Пьянство не спасёт.

Запах озона, жженой кожи и сырого подвального бетона смешался в единый, удушливый коктейль, который теперь заполнял легкие Джона с каждым судорожным, хриплым вдохом. Тело все еще содрогалось от остаточных электрических импульсов. Мышцы одеревенели, превратившись в натянутые до предела струны, готовые вот-вот лопнуть. Но физическая боль, сковавшая конечности, была ничем по сравнению с тем ментальным адом, в который его насильно вернули. Спасительное забытье, стиравшее лица, даты и кошмары, бесследно испарилось. Амнезия, бывшая единственным щитом его разрушающейся психики, разбилась вдребезги. Теперь Джон видел всё. Каждая деталь прошлого стояла перед глазами с пугающей, неоновой четкостью. Он помнил теплоту маминых рук и то, как эти руки безжизненно упали на залитый кровью ковер. Он помнил глухой стук отцовского тела и безумный, торжествующий смех 1х1х1х1, которого он когда-то называл лучшим другом. 1х1х1х1 стоял над Джоном, тяжело и размеренно дыша. В полумраке подвала, едва рассеиваемом тусклым желтым лучом фонаря, его силуэт казался огромным, деформированным, словно сошедшим с полотен Гойи. Психическое расстройство друга сейчас находилось в той фазе, когда безумие обретает леденящую душу расчетливость. Садист внутри него был удовлетворен, игрушка снова ожила, в глазах жертвы снова плескался тот самый, чистый, концентрированный ужас, который пьянил его сильнее любого наркотика. —Видишь, как хорошо, —Мягко, почти интимно пропел 1х1х1, аккуратно сматывая провода аккумулятора. Металлический клик тумблера прозвучал в тишине подвала как выстрел. —Память это то, что делает нас людьми. Я не могу позволить тебе забыть нас. Не могу позволить тебе забыть их. 1х прошелся по подвалу. Шаги его обуви по бетонной крошке звучали ритмично, словно маятник часов, отсчитывающих последние крупицы рассудка Джона. В углу подвала капала вода. Кап. Кап. Кап. Этот звук, до этого фоновый и незаметный, вдруг стал оглушительным. Каждый удар капли о ржавый поддон отзывался в висках Джона тупой, пульсирующей болью. 1х1х1х1 остановился у длинного деревянного верстака, где в хаотичном беспорядке лежали инструменты. Джон сквозь пелену слез и пота наблюдал за его тонкими, изящными пальцами. Мучитель не искал топор или нож, летальный исход не входил в его планы. Смерть Джона означала бы конец игры, конец его абсолютной власти. Ему нужно было нечто иное. Пытка, которая будет длиться часами, которая не убьет тело, но окончательно сотрет личность, превратив ее в податливую глину. С тихим, металлическим звоном 1х1х1х1 выудил из ящика старый, покрытый матовой патиной медицинский расширитель для век и массивные, тяжелые строительные наушники. Рядом на верстак легла портативная колонка и небольшой флакон с прозрачной жидкостью. —Нам нужно закрепить результат, —С улыбкой произнес 1х1х1х1, оборачиваясь. В его глазах не было злобы. Там была страшная, исследовательская пустота ученого, ставящего эксперимент на крысе. —Ты ведь так любил спасаться в своих снах, правда? Прятался там от меня. От реальности. Давай мы закроем эту дверь. Навсегда...

