Рвота.

***

Сырой полумрак подвала давно стал единственной осязаемой реальностью. Время потеряло привычный ход, превратившись в вязкую, бесконечную череду боли, липкого холода и удушливого страха, который, казалось, можно было потрогать руками. Прошла неделя. Семь бесконечных суток с тех пор, как человек, которого он всю жизнь считал другом, запер его в этом бетонном склепе, лишив солнечного света, человеческого достоинства и надежды на спасение. Каждый день, проведенный в темноте, приносил новый изощренный кошмар. Вчерашнее «угощение», которое 1х1х1х1 назвал вкусным, до сих пор стояло плотным, гнилостным комом в горле, вызывая судорожные фантомные позывы к рвоте при одном лишь воспоминании.

***

1х1х1х1 спустился в подвал, бережно неся в руках глубокую, покрытую сколами миску. В ней колыхалась серая, склизкая, неоднородная жижа, отдаленно напоминавшая разваренную овсяную кашу. Месиво было щедро перемешано с кусками заплесневелого, покрытого зеленой и черной коркой хлеба. Но самым страшным было то, что поверхность этой массы шевелилась. В полужидком субстрате лениво копошились жирные, полупрозрачные белые опарыши, а между ними медленно проползали склизкие болотные слизни, оставляя за собой блестящие следы. Все это месиво было залито кислым, свернувшимся хлопьями прокисшим молоком, от которого шел невыносимый, бьющий в нос запах гниения и брожения. Его заставили сожрать это до последней капли, ложка за ложкой, пока черви извивались на губах. А потом начались пытки... Вспоминая вчерашний вечер, Джон начинал крупно, неудержимо дрожать, а по телу пробегал ледяной озноб. Кожа на пальцах рук до сих пор горела и пульсировала от глубоких порезов и ожогов. Вчера он плакал, захлебываясь собственными слезами, соплями и слюной, его выворачивало наизнанку прямо на холодный, покрытый цементной пылью пол. Джон умолял, хрипел, полностью сорвав голосовые связки, пытался отчаянно давить на жалость, напоминал о совместном детстве, о школьных годах, о том, как они всегда выручали друг друга из передряг. В моменты самого глубокого, дикого отчаяния, когда физическая боль становилась абсолютно невыносимой, Джон срывался на истошный, звериный крик, осыпая своего мучителя самыми грязными, яростными оскорблениями и проклятиями. Но другу было все равно. На его бледном лице играла лишь блуждающая, мягкая, абсолютно безумная улыбка. Каждое ругательство, каждая новая слеза и хриплая мольба о пощаде от Джона не вызывали в сочувствия — они лишь раззадоривали 1х1х1х1, заставляя его действовать еще медленнее, продлевать чужие мучения и подходить к процессу с еще большей, леденящей душу изощренностью.

