицо выражало ту смесь скуки и презрения, которую он даже не пытался скрыть. Каждый раз, когда Аро начинал новую историю, Кай либо закатывал глаза, либо вздыхал громко, демонстративно, так, чтобы все слышали. Он не боялся Аро. Иногда даже казалось, что третий вил верёвки из первого, и Аро не был против этого. Его пальцы барабанили по столу нервный, раздражённый ритм, который выдавал его истинное состояние.     Эммет смеялся над каждой шуткой.Его смех был громким, искренним, заразительным он разносился по комнате, разбивая напряжённую тишину, заставляя некоторых невольно улыбаться. Эммет не умел долго оставаться серьёзным. Даже в присутствии Вольтури, даже зная, что на кону стоит безопасность его семьи, он находил повод для смеха. Это было его оружие его способ справляться с давлением. И это работало. Розали, сидевшая рядом с ним, время от времени косилась на него с лёгким раздражением, но в этом раздражении чувствовалась нежность та самая, которую она никогда не показывала при посторонних.     Габриэлла сидела в своём кресле у стены. Она выбрала это место сама, чтобы видеть всех. Она чувствовала тепло камина слева, слышала треск поленьев, чувствовала запах дыма и старой мебели. Чувствовала присутствие каждого вампира в комнате как холодные пятна на карте тепла. Чувствовала биение сердца Беллы единственное человеческое сердце в этом зале, неровное, живое, пульсирующее, как маяк в темноте. С чашкой кофе. Она держала её в ладонях, грея пальцы о тёплый фарфор. Кофе давно остыл, но она всё равно подносила его к губам скорее по привычке, чем из необходимости. Горьковатый вкус, с нотками корицы и гвоздики, которые она попросила добавить, помогал ей сохранять ясность. Маленький ритуал, который напоминал ей, что она ещё человек. Пусть и не совсем. Регулус стоял рядом. Он стоял так тихо, что его можно было принять за часть мебели статуя рядом с креслом, тень, которую никто не замечает. Но он был здесь. Его присутствие было твёрдым, надёжным, как старая стена, на которую можно опереться. Он не смотрел на неё он смотрел вперёд, на стол, на лица вампиров, на люстру, которая мерцала мягким, тёплым светом. Но она знала, что он чувствует каждое её движение, каждое изменение дыхания. Они не отсвечивали. Это была их стратегия. Не привлекать внимания. Быть фоном, декорацией, частью мебели.     После обеда Вольтури и Каллены переместились в гостиную для официального разговора. Переход из столовой в гостиную занял, казалось, целую вечность. Все вставали, пересаживались, перегруппировывались. Эсме предложила ещё кофе или чай вежливо, с той материнской заботой, которая была её визитной карточкой. Аро отказался с улыбкой. Маркус промолчал. Кай демонстративно сел в самое неудобное кресло, закинув ногу на ногу. Эммет занял место на диване рядом с Розали, положив руку на спинку, словно охраняя её.     Аро, Карлайл и Маркус обсуждали условия пребывания Беллы среди Калленов. Это был тот разговор, которого все ждали и которого все боялись. Он должен был определить, как долго Вольтури останутся в Форксе, какие уступки им придётся сделать, какие гарантии предоставить. Голоса звучали ровно, почти спокойно, но в этой ровности чувствовалось напряжение, как в натянутой струне, готовой лопнуть.     — Нарушение Статута очевидно, — говорил Аро, и его голос был мягким, почти соболезнующим. — Вы позволили человеку узнать о нашем существовании и не предприняли никаких мер. Это серьёзное нарушение, Карлайл.     — Белла — особый случай, — отвечал Карлайл, и его голос был твёрже, чем обычно. — Она не представляет угрозы. Она доказала свою лояльность.     — Лояльность человека? — Аро поднял бровь. — Вы слишком доверяете смертным, мой друг. Я помню, чем закончилась ваша прошлая попытка доверия.     Маркус молчал. Он сидел в кресле напротив камина и смотрел на пламя. Его рука лежала на подлокотнике, неподвижная, как у статуи. Он не участвовал в разговоре, он просто был, и его присутствие было тяжелее любых слов. Иногда он переводил взгляд с Карлайла на Аро, и в его глазах мелькало что-то усталость, скука, давняя, забытая боль.     Габриэлла слушала вполуха. Она сидела в своём кресле, которое Эсме предусмотрительно поставила так, чтобы она могла слышать всё, что происходит в комнате. Кофе в её руке остыл окончательно, но она всё ещё держала чашку, водя пальцем по краю фарфора. Она слушала, но не вслушивалась. Всё это было предсказуемо: Аро будет давить, Карлайл будет защищать, Маркус будет молчать. Вечная игра. Она знала эти переговоры. Она видела их десятки раз в других местах, с другими людьми, с другими нарушениями правил. Всегда одно и то же: Аро играет на нервах, Карлайл пытается сохранить спокойствие, Маркус сидит как памятник. Это была партия, разыгранная тысячу раз, и финал всегда был один компромисс, который устраивал обе стороны, но оставлял горький привкус.     Белла сидела рядом с Эдвардом и держала его за руку. Она сидела на диване, вжавшись в спинку, и её пальцы переплетались с пальцами Эдварда. Она сжимала его руку так сильно, что костяшки побелели, но не отпускала. Её дыхание было неровным она старалась дышать глубоко и ровно, как учил её Эдвард, но страх брал своё. Она выглядела спокойной. Это было обманчивое спокойствие то, которое достигается усилием воли, а не отсутствием страха. Её лицо было бледным, но не от испуга скорее от усталости. Она не спала нормально уже несколько ночей. Под глазами залегли тени, и её губы были плотно сжаты, как у человека, который изо всех сил пытается не показывать слабость. Но Габриэлла чувствовала её напряжение по учащённому сердцебиению, по тому, как она иногда задерживала дыхание. Это было едва уловимо для обычного человека, для обычного вампира. Но Габриэлла привыкла слушать. Она слышала, как сердце Беллы стучит быстрее, когда Аро повышает голос. Она слышала, как она задерживает дыхание, когда Маркус переводит на неё взгляд. Она слышала, как её пульс учащается, когда Эдвард сжимает её руку в ответ.     Девочка боялась — за себя, за Эдварда, за всех Калленов. Это было написано на ней крупными буквами для того, кто умел читать. Она боялась, что Вольтури заберут её. Что они накажут Эдварда. Что они уничтожат эту семью, которая стала для неё домом. Она боялась, что всё, что она построила эту хрупкую, невозможную любовь, эту жизнь на грани двух миров разрушится в одно мгновение. Но она держалась. Она сидела прямо, не горбясь, не прячась за спину Эдварда. Она смотрела в глаза Аро, когда он обращался к ней. Она отвечала спокойно и ровно, когда её спрашивали. Она держала голову высоко, как человек, который отказывается сдаваться, даже когда кажется, что всё потеряно.     Это вызывало уважение. Габриэлла чувствовала это не как эмоцию, а как холодное, трезвое признание. Белла была молода, наивна, уязвима. Она была человеком среди хищников. Но в ней была та же сталь, которую Габриэлла видела в некоторых магах — та же упрямая решимость не сдаваться, не отступать, не показывать страха. В ней была кровь Блэков. Это знание жгло Габриэллу изнутри, как незаживающая рана. Она смотрела на Беллу, и видела в ней отголоски прошлого той жизни, которая закончилась восемь лет назад с пустой могилой под дождём. Регулус молчал. Он стоял за её креслом, и его рука лежала на спинке так, чтобы она могла чувствовать его присутствие. Он знал, о чём она думала. Но не говорил ни слова. Просто стоял рядом. И этого было достаточно.     К вечеру, когда солнце начало клониться к закату и небо окрасилось в серо-фиолетовые тона, Эдвард объявил, что отвезёт Беллу домой. Он произнёс это тихо, почти буднично, но в его голосе чувствовалась та решимость, которая не терпела возражений. Он стоял в дверях гостиной, одной рукой уже натягивая лёгкую куртку, другой сжимая ключи от машины. Его лицо было спокойным слишком спокойным, как у человека, который принял решение и больше не собирается его обсуждать. Но в уголках губ затаилась едва заметная напряжённая складка, и его глаза, янтарные в мягком свете ламп, на мгновение потемнели, когда он перевёл взгляд на Беллу. Белла поднялась с дивана быстро, почти рывком, словно боялась, что её передумают отпускать. Она бросила короткий взгляд на Карлайла тот едва заметно кивнул, давая разрешение и уже сделала шаг к двери, когда раздался тихий, но отчётливый голос.     — Я с вами, — неожиданно произнесла Габриэлла.     Все обернулись. Сначала никто не шелохнулся. Секунда, две тишина повисла в комнате, густая и тягучая, как мёд. Бри — так теперь называли её здесь, это уменьшительное имя прилипло к ней с лёгкой руки Петуньи, которая решила, что «Габриэлла» слишком официально для семейного круга. Её руки лежали на подлокотниках, тонкие пальцы сжимали тёплую древесину, а пустой взгляд был устремлён куда-то в пространство, мимо всех, сквозь стены, словно она видела что-то за пределами этой комнаты, что-то, что было недоступно остальным. Тихая слепая дочь Маркуса. Никогда не напрашивалась в поездки. За всё время пребывания в доме Калленов она покидала его только дважды: один раз, когда Эсме уговорила её пройтись по саду, и второй — когда её милая пантера не потребовала, чтобы та показала ей окрестные леса. В остальное время она сидела в своём кресле, пила остывший кофе и слушала. А теперь — заговорила.     — Хочу посмотреть город, — добавила она ровным голосом, в котором не было ни просьбы, ни каприза, ни даже объяснения. Просто констатация факта. — Подышать воздухом.     Эдвард замер у двери. Его рука с ключами опустилась, и он обернулся, вглядываясь в лицо слепой девушки с тем же выражением, с каким изучал бы незнакомый магический артефакт.     — Я тоже поеду, — сказал Регулус.     Голос его прозвучал низко, почти угрожающе, но это была не угроза эо была привычная манера речи человека, который привык, что его слова имеют вес. Он стоял у окна, прислонившись плечом к стене, и до этого момента казался частью интерьера неподвижный, бесшумный, почти незаметный в своём чёрном свитере и тёмных джинсах. Единственное, что выдавало в нём живое существо, это глаза. Серые, цепкие, они скользнули по комнате, остановились на Габриэлле, потом на Эдварде, и в них мелькнуло выражение, которое трудно было прочитать: смесь ответственности, привычки и чего-то ещё, более тёмного, о чём он предпочитал молчать.     Линда открыла рот, чтобы возразить. Она стояла у камина, скрестив руки на груди, и её поза говорила громче любых слов. В ней чувствовалось раздражение не столько на Габриэллу, сколько на ситуацию в целом, на то, что планы рушатся, на то, что кто-то смеет принимать решения без её ведома. Она была длинноногой блондинкой с идеальной осанкой и взглядом человека, привыкшего контролировать всё вокруг. Её губы уже начали складываться в слово «нет», в горле уже зарождался звук, готовый вырваться наружу, но Джейн сделала шаг вперёд и положила руку ей на плечо. Движение было мягким, почти ласковым. Пальцы холодные, тонкие, с идеальным маникюром легли на плечо Линды с той аккуратностью, с какой кошка прикасается к мыши, прежде чем поиграть с ней.     — Заткнись, — сказала она тихо.     Это было сказано без злобы, без эмоций, почти дружелюбно. Но в этом «заткнись» было столько ледяной уверенности, столько вековой власти, что Линда замолчала на полуслове. Её рот закрылся с лёгким щелчком, она не посмела возразить. Никто не посмел бы. Джейн убрала руку и улыбнулась той самой улыбкой, которая не касалась её светло-голубых глаз, и отошла назад, сливаясь с тенью. Линда заткнулась.     В комнате стало тихо. Слышно было только, как потрескивают дрова в камине, как где-то на кухне капает вода из крана, и как за окном ветер шевелит мокрые ветви деревьев. Аро сидел в кресле, небрежно откинувшись на спинку, и его длинные пальцы играли с перстнем на мизинце. Он переводил взгляд с Габриэллы на Регулуса, с Регулуса на Эдварда, и в его чёрных, как обсидиан, глазах мелькала тень любопытства.     — Как пожелаете, — сказал он наконец, пожимая плечами с той грацией, которая была свойственна только древним существам, давно забывшим о человеческой неловкости. — Только будьте осторожны. Деметрий сообщил, что в лесу неспокойно.     Он не уточнил, что именно значит «неспокойно». Он любил недосказанность, она давала пищу для воображения, а воображение, как он давно усвоил, часто рисует картины страшнее реальности. Он лишь чуть наклонил голову, давая понять, что разговор окончен, и вернулся к созерцанию огня.     Они вышли вчетвером: Эдвард, Белла, Габриэлла и Регулус.     Ступеньки крыльца были мокрыми. Дождь снова начался мелкий, моросящий, он забарабанил по крыше машины, как только они захлопнули дверцы. Сели так, как будто это было заранее распланировано, хотя никто не договаривался: Эдвард за руль, Белла рядом его рука на секунду коснулась её плеча, прежде чем она пристегнулась. Габриэлла и Регулус сзади. Он сел слева, она справа так она привыкла, так ей было удобнее чувствовать пространство, зная, что он находится с той стороны, откуда обычно приходит опасность.     