***

Вдруг тяжелая металлическая дверь подвала со зловещим скрипом отворилась. Резкая, ослепительная полоса яркого электрического света из коридора безжалостно полоснула по воспаленным, отвыкшим от освещения глазам Джона. Джон зажмурился, из-под опухших век побежали жгучие слезы. На пороге стоял 1х1х1х1. Вид у него был пугающе будничный, домашний. На нем был надет чистый кухонный фартук, поверх которого, однако, отчетливо виднелись свежие, еще не успевшие высохнуть бурые пятна и брызги. В руках он аккуратно, словно заботливая хозяйка, держал глубокую фаянсовую тарелку, от которой поднимался густой, пряный пар. В замкнутом пространстве подвала мгновенно распространился запах на удивление аппетитного, хорошо протушенного мяса со специями, луком и лавровым листом. Но этот аромат не вызвал у истощенного Джона. Напротив, все его внутренности сжались в тугой, болезненный узел от предчувствия новой, еще более ужасной, непоправимой катастрофы. Мучитель неторопливо подошел к тяжелому деревянному стулу в центре комнаты, к которому парень был намертво, до онемения конечностей привязан толстыми пеньковыми веревками. 1х1х1х1 аккуратно, бережно поставил дымящуюся тарелку на грязный стол перед Джоном, ласково, почти нежно потрепал его по сальным, спутанным и покрытым потом волосам и тихо, с придыханием произнес. —Я приготовил для нас кое-что особенное, родной. Настоящий домашний обед. Тебе нужно хорошо питаться, ты совсем исхудал за эту неделю. Джон с трудом поднял голову, глядя на него полными дикого ужаса, недоверия и подозрения глазами. Разум лихорадочно, со свистом цеплялся за страшные, кровавые воспоминания. Ведь до того, как оказаться запертым в этом подвале, он уже пережил подобный кошмар. Тогда, еще на свободе, друг точно так же пригласил его в гости и угостил сытным, наваристым рагу. Джон ел с аппетитом, насмехаясь над кулинарными навыками товарища, а тот с легкой, обыденной улыбкой признался, что мясо в тарелке принадлежало их общему знакомому, который «внезапно пропал» из города неделю назад. Тогда Джона едва не забила истерика, но он списал все на жестокую, глупую шутку. Теперь он знал — это была не шутка. Голос Джона сорвался на сиплый, едва различимый шепот, в котором звенела смертельная, животная паника. —Из чего это мясо?.. Отвечай мне, сука… Из кого ты его сделал?! 1х1х1х1 не стал юлить, кривляться или скрывать правду. Ему доставляло видимое удовольствие быть честным в этот момент. Он медленно наклонился к самому лицу Джона, так близко, что тот мог уловить запах его мятной жвачки и разглядеть расширенные, абсолютно неподвижные, стеклянные зрачки психопата. С абсолютным, леденящим кровь спокойствием, ровным и ласковым тоном он произнес. —Из твоих родителей. Мама и папа так сильно хотели тебя увидеть, так переживали, куда ты пропал. Теперь они всегда будут рядом. Всегда будут частью тебя, буквально.. Мир вокруг Джона окончательно рухнул, рассыпавшись на миллионы острых, безжалостных осколков. Сердце с дикой силой забилось в грудную клетку, словно пойманная в силки птица, готовая разбить собственные ребра. Мать? Отец? В голове безумным калейдоскопом пронеслись картины того, как именно это происходило. Психопат ведь в деталях, смакуя каждое слово, начал шептать ему на ухо предысторию этого «обеда».Он рассказал, как три дня назад пришел к ним в дом. Родители встретили его как родного, ведь он был лучшим другом их сына. Мать заварила чай, суетилась на кухне, расспрашивала, не видел ли он, куда запропастился ее мальчик. 1х1х1х1 улыбался, кивал, а потом, когда отец отвернулся, чтобы достать документы, вытащил из-за пояса тяжелый строительный молоток. Первый удар пришелся мужчине прямо в затылок, раздался сухой, хрустящий звук ломающейся кости, и отец мешком рухнул на ковер, мгновенно потеряв сознание. Мать закричала, дико, пронзительно, роняя фарфоровые чашки, которые с треском разбились о пол. Она попыталась выбежать в коридор, но маньяк перехватил ее, повалил на пол и принялся методично, с холодным расчетом наносить удары кухонным ножом в грудь и живот. Кровь хлестала толчками, пачкая светлые обои и светлый халат женщины, она хрипела, захлебывалась собственной кровью, пока ее пальцы судорожно царапали кафель. Когда всё было кончено, 1х1х1х1 не торопясь перетащил тела в ванную. Описание процесса разделки было сухим и графичным. 1х1х1х1 рассказывал, как тяжело было перепиливать кости обычной ножовкой, как пахло парным мясом и содержимым кишечника, как он отделял филейные части от костей, аккуратно срезая куски плоти с бедер и спины собственных родителей Джона. Затем он упаковал мясо в пакеты, принес сюда, нарезал крупными кубиками, обжарил на сковороде до золотистой корочки и бросил тушиться в чугунок, добавив специй, чтобы перебить специфический сладковатый запах человеческой плоти. Дикий, нечеловеческий, полный невообразимой ментальной боли крик ужаса вырвался из груди Джона. Этот звук мало походил на человеческий голос. Это был вой раненого, умирающего зверя. Он начал яростно, безумно биться в веревках, сдирая кожу на запястьях и лодыжках до глубоких, сочащихся темной кровью ран. Джон пытался перевернуть стул вместе с собой, упасть, разбиться, сбежать, раствориться в воздухе, лишь бы не слышать этого, лишь бы это оказало страшным сном. Джон кричал так, что в ушах звенело от ультразвука, а из глаз нескончаемыми потоками хлынули горячие слезы, размывая грязь на щеках. Это была не просто физическая боль, это была полная, беспросветная гибель его разума и души. —Нет! Нет! Ублюдок! Я не буду это есть! Убей меня, слышишь?! Расчлени меня, тварь, убей! —Надрывался Джон, до крови прикусывая язык, судорожно отворачивая голову как можно дальше от исходящей паром, глянцевой от жира тарелки. Но 1х1х1х1 лишь разочарованно, почти обиженно вздохнул. Его лицо на мгновение исказилось животной злобой, доброжелательная маска слетела. Медлить или играть в уговоры он больше не собирался. Одной рукой, обладающей противоестественной, стальной силой, он мертвой хваткой вцепился в грязные волосы Джона, с силой рванул их назад и вверх, выгибая его шею и заставляя Джона широко открыть рот от пронзительной боли в скальпе. Другой рукой психопат резко схватил ложку, зачерпнул густое, коричневое варево вместе с крупным, волокнистым куском сероватого мяса и с силой, до упора впихнул металлический предмет в рот Джона, обдирая ему десны. —Ешь, я сказал! Я полночи стоял у плиты, я старался ради тебя, неблагодарная ты тварь! —Яростно рявкнул 1х1х1х1, теряя самообладание. Джон отчаянно пытался выплюнуть жуткую массу, крутил головой, мычал, но 1х1х1х1 просто зажал ему рот и нос своей широкой, пахнущей мылом ладонью, полностью перекрывая доступ к кислороду. Горло обожгло горячим соусом. У Джона не осталось выбора, чтобы не задохнуться, ему пришлось сделать глотательное движение. Мясо скользнуло внутрь. Осознание того, что именно, чью именно плоть он сейчас принудительно пережевал и проглотил, вызвало мгновенную, сокрушительную психосоматическую и физиологическую реакцию организма. Желудок спазматически вывернуло наизнанку. Не выдержав давления, Джон резко рванулся вперед всем телом, насколько позволяли путы. Его скрутил мощный, неудержимый приступ рвоты. Все, что в него только что насильно впихнули, вместе с едким, обжигающим пищевод желудочным соком, желчью и остатками вчерашней тухлой жижи, под давлением выплеснулось изо рта прямо на деревянную, изрезанную ножом поверхность стола. Фонтан рвотных масс залил чистую тарелку, разбрызгался по сторонам, пачкая рукава и пальцы самого 1х1х1х1, который едва успел отшатнуться. Откашлявшись и шумно, с хрипом втягивая воздух сквозь зубы, Джон безвольно повис на веревках. Его тело сотрясала крупная дрожь, с подбородка на грудь тянулась густая нить слюны, перемешанной с сукровицей и рвотными массами. Он смотрел на залитый зловонным месивом стол абсолютно пустыми, стеклянными, мертвыми глазами. Внутри него выгорело абсолютно все. Самый страшный, немыслимый грех в его жизни уже совершился по воле этого безумца, и пути назад, к прежней жизни, больше не существовало. Разум отключился, спасая Джона от безумия, погрузив его в состояние глубокого, кататонического ступора. 1х1х1х1 лишь брезгливо поморщился, посмотрел на испачканные пальцы и вытер их о край фартука. Он окинул взглядом месиво на столе, тяжело вздохнул и тихо, с искренним, глубоким разочарованием в голосе произнес. —Ну вот, взял и перевел продукты. Столько труда насмарку… Ладно, ничего страшного. У меня в морозилке осталось еще очень много мяса. Попробуем позже, когда ты успокоишься и проголодаешься. Тяжелая металлическая дверь подвала снова захлопнулась с глухим, раскатистым стуком. Щелкнул замок. Комната снова погрузилась в кромешную, давящую тьму, в которой остались лишь едва слышные, безумные, рваные всхлипы окончательно сломленного человека.