Захлопнулись дверцы звук глухой, тяжёлый, надёжный. Эдвард повернул ключ зажигания, мотор ожил, заурчал ровно, и машина тронулась с места, выезжая на подъездную дорожку. Всю дорогу молчали. Не было той неловкой тишины, когда хочется заговорить, но никто не решается. Это было другое молчание тяжёлое, весомое, как мокрый плащ, который накинули на плечи. Каждый думал о своём, и слова здесь были лишними. Эдвард сидел за рулём, сжимая его так, что костяшки пальцев побелели. Его челюсть была напряжена, и время от времени он бросал взгляд в зеркало заднего вида не на дорогу, а на пассажиров сзади. Он слышал их мысли, и это, кажется, беспокоило его больше, чем если бы он ничего не слышал. Мысли Регулуса были похожи на военный приказ — короткие, чёткие, без единого лишнего образа. Мысли Габриэллы... он не мог их прочитать. Они были как белый шум, как радио, настроенное на мёртвую волну, что-то там было, но разобрать невозможно. Это раздражало. Белла сидела рядом, положив руки на колени, и её пальцы нервно теребили край джинсовой куртки. Она изредка бросала взгляды в зеркало заднего вида через него она видела лица своих попутчиков, и это не добавляло ей спокойствия.     Габриэлла смотрела в окно. Точнее, она повернула голову в сторону окна, делая видкак будто могла видеть проносящийся лес. Она знала, что он там, чувствовала его запах, сырой, хвойный, с примесью мокрой коры и прелых листьев. Она слышала, как дождь барабанит по крыше, как вода стекает по стеклу, как ветер шумит в кронах. Тёмные стволы, мокрые ветви, бесконечная зелень, окутанная туманом она рисовала эту картину в своём воображении, и ей казалось, что она почти видит её. Регулус сидел рядом, неподвижный как статуя. Даже дыхание его было почти незаметно лёгкие вампира не нуждались в воздухе, и он просто сидел, сложив руки на коленях, и смотрел перед собой. Но Габриэлла чувствовала его присутствие как тепло от камина, как стену за спиной. Он был здесь. С ней. Он был её якорем в этом мире, полном хищников, и она цеплялась за это знание, как за спасательный круг.     Белла снова бросила взгляд в зеркало заднего вида, и её брови нахмурились. Она всё ещё не понимала, почему эти двое напросились с ними. Зачем слепой девушке «смотреть» на город? Зачем её молчаливому телохранителю сопровождать её в этой поездке? Вопросы крутились в её голове, но она не решалась задать их вслух. В присутствии Габриэллы слова казались какими-то слишком громкими, слишком грубыми, как будто тишина была их естественной стихией.     Эдвард сжимал руль. Его пальцы побелели, и он слегка поворачивал голову влево-вправо, следя за дорогой, но мысли его были далеко. Он думал о том, что Аро что-то задумал. Он думал о том, что Габриэлла ведёт себя странно не так, как обычно. Он думал о том, что Регулус слишком спокоен для вампира, который всего несколько часов назад узнал, что его мёртвый брат может быть жив. И он думал о Белле о том, как защитить её от всего этого, от Вольтури, от Блэков, от её собственного любопытства, которое могло стоить ей жизни.     Дождь усиливался. Стеклоочистители работали ритмично, разгоняя воду веером, но она снова заливала стекло через секунду. Мир за окном расплывался, терял очертания, превращался в акварельный рисунок, где деревья смешивались с небом, а дорога с лесом. Фары встречных машин выхватывали из темноты мокрые стволы, на мгновение освещая их, и снова гасли, уступая место серому полумраку. Напряжение было почти осязаемым. Оно висело в воздухе, как густой туман его можно было потрогать руками, вдохнуть и почувствовать на языке металлический привкус тревоги. Оно сжималось вокруг них, как невидимая пружина, готовая вот-вот распрямиться. Каждый звук шум дождя, скрип дворников, шорох шин по мокрому асфальту казался слишком громким, режущим слух, как будто мир вокруг них сузился до размеров этой машины, и за её пределами осталась только тишина, пустота и тени.     Дом Чарли Свона стоял на окраине Форкса небольшой, белый, с крыльцом, на котором горела одинокая лампочка. Она отбрасывала жёлтый круг света на мокрую траву и гравийную дорожку, и в этом свете капли дождя казались золотыми искрами, падающими с неба. Воздух пах влажной древесиной, хвоей и землёй тем особенным запахом, который бывает только после долгого дождя в сосновом лесу. Где-то вдалеке ухал филин, и ему отвечал другой ближе, почти над самой крышей. Когда машина остановилась, Белла вышла первой дверца хлопнула глухо, но резко, нарушив тишину ночи. Она направилась к двери, не оглядываясь, её каблуки звонко цокали по мокрому гравию. Эдвард заглушил двигатель звук затих постепенно, будто нехотя, и в наступившей тишине стало слышно, как дождь барабанит по крыше, как вода стекает по водосточной трубе, как где-то внутри дома тикают старые часы.     Габриэлла вышла, опираясь на трость. Кончик трости ударил о землю дерево и металл, глухой удар, который она ощутила всем телом. Дождь сразу же начал хлестать по лицу, по рукам, по венку на голове. Регулус следом. Она слышала, как он вышел из машины: сначала скрип пружин, потом шаг, почти беззвучный, но всё же различимый для её обострённого слуха. Он подошёл к ней вплотную, и она почувствовала его присутствие плечо рядом, тепло, исходящее от тела, знакомый запах старой бумаги и дыма.     Дверь открылась. Скрип петель прозвучал в ночи так громко, что, казалось, его услышали на другом конце города. Габриэлла замерла, приподняв голову, и вслушивалась. Сначала шаги. Тяжёлые, грузные, незнакомые ей раньше. Потом дыхание. Сбитое, неровное, с хрипотцой. А потом голос.     — Габриэлла? — выдохнул он.     Этот голос она узнала бы из тысячи. Из миллиона. Даже сквозь шум океана, сквозь грохот битвы, сквозь годы молчания. Голос, который она слышала во сне и который каждое утро исчезал с пробуждением. Он был старше. Хрипел. В нём слышалась усталость, которой не было раньше.     На пороге стоял Сириус Блэк.     Он был всё ещё высок она помнила его рост, помнила, как ей приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо. Всё ещё красив той мрачной, аристократической красотой, которая свойственна мужчинам рода Блэк: острые скулы, резкая линия челюсти, тонкие губы, которые умели складываться в насмешливую улыбку. Волосы тёмные, с проседью на висках, которой не было восемь лет назад. Раньше они были густыми, непослушными, вечно падали на глаза теперь седина струилась серебром, как иней на старой траве. Глаза серые, как грозовое небо, расширились, когда он увидел её. Она чувствовала его взгляд. Физически. Как прикосновение. Как электрический разряд, прошедший по позвоночнику. Он стоял и смотрел, и его лицо менялось от недоверия к потрясению, от потрясения к чему-то, что она не могла назвать. Может быть, надежде. Может быть, боли.     — Габриэлла? — повторил он, и в голосе теперь слышалась мольба. — Это правда ты?          Она молчала. Просто стояла, чувствуя, как дождь стекает по лицу, как капли собираются на ресницах, на губах. Венок на её голове мягко мерцал, отбрасывая слабый серебристый свет на мокрые доски крыльца. Каждый лепесток, каждый стебель был живым, переплетённым с её магией, с её дыханием.     А потом он увидел Регулуса.     Она услышала, как изменилось его дыхание стало резким, прерывистым. Как напряглись мышцы. Как воздух вокруг него стал тяжёлым, насыщенным яростью. И его лицо исказилось яростью той самой, блэковской, которую Габриэлла помнила с детства. Ярость, которая могла сжигать дотла, которая не знала пощады.     — Ты, — произнёс он. Голос его был низким, опасным, как рычание зверя, готового к прыжку. — Ты. Здесь. В моём доме.     Слова чеканились, падали, как камни. Габриэлла слышала, как Белла сделала шаг назад её туфли скрипнули по мокрой траве. Слышала, как Эдвард вышел из машины и прислонился к капоту, готовый вмешаться, если понадобится.     — Здравствуй, брат, — ответил Регулус ровно. Его голос был холодным, как лёд, — ни тени эмоций, ни капли страха. Только спокойствие, которое могло быть либо высшей формой контроля, либо полным безразличием.     И начался ад. Сириус взорвался. Он кричал на Регулуса Пожиратель Смерти, предатель, слуга Волан-де-Морта. Слова вылетали из него, как пули, быстрые, горячие, не дающие опомниться. Он вспоминал их детство дом на площади Гриммо, родителей, бесконечные ссоры. «Ты носил метку! Ты гордился ею! Я видел тебя на собраниях, ты смотрел на меня как на грязь!» — его голос срывался, переходил в хрип. Он топал ногой, и доски крыльца жалобно скрипели. Габриэлла слышала, как он сжимает кулаки, костяшки пальцев побелели.     Регулус не защищался, он нападал в ответ. Его голос был резким, как удар хлыста. «А ты? Ты сбежал из дома! Ты оставил меня с ними, с родителями, которые сходили с ума, с Беллатрисой, которая была хуже любого Пожирателя! Ты был героем, а я был никем! Ты даже не оглянулся!» — каждое слово было пропитано годами молчаливой обиды. Он шагнул вперёд, и Габриэлла почувствовала, как напряжение между братьями стало почти осязаемым как натянутая струна, готовая лопнуть.     — Ты выбрал их! Ты выбрал Тёмного Лорда! Ты выбрал эту метку! — Сириус указал пальцем на левое предплечье Регулуса, хотя в темноте вряд ли мог что-то разглядеть.     — Я был мальчишкой! — голос Регулуса дрогнул впервые за весь вечер. — Я верил в то, что мне говорили! А когда понял, во что ввязался, было поздно! Но я хотя бы попытался что-то исправить!     — Исправить? — Сириус рассмеялся — горько, зло, с надрывом. — Ты сдох как верный пёс Тёмного Лорда, и я не пролил ни слезы!     — Я сдох в пещере, полной инферналов, пытаясь уничтожить крестраж Волан-де-Морта!     Тишина. Оглушительная. Настолько внезапная, что Габриэлла услышала, как дождь коснулся листа клёна как капля ударилась о мокрую поверхность, разбилась на сотню мелких брызг. Сириус застыл. Даже его дыхание, казалось, остановилось.     — Что ты сказал? — голос Сириуса был теперь не громким, а тихим. Потрясённым. Почти детским.     Регулус тяжело дышал. Его глаза горели алым, она видела это, и чувствовала жар, исходящий от него. Магия, запертая внутри, рвалась наружу.     — Медальон Слизерина. Я похитил его. Я приказал Кикимеру уничтожить его, а сам остался в пещере. Я пил яд. Меня рвали на части инферналы. — Каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами. — Вот как я сдох. Не как Пожиратель, а как человек, который пытался всё исправить.     Сириус молчал. Габриэлла слышала, как он дышит коротко, прерывисто, как будто ему не хватало воздуха. Она слышала, как он сделал шаг назад, потом ещё один доски крыльца скрипнули под его весом. Его лицо изменилось ярость ушла, сменившись чем-то другим. Потрясением. Виной.     — Ты... — он запнулся. — Ты пытался уничтожить крестраж...     — Габриэлла закончила начатое, — сказал Регулус. Его голос был ровным, но в нём слышалась усталость, какая бывает только после долгой, изнурительной битвы. — Без неё Волан-де-Морт был бы бессмертен до сих пор.     Сириус перевёл взгляд на Габриэллу. Она ощутила это как тёплый луч света, коснувшийся её лица. Она стояла, опираясь на трость, и смотрела на него сквозь венок, сквозь магию, сквозь восемь лет лжи. Она видела его лицо, и чувствовала его взгляд растерянный, умоляющий.     — Ты знала? — спросил он тихо.     — Знала, — ответила она. Голос её был спокойным, но внутри всё дрожало. — И молчала. Это была не моя тайна.     Она выдержала паузу. Ветер колыхнул её волосы, лепестки венка мягко шелестели.     — Но ты должен был сказать мне. Ты должен был мне довериться. Ты не имел права решать за меня, что для меня лучше.     А потом в разговор вступила она, и её голос стал холоднее, чем у Регулуса. Она шагнула вперёд, и трость с глухим стуком ударила о мокрые доски крыльца.     — А теперь поговорим о тебе, Сириус. — Она остановилась в двух шагах от него. — Восемь лет. Восемь лет я считала тебя мёртвым. Как маму. Как Седрика. Как многих других. Я носила траур. Я плакала по тебе. Я стояла над твоей пустой могилой знаешь, каково это, когда урна пуста, а ты всё равно приходишь и говоришь с ней, потому что больше не с кем поговорить? — её голос дрогнул, но она сжала зубы. — Я говорила тебе слова, которые говорят мёртвым. Я просила у тебя прощения за то, что не успела сказать «прощай». А ты был здесь живой, здоровый, играл в шерифа и растил дочь.     — Габриэлла, я... — начал он, но она не дала ему закончить.     — Ты бросил меня! — Её голос перекрыл его, громкий и резкий, будто удар грома. Она шагнула ещё ближе, почти вплотную. — Ты должен был сказать мне! Я была на войне! Я убивала! Я командовала армией! А ты решил, что я слишком слаба, чтобы знать правду? Ты решил за меня, как Дамблдор, как Маркус, как все!     Дождь хлестал по лицу, но она не чувствовала холода. Только жгучую, пульсирующую боль где-то глубоко в груди.     — Я хотел защитить тебя! — выкрикнул Сириус. — Если бы Пожиратели знали, что я жив, они бы нашли тебя!     — Ты не дал мне выбора! — Её голос взметнулся в ночи, резкий и пронзительный, как крик раненой птицы. Она ударила тростью о пол. Звук разнёсся по крыльцу, как выстрел влажное дерево отозвалось глухим эхом, и на мгновение показалось, что даже дождь замер, испуганный этим звуком. — Ты не спросил, готова ли я рисковать! Ты не спросил, хочу ли я, чтобы ты был рядом! Ты просто исчез! Как все! Как мама! Как Седрик! Вы все бросили меня!     Каждое слово падало, как камень тяжёлое, неумолимое, разбивающее тишину на осколки. Венок на её голове вспыхнул ярче на мгновение серебристый свет метнулся по мокрым доскам, по лицу Сириуса, по его глазам, в которых отражалась боль. Она дышала тяжело, прерывисто, плечи вздымались и опускались, а трость дрожала в её руке не от слабости, а от ярости, которая клокотала внутри, как кипящая лава.     Сириус стоял, опустив руки. Его пальцы безвольно висели вдоль тела ни сжатых кулаков, ни готовности защищаться. Он просто стоял под дождём, позволяя каплям стекать по лицу, по волосам, по впалым щекам. Ему нечего было ответить. Слова застряли в горле, горькие и бесполезные, как пепел. Он смотрел на неё на эту девушку, которую помнил ребёнком, которая теперь стояла перед ним, сломленная и несломленная одновременно, и в её незрячих глазах горел огонь, которого он не видел восемь лет.     Белла смотрела на отца широко раскрытыми глазами. Её лицо побледнело даже в тусклом свете лампочки было видно, как кровь отлила от щёк. Она стояла неподвижно, словно окаменев, и только руки её слегка дрожали. Она сжимала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не закричать. Она не знала. Она ничего не знала. О том, что Бри это та самая крестница. Та, о которой отец иногда говорил во сне, бормоча имя, которое Белла считала просто случайным. О том, что Регулус её дядя. Её родной дядя, который, оказывается, не был просто тенью из старых фотографий, которые отец когда-то сжёг в камине. О том, что её отец инсценировал смерть и бросил их всех, бросил эту женщину, которая теперь стояла перед ним и говорила так, будто Беллу разрывали на части от холодности. Эдвард стоял в стороне, у машины, и не вмешивался. Он прислонился к капоту, скрестив руки на груди, и смотрел на происходящее с расстояния. Дождь стекал по его лицу, по плечам, но он не замечал холода. Это была семейная битва, и он не имел права в неё лезть. Он видел такие сцены раньше, когда старые раны вскрываются, когда правда, которую прятали годами, вырывается наружу, как зверь из клетки. Он знал, что сейчас нужно просто быть рядом, молчаливым свидетелем, готовым подхватить, если кто-то упадёт.     Сириус повернулся к Регулусу. Долгое молчание повисло между ними тяжёлое, вязкое, как смола. Дождь барабанил по крыльцу, по крыше машины, по листьям деревьев, но в этом звуке не было жизни только пустота, которая заполняла пространство между двумя братьями.     — Я не знал, — сказал он наконец. Голос его был хриплым, сломленным, как старая струна. — О крестраже. О том, что ты... — Он запнулся, сглотнул, и кадык его дёрнулся. — Я думал, ты погиб как Пожиратель. Я думал, ты пошёл за ним до конца. Я не знал.     Каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из самой глубины души, где они лежали, покрытые пылью и горечью. Он смотрел на брата на его бледное лицо, на глаза, которые когда-то смотрели на него с обожанием, а теперь стали чужими, холодными, как зимнее небо.     — Ты не спрашивал, — ответил Регулус. Голос его был ровным, почти безэмоциональным, но в нём слышалась усталость глубокая, выматывающая, та, что остаётся после долгой битвы, когда уже не осталось сил ни на злость, ни на боль. — Ты никогда не спрашивал.     Он стоял неподвижно, и дождь стекал по его лицу, по волосам, по чёрной мантии, делая его похожим на статую холодную, отчуждённую, высеченную из камня. Сириус шагнул вперёд. Медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Он протянул руку ладонь вверх, раскрытая, безоружная. Жест, который говорил больше, чем любые слова. Жест капитуляции. Регулус сжал её. Пальцы братьев переплелись холодные, мокрые, дрожащие. На мгновение мир вокруг исчез остались только они двое, стоящие под дождём, и тишина, которая была громче любых криков.     — Прости меня, — сказал Сириус. Голос его дрогнул, и в этом дрожании было всё годы вины, годы молчания, годы, которые они потеряли.     — Мы квиты, — ответил Регулус.     И в этих двух словах было всё прощение, которое Сириус мог получить. Не полное, не лёгкое,но достаточное, чтобы начать дышать снова.     Братья примирились.     Белла выдохнула. Она даже не заметила, что задерживала дыхание. Воздух вырвался из её лёгких со свистом, и она почувствовала, как дрожь пробежала по всему телу. Она смотрела на отца и на дядю. Двух мужчин, которые стояли, сжимая руки друг друга, и в их глазах блестели слёзы, которые они не пытались скрыть.     А потом Сириус повернулся к Габриэлле.     — Габриэлла... — он шагнул к ней. Один шаг, другой. Его рука всё ещё была протянута, но теперь к ней.     Она подняла руку, останавливая его. Ладонь раскрылась перед его лицом, как щит, и венок на её голове чуть светился в сумерках чёрный нимб, который делал её похожей на древнюю богиню, неумолимую и прекрасную.     — Нет.     Одно слово. Короткое, как удар хлыста. И в нём было столько силы, что Сириус застыл на месте, будто наткнулся на невидимую стену.     — Ты с Регулусом разобрался. Со мной — нет.          Она стояла перед ним прямая, несгибаемая, опираясь на трость, как на копьё. Дождь стекал по её лицу, по её щекам, по губам, и она не вытирала его, она принимала его, как принимала боль, как принимала правду.     — Габриэлла, я... — начал он, и голос его сорвался.     — Ты бросил меня. — Её голос был ледяным. Холоднее, чем дождь. Холоднее, чем ветер, который завывал в кронах сосен. — Ты заставил меня горевать. Ты лишил меня единственного, кто у меня оставался. Ты был моим крёстным. Моим. А ты инсценировал смерть и сбежал. Восемь лет. Восемь лет я думала, что ты мёртв. Я стояла над твоей пустой могилой. Я говорила тебе слова, которые говорят мёртвым. Я просила у тебя прощения за то, что не успела сказать «прощай». Я рассказывала тебе о своих страхах, о своих потерях, о том, как мне было страшно и одиноко. А ты был здесь. Живой. С дочерью. С новой жизнью.     Каждое слово падало, как приговор. Сириус стоял, не в силах пошевелиться, не в силах возразить.     — Я должен был исчезнуть, — прошептал он. Голос его был тихим, почти неслышным, его заглушал шум дождя. — Пожиратели охотились за мной. Если бы они знали, что я жив, они бы нашли тебя. Они бы убили тебя, Габриэлла. Я не мог этого допустить.     — Ты не спросил меня. — Она покачала головой, и капли дождя слетели с её волос, как слёзы. — Ты не дал мне выбора. Как все. Как Маркус. Как Дамблдор. Вы все решали за меня. А я была на войне. Я убивала. Я командовала. Я была не ребёнком, Сириус. Я была солдатом. И ты должен был сказать мне.     Голос её дрогнул на последних словах, и она сжала трость так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она стояла и смотрела на него сквозь пелену дождя, и в её незрячих глазах была такая боль, что Сириус почувствовал, как земля уходит из-под ног.     — Прости меня, — сказал он. — Пожалуйста.     Слова вырвались из него, как молитва отчаянная, искренняя, полная боли.     Она смотрела на него, на его лицо, его глаза, его седые виски. Она помнила его другим молодым, смеющимся, с вечно растрёпанными волосами, который врывался в дом на площади Гриммо и приносил с собой хаос, смех, запах дыма и огневиски. Он подбрасывал её в воздух, и она визжала от восторга, а мама кричала, чтобы он был осторожнее. Он учил её заклинаниям, которые были запрещены для её возраста, и хохотал, когда у неё получалось. Он был её крёстным. Её героем. Её семьёй. Теперь он был старше. Уставшим. Сломленным.     — Я не могу простить тебя, — сказала она. Голос её был тихим, но твёрдым, как сталь. — Пока. Может быть, никогда.     Она развернулась и вышла на крыльцо. Трость стукнула о деревянный пол глухой, размеренный звук, который отозвался в тишине, как удары метронома. Спина её была прямой, плечи расправлены. Она уходила, не оглядываясь.     Регулус последовал за ней, бросив на брата короткий взгляд в нём было всё: и прощение, и предупреждение, и обещание, которое он не собирался нарушать.     Белла смотрела на отца. В её глазах стояли слёзы, она даже не пыталась их скрыть. Они текли по щекам, смешиваясь с дождём, и она не вытирала их. Она смотрела на него, на человека, который был её отцом, но который, как оказалось, умел причинять боль так же искусно, как и любить. Эдвард отвёл взгляд.     Дождь продолжал идти.     Габриэлла стояла на крыльце, курила. Тонкие пальцы сжимали сигарету так крепко, будто это был последний якорь, удерживающий её на земле. Серебристый пепел срывался вниз, падал на мокрые доски и тут же гасился дождевыми каплями. Она сделала глубокую затяжку дым наполнил лёгкие, смешался с влажным воздухом, вырвался наружу облаком, которое тут же разорвал ветер. Запах табака смешивался с запахом мокрой древесины и озона терпкий, горьковатый, знакомый до боли. Она стояла, опираясь на трость здоровой рукой, и смотрела вперёд, туда, где в серой пелене угадывались очертания леса. Она не видела его только смутные тени, размытые силуэты, дрожащие в сетчатке, как акварельные пятна. Но она знала, что он там молчаливый, неподвижный, вечный. Регулус стоял рядом. Буквально в полушаге от неё достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его тела, но достаточно далеко, чтобы не нарушать её личное пространство. Он молчал. Руки его были опущены, взгляд устремлён куда-то вдаль, поверх её головы, поверх крыши, в бесконечное серое небо. Он знал: слова сейчас не нужны. Он просто был рядом, как был рядом последние четырнадцать лет. Четырнадцать лет молчаливой поддержки, четырнадцать лет, когда он учился читать её настроение по дыханию, по скрежету трости о пол, по тому, как она зажимала сигарету между пальцев. Он видел, как она сжимает челюсть, как на скулах выступают желваки. Он знал, что ей нужно время.     Поэтому он молчал.     Дождь моросил не мелкий, не сильный, а какой-то бесконечный, въедливый, пробирающий до костей. Капли стекали по волосам Габриэллы, по венку, который серебристо мерцал в сумерках, по её плечам, по мантии Регулуса. Он даже не пытался укрыться стоял под дождём, позволяя влаге пропитывать одежду, и лишь изредка проводил рукой по лицу, смахивая воду.     Дверь открылась. Скрип петель прозвучал резко, неестественно громко в этой тишине. Вышел Эдвард. Он остановился в нескольких шагах от неё, не решаясь подойти ближе. Его тень легла на мокрые доски, искажённая, дрожащая в свете тусклой лампочки над крыльцом. Он стоял, словно на границе невидимой черты, которую не смел переступить. Она услышала его не только по шагам, но по тому, как изменилось дыхание Регулуса, по тому, как воздух вокруг стал плотнее, тягучее. Она знала, что это он. Знала по запаху едва уловимому аромату сухой травы и чего-то знакомого, что она не могла идентифицировать, но что ассоциировалось только с ним.     — Ты в порядке? — спросил он.     Голос его был тихим, осторожным. В нём не было привычной уверенности, только неуверенность и боль, которую он не пытался скрыть. Она не обернулась. Она смотрела вперёд, туда, где лес сливался с небом, где границы между реальностью и сном стирались.     — Нет. — Она затянулась, выпустила дым в серое небо. Дым поднялся вверх, закрутился спиралью и растаял, как исчезают все её надежды. — Но я справлюсь. Как всегда.     Последние слова прозвучали горько. Как приговор. Как констатация факта, который она принимала, но который не переставал ранить. Она всегда справлялась. Всегда была сильной. Всегда держала спину прямой, даже когда внутри всё рушилось.     Он кивнул. Она не видела этого, но почувствовала по лёгкому движению воздуха, по тому, как скрипнули доски под его ногами. Помолчал. Секунда, другая, третья. Дождь барабанил по крыше, по листьям, по их плечам. Тишина была тяжёлой не враждебной, но полной недосказанности, полной слов, которые висели в воздухе, но не могли сорваться с губ.     — Я должен был сказать тебе раньше. — Голос его дрогнул. — Обо всём. О том, что я жив. О том, что я здесь. Я не мог, клятва, но это не оправдание. Прости меня.     Каждое слово давалось ему с трудом. Он сжимал кулаки в карманах пальто, пытаясь унять дрожь и от холода, и от напряжения. Он смотрел на неё, на её спину, на её плечи, на венок, который тускло светился, как нимб у древней статуи. Он хотел подойти ближе. Хотел коснуться её плеча, развернуть к себе, посмотреть в её глаза.   Но он не имел права.     Габриэлла выпустила дым медленно, задерживая выдох. Дым вырвался из её губ облаком, расплылся в воздухе, и она проводила его взглядом.     — Я не простила тебя, Седрик. Но я поняла.     — Поняла? — переспросил он. В голосе его звучало удивление смешанное с надеждой и страхом.     — Ты дал клятву. Ты защищал Калленов и своего отца. Если бы Вольтури узнали, что Каллены обратили мага, их бы уничтожили. Ты не мог рисковать. — Она повернула голову, чуть наклонив её в его сторону. Венок вспыхнул ярче на мгновение, осветив её лицо бледное, уставшее, с тёмными кругами под глазами, которые были устремлены куда-то в пустоту, но он чувствовал их тяжесть. — Я понимаю это. Но это не отменяет прошлого.     — Я знаю.     — Ты был моим лучшим другом. — Голос её нк дрогнул, но держала себя в руках. — Ты был мне как брат. И ты заставил меня горевать восемь лет.     Восемь лет. Она произнесла это так, будто это была цифра, вырезанная на камне. Восемь лет траура. Восемь лет пустоты. Восемь лет разговоров с могильным камнем, который не мог ответить. Восемь лет, когда она каждую ночь просыпалась от одного и того же сна... они смеются, бегут по полю, и его тень исчезает за поворотом, а она не может догнать.     — Я знаю, — повторил он. Голос его сел, стал хриплым, почти неслышным.     — Я не готова простить тебя. Пока.     Слова упали в тишину, как камни в воду. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног, но удержался.     — Я подожду. — Он выпрямился, расправил плечи. Голос его стал твёрже, хотя в нём всё ещё дрожала боль. — Я ждал восемь лет. Подожду ещё.     Она кивнула. Медленно, едва заметно. Он сделал шаг ближе один шаг, осторожный, почти робкий. Он остановился в двух футах от неё, так и не решаясь коснуться. — Я скучал по тебе, — сказал он.     Слова вырвались сами, без разрешения. Они повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Он смотрел на неё, на её профиль, на линию скул, на её пальцы, всё ещё сжимающие сигарету. Он скучал по её голосу, по её смеху, по её шагам. По тому, как она врывалась в его комнату без стука. По тому, как она называла его придурком, а потом смеялась, когда он обижался.     — Я тоже по тебе скучала, — ответила она. — Но это ничего не меняет.     — Я знаю.     Тишина вернулась. Дождь продолжал моросить. Ветер шевелил мокрые листья, и где-то вдалеке крикнула птица одиноко, тревожно, как предзнаменование.     Они стояли на крыльце. Два старых друга, которых разлучила смерть и которые нашли друг друга снова. Седрик смотрел на её руки, на её спину, такую прямую, такую напряжённую. Он не знал, что она видит. Не знал, как меняется свет в её глазах, когда она поворачивает голову. Не знал, как выглядит цвет её глаз при дневном свете. Но знал ли он их на самом деле? Может быть, он помнил то, чего уже нет.     Он просто знал, что она — Габриэлла. И что она всё ещё злится. И что он заслужил эту злость. И что он будет ждать столько, сколько потребуется. Потому что она того стоила. А Габриэлла стояла, курила и смотрела в серое небо. Она слышала его дыхание неровное, прерывистое. Она слышала, как скрипят доски под его ногами, когда он переминается с ноги на ногу. Она чувствовала его запах и это было очень неприятно. Потому что каждая молекула этого запаха напоминала ей о том, что она потеряла. О том, что она нашла. О том, что уже никогда не будет прежним.     В доме за их спинами Сириус сидел за столом, обхватив голову руками. Локти упирались в деревянную поверхность, пальцы сжимали волосы, словно он пытался удержать себя от распада. Рядом с ним, молча, сидела Белла. Она держала его за руку не отпуская. Её ладонь была тёплой и влажной, и Сириус чувствовал, как она сжимает его пальцы, как будто пытается передать ему часть своей силы. Она смотрела на него своего отца, мужчину, который когда-то был для неё героем, а теперь сидел перед ней, сломленный и уставший. Она не знала, что говорить. Она просто была рядом.     Регулус стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. Он смотрел на брата на его сгорбленную спину, на побелевшие костяшки, на седые пряди, которые выбились из когда-то чёрных волос. Он смотрел на Беллу на её напряжённое лицо, на то, как она кусает губу, сдерживая слёзы. Он смотрел на весь этот дом, который когда-то был для него тюрьмой, а теперь стал местом, где старые раны вскрывались, как нарывы.     Впервые за десятилетия они были вместе. Это было началом. *********     Они вернулись в дом Калленов поздно ночью.     Дождь снова усилился он барабанил по крыше машины, стекал по стёклам, превращал мир за окнами в размытое серое пятно. Капли стучали по металлу неровно, хаотично, создавая звуковой фон, который гипнотизировал и одновременно давил на виски. Казалось, сама природа решила подчеркнуть тяжесть момента никаких звёзд, никакого просвета, только бесконечная водяная стена, отделяющая их от всего остального мира.     Габриэлла сидела на переднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу. Стекло запотевало от её дыхания, и она машинально рисовала на нём узоры круги, спирали, линии, которые тут же исчезали, стоило ей оторвать палец. Она смотрела на дорогу, но не видела её.только отражение собственного лица, бледное, усталое, с тёмными кругами под глазами, которые в этом тусклом свете казались провалами. Регулус вёл машину. Он смотрел прямо перед собой, руки на руле лежали спокойно, но костяшки пальцев побелели единственный признак напряжения, который он позволял себе показывать. Он изредка бросал взгляд на Габриэллу короткий, быстрый, но она не замечала. Она была где-то далеко, в своих мыслях, в своих воспоминаниях, в той части сознания, куда он не имел доступа.     Сзади сидел Седрик. Он не проронил ни слова за всю поездку просто смотрел в окно, на мелькающие деревья, на дождь, на всё то, что отделяло его от прошлого. Он чувствовал себя чужим в этой машине. Чужим в этом мире. Восемь лет он был призраком, и сейчас, когда он вернулся, реальность казалась ему слишком яркой, слишком громкой, слишком настоящей. Он боялся, что если закроет глаза, то снова окажется там в темноте, в молчании, в бесконечном ожидании.     Когда машина наконец остановилась перед домом Калленов, Габриэлла вышла первой. Она не стала ждать остальных просто открыла дверцу, шагнула под дождь и направилась к крыльцу, не обращая внимания на воду, которая мгновенно промочила её волосы, её одежду, её плечи. Трость постукивала по мокрому асфальту ритмично, глухо, как метроном. Регулус вышел следом, накинул ей на плечи свой пиджак тёплый, ещё хранящий его запах. Она не остановилась, не поблагодарила. Просто шла вперёд, глядя прямо перед собой, а он шёл рядом, не отставая ни на шаг.     