***

Запах парного мяса в душной, запертой изнутри квартире смешивался с металлическим ароматом остывающей крови. 1х1х1х1 действовал без суеты, методично, превратив аккуратную кухню родителей своего Джона в стерильный забойный цех. Он застелил пол и стены вокруг рабочей зоны плотной строительной пленкой, закрепив ее малярным скотчем. Тела лежали в ванне, омываемые тонкими струями холодной воды, чтобы уменьшить запах и заставить кровь быстрее свернуться. Вооружившись тяжелым поварским топориком с широким лезвием и острой ножовкой по металлу, он принялся за разделку. Сначала 1х1х1х1 работал с телом отца. Инструмент с глухим, сочным треском рассекал мягкие ткани. Когда лезвие упиралось в кость, в ход шла ножовка. Зубья пилы с визгом вгрызались в суставы, пачкая фартук мучителя мелкой костной крошкой и бурой костномозговой жижей. 1х1х1х1 аккуратно отделял крупные пласты филе с бедер и поясницы, срезая мясо ровными, плотными кусками. Нож легко скользил вдоль сухожилий, обнажая белые, глянцевые хрящи. Отделив лучшие части, он складывал их в глубокие пластиковые тазы, где мясо быстро покрывалось обветренной корочкой. Затем наступила очередь матери. Ее плоть была мягче, нож шел легче, оставляя ровные, желтоватые от подкожного жира срезы. 1х1х1х1 действовал как профессиональный мясник, ловкими движениями он пластовал грудную часть, вырезая нежные волокна вдоль ребер. Каждую мышцу он зачищал от пленок, фасций и крупных сосудов, швыряя обрезки в отдельное ведро. Когда с разделкой было покончено, он приступил к сортировке и фасовке. На кухонном столе выстроился ряд чистых вакуумных пакетов. Часть вырезанного филе, ровные, темно-красные бруски человеческого мяса, 1х1х1х1 аккуратно взвешивал на кухонных весах, порциями по пятьсот граммов укладывал в пакеты и запаивал портативным вакууматором. Воздух с шипением выходил, пластик плотно обтягивал волокнистую структуру плоти. Эти заготовки он ровными стопками убирал в морозильную камеру, аккуратно подписывая маркером дату. Ненужные остатки. Кости, черепа, внутренности и залитую кровью одежду, необходимо было уничтожить. 1х1х1х1 упаковал их в толстые черные мешки для мусора и глубокой ночью вывез в глухой пригородный лес, где в старой железной бочке развел мощный костер, предварительно облив содержимое бензином. Пламя мгновенно взвилось вверх, с жутким, жирным треском пожирая ткани. В воздух поднялся густой, черный дым с удушливым запахом горелой шерсти и паленой кости. 1х1х1х1 стоял у костра часами, длинной кочергой помешивая угли, пока крупные кости не превратились в хрупкую, серую золу, которую он затем развеял по ветру в овраге. Вернувшись, он занялся готовкой. Выбрав самый свежий, сочный кусок филе с бедра матери, он выложил его на деревянную доску. Тяжелым ножом он нарезал мясо крупными, одинаковыми кубиками со стороной примерно три сантиметра. Волокна разделялись со слабым хрустом. На плиту 1х1х1х1 поставил массивный чугунный чугунок. Разогрев в нем пару ложек свиного жира до сизого дымка, он бросил туда мясо. В ту же секунду раздалось яростное шипение и шкворчание. Мясо мгновенно схватилось, выделяя обильный, мутноватый сок, по кухне пополз специфический, приторно-сладковатый запах, который ни с чем нельзя было спутать.Чтобы полностью заглушить этот выдающий происхождение мяса аромат, психопат подготовил агрессивную смесь приправ. На разделочной доске он мелко искрошил три крупные головки лука и раздавил плоским лезвием ножа десяток зубчиков чеснока. В ступке он тщательно растер черный и душистый перец, добавил жгучую паприку, сушеный розмарин и горсть зиры.Как только мясной сок выкипел, а кубики плоти покрылись плотной, коричневатой корочкой, он высыпал в чугунок лук и чеснок. Они мгновенно начали карамелизоваться, приобретая золотистый оттенок. Следом полетели специи. Воздух на кухне стал густым и пряным, острота перца резала глаза. Залив варево крутым кипятком так, чтобы вода едва покрывала мясо, он бросил туда три лавровых листа, плотно накрыл чугунок тяжелой крышкой и убавил огонь до минимума. Томиться этому безумному рагу предстояло еще три часа, пока волокна не станут мягкими и не начнут сами распадаться при малейшем нажатии ложки...