Вольтури уже разошлись по комнатам. Дом встретил их тишиной. Ни звука шагов на лестнице, ни голосов из гостиной, ни запаха чая или кофе. Только тишина глубокая, плотная, давящая. Казалось, сам дом затаил дыхание, ожидая, что будет дальше. Прихожая была пуста, только тусклый свет от лампы на столике, только тени, которые дрожали на стенах, и запах воска и старой бумаги, который всегда витал в этом доме. В гостиной было темно и тихо, только угли в камине ещё тлели, отбрасывая слабый красноватый свет на стены. Тени плясали на обоях, выхватывая из темноты то угол дивана, то корешок книги на полке, то край каминной полки. Запах дыма и золы смешивался с запахом дождя, который проникал через открытые форточки, и Габриэлла на мгновение задержалась у входа в гостиную, глядя на тлеющие угли.     Габриэлла повернулась и начала подниматься по лестнице. Ступеньки скрипели под её весом, и каждый скрип отдавался эхом в пустом коридоре. Она слышала, как позади неё идут Регулус и Седрик, их шаги были тише почти неслышные, но она знала, что они следуют за ней, как тени.     Коридор второго этажа был погружён в полумрак. Единственное окно в конце коридора пропускало тусклый свет уличного фонаря, и этот свет ложился на пол длинной серебристой полосой, разрезая темноту надвое. Она прошла мимо закрытых дверей комнаты Розали и Эмметта, комнаты Эдварда. За каждой дверью своя жизнь, свои тайны, свои секреты. Она не остановилась ни у одной.     Её комната была в конце коридора, рядом с библиотекой. Она толкнула дверь та открылась без звука, и Габриэлла вошла внутрь, оставив дверь приоткрытой, чтобы Регулус знал: она не запирается. Она не хочет его прогонять. Она просто хочет побыть одна.     В комнате было темно. Она не стала включать свет подошла к тумбочке, сняла венок. Пальцы её дрожали, когда она касалась чёрных цветов они были холодными, гладкими, тускло светились в темноте, как угли в камине. Она положила венок на тумбочку осторожно, почти благоговейно, будто это была не вещь, а алтарь.     Венок. Символ её силы. Символ её проклятия. Символ всего того, что она потеряла и что обрела.     Она отошла на шаг, глядя на него. Чёрные цветы слабо мерцали в полумраке, отбрасывая призрачные тени на стены. Казалось, они дышат медленно, ритмично, в такт её собственному сердцу. Она знала, что эта связь никогда не разорвётся. Венок был частью её, как её руки, как её глаза, как её память.     Она села на кровать. Матрас прогнулся под её весом, старые пружины жалобно скрипнули. Она провела рукой по шершавому покрывалу ткань была грубой, прохладной, пахла лавандой и пылью. Она подтянула ноги, обхватила колени руками и прижалась к ним лбом. Волосы, всё ещё мокрые, упали ей на лицо, закрывая его, как занавес.     Она закрыла глаза.     Сириус был жив. Когда она увидела его — живого, настоящего, стоящего перед ней стоящего на крыльце, — она не почувствовала ничего. Ни радости. Ни облегчения. Только пустоту. Только холод. Только тупую, ноющую боль, которая свернулась в груди клубком и не отпускала. Она не простила его. Слова эти звучали в её голове как приговор. Она произнесла их вслух, стоя на крыльце, и они упали в тишину, как камни в воду. Она не знала, простит ли когда-нибудь. Она не знала, сможет ли перешагнуть через эту пропасть восемь лет лжи, восемь лет горя, восемь лет потерь, восемь лет которые она никогда не вернёт. Но она знала одно: она устала. Устала ненавидеть. Устала злиться. Устала носить эту тяжесть в груди, как камень, который с каждым днём становился всё тяжелее.     Седрик был жив. Она не простила и его. Но с ним было проще. Мысль эта пришла неожиданно, и она удивилась ей, как удивляются внезапному просветлению в тёмной комнате. Он не был ей отцом. Он был другом. А друзей прощать легче. Потому что друзья не обязаны быть рядом всегда. Потому что друзья могут ошибаться, исчезать, возвращаться и это не оставляет таких глубоких шрамов, как предательство отца. Она вспомнила их последний разговор — давний, ещё до его «смерти». Они сидели на крыше школы, болтали ногами в пустоте, смотрели на закат. Седрик тогда сказал что-то смешное, и она смеяласб так громко, так искренне, что эхо разносилось по всему школьному двору. Она вспомнила его голос. Его смех. Его запах. И почувствовала, как что-то тёплое шевельнулось в груди слабое, робкое, но настоящее. Может быть, она сможет простить его. Со временем. Может быть, они снова станут друзьями. Может быть.     Она легла на кровать. Матрас скрипнул под её весом, подушки мягко обняли её голову. Она вытянулась на спине, раскинув руки в стороны, и уставилась в потолок, на знакомые трещины в штукатурке. Они были здесь всегда, с тех пор, как она впервые переступила порог этой комнаты. Она знала каждую из них, каждую линию, каждую извилину. Они были как карта карта её жизни, её скитаний, её боли.     Трещины тянулись от одного угла к другому, пересекались, расходились, образуя странные узоры, в которых можно было угадывать лица, фигуры, животных. Она часто лежала так, глядя на потолок, пытаясь найти в линиях ответы на вопросы, которые не осмеливалась задать вслух. Но сегодня ответов не было. Была только усталость глубокая, въедливая, пробирающая до костей. Усталость, которая не проходила даже после сна. Усталость, которая стала частью её, как венок, как трость, как слепота.     Она закрыла глаза. В темноте всплывали образы Сириус, Седрик, Регулус, Эдвард, Белла, Вольтури. Они кружились в бешеном хороводе, перемешиваясь, как краски на палитре, и она не могла остановить это вращение.     Завтра будет новый день. И новая игра.     Слова эти прозвучали в её голове, как эхо, отдалённое и чужое. Она не знала, что принесёт завтра. Не знала, какие карты раздаст ей судьба. Не знала, хватит ли у неё сил играть дальше. Но она знала одно: она не сдастся. Она не имеет права сдаваться. Потому что если она сдастся, то всё, что она пережила, все эти годы боли и потерь, будут напрасны. Она повернулась на бок, подтянула колени к груди и закрыла глаза.     Сон пришёл не сразу. Он крался осторожно, как дикий зверь, не решаясь подойти слишком близко. Она лежала в темноте, слушая, как дождь барабанит по крыше, как ветер шумит в листве деревьев, как где-то вдалеке поёт ночная птица. И постепенно — медленно, неохотно — тишина окутала её, как тёплое одеяло, и она провалилась в сон без сновидений.     Завтра будет новый день. И новая игра.