***

1х1х1х1 подошел ближе, его движения были неторопливыми и уверенными. Джон попытался отползти, рванулся всем телом, но онемевшие после удара током мышцы подвели его. Он лишь беспомощно заскреб ногтями по бетону, оставляя на полу темные полосы. 1х без труда навалился сверху, придавливая его грудную клетку коленом. Воздух с сипением вырвался из легких Джона. —Тссс, не дергайся. Будет не больно. Почти, — прошептал он. Холодный металл коснулся нежной кожи вокруг глаз. Прохладные лапки расширителя грубо и жестко развели веки Джона в стороны, фиксируя их в неестественном, распахнутом положении. Джон попытался зажмуриться, но металлические распорки намертво заблокировали мышцы. Глаза мгновенно запекло от сухого, спертого воздуха подвала. Из уголков потекли обильные, жгучие слезы, но они не приносили облегчения. Затем 1х поднял флакон. Капля за каплей он начал вводить в широко раскрытые глаза Джона специальный раствор, медицинский атропин, смешанный со жгучим антисептиком. —Это чтобы твои зрачки расширились до предела, — ласково пояснил 1х1х1х1. —Чтобы ты впитывал свет. Чтобы ты видел все до мельчайших подробностей. Глаза Джона обожгло жидким огнем. Ему казалось, что в глазницы плеснули кипящую кислоту. Он закричал, дико, надрывно, но друг словно не замечал этого звука. Пытка только начиналась. Направив луч мощного, слепящего галогенового фонаря прямо в беззащитные, зафиксированные глаза Джона, 1х завершил физическую часть приготовлений. Белый, режущий свет пробил сетчатку, превращая весь мир в сплошную, пульсирующую боль. Джон не мог отвернуться, не мог закрыть глаза, не мог спрятаться. Его мозг атаковал непрерывный световой поток, выжигающий зрительные нервы. Но 1х1х1х1 на этом не остановился. Он взял портативную колонку, включил ее и грубо нацепил на голову Джона тяжелые, плотно прилегающие наушники. Мир вокруг Джона исчез. Остались только слепящая белизна перед глазами и звук, ворвавшийся в его барабанные перепонки. Из динамиков наушников на максимальной громкости зазвучал не грохот и не белый шум. 1х1х1х1 пошел гораздо дальше. Болезнь подсказала ему самый извращенный способ разрушения чужого «я». Из наушников донесся... голос мамы. Это была старая, сделанная еще на телефоне аудиозапись из их семейного архива, когда они все вместе праздновали Новый год. Ласковый, родной голос мамы звучал так близко, словно она стояла рядом. Но 1х пустил эту запись через искажающий фильтр. Голос то замедлялся, превращаясь в загробный, демонический бас, то ускорялся до истерического визга. А сразу за ним, без паузы, включался закольцованный звук, глухие, тяжелые удары ножа о плоть и сдавленные, предсмертные хрипы отца, которые друг, судя по всему, записал на диктофон в ту роковую ночь. Этот звуковой ад крутился на бесконечном повторе. Высокие частоты резали слух, а низкие вибрировали в самом черепе, заставляя мозг буквально плавиться. Это был идеальный инструмент для уничтожения психики. Пытка сочетала в себе абсолютную сенсорную перегрузку, ослепляющий свет, от которого нельзя закрыться и глубочайшее психологическое насилие. 1х лишил Джона возможности уйти в себя. Мозг Джона, запертый в черепной коробке, метался как пойманная птица. Внутренний мир, где раньше теплились добрые воспоминания о родителях, теперь был насильно объединен с процессом их убийства. 1х1х1х1 стирал грань между светлым прошлым и кровавым настоящим, сплавляя их в одну сплошную травму. Прошел час. Или вечность. Джон больше не понимал. Его тело обмякло, подвешенное на грани болевого шока. Из раскрытых, воспаленных глаз непрерывно текли слезы, смешиваясь с кровью из лопнувших капилляров. Горло полностью высохло от непрерывного, беззвучного крика, кричать в полный голос у него уже не было сил. Вспышки света перед глазами начали складываться в жуткие, калейдоскопические галлюцинации. Ему казалось, что стены подвала раздвигаются, и из темноты к нему тянутся окровавленные руки родителей, но вместо слов любви они шепчут слова упрека, искаженные динамиками наушников. 1х сидел на стуле чуть поодаль, лениво покачивая ногой. Он наблюдал за тем, как Джон медленно теряет человеческий облик. Как его пальцы слабо перебирают воздух, словно пытаясь ухватиться за ускользающую реальность. Как лицо искажается судорогой абсолютного, невыразимого отчаяния. Психика Джона ломалась не так, как в первый раз. Тогда это было безразличие, уход в туман. Теперь это было разрушение структуры личности. Его «я» распадалось на мелкие, несвязанные осколки. Он больше не понимал, кто он, мальчик из счастливого детства, соучастник страшного ужина или просто кусок мяса, запертый в светозвуковой клетке. Чувство вины, скорбь по родителям и ужас перед другом переплавились в монолитный психический паралич. Когда 1х, наконец, подошел и одним резким движением снял с него наушники и расширитель, Джон даже не закрыл глаза. Его зрачки, расширенные лекарством, оставались огромными, черными и абсолютно мертвыми. Они больше не реагировали на свет. Джон тихо, едва слышно заскулил, как побитый, умирающий пес. Из его груди вырывались ломаные, всхлипывающие звуки. Он вернулся в реальность, но эта реальность была настолько сожжена новой пыткой, что протестовать, ненавидеть или надеяться на спасение было уже некому. Внутри тела Джона осталась лишь оболочка, заполненная звенящим, безумным эхом родительских голосов и вкусом собственной беспомощности. 1х1х1х1 удовлетворенно вздохнул, погладив Джона по мокрой от слез голове. Игра была восстановлена. Кукла была сломана именно так, как ему хотелось.

***

Прошло еще несколько часов, прежде чем звенящий гул в голове Джона утих, оставив после себя глухую, пульсирующую пустоту. Зрачки все еще были неестественно расширены, а мир вокруг казался размытым, словно нарисованным акварелью, которая потекла от сырости. 1х1х1х1 ушел наверх и вернулся лишь спустя время. В его руках была темная стеклянная бутылка и два хрустальных бокала. Этот мирской, почти праздничный жест в пространстве бетонного склепа выглядел абсурдно и жутко. Садист насытился чужой болью, и теперь в его больной психике наступила фаза ложного дружелюбия, период, когда он хотел быть «хорошим» для своей сломанной игрушки. —Мы слишком напряжены, —Мягко сказал 1х1х1х1, садясь прямо на грязный пол рядом с Джонос. Он откупорил бутылку, и по подвалу разлился густой, сладковатый аромат выдержанного вина. —Нам нужно поговорить. Как в старые добрые времена. Выпьешь со мной? Джон медленно повернул голову. На его бледном, исхудавшем лице, покрытом разводами от слез и пота, вдруг появилась тень улыбки. Это была страшная, ломаная улыбка. В ней не было ни капли радости, ни тепла, ни надежды. Это была капитуляция. Джон согласился не потому, что простил, и не потому, что искренне хотел разделить этот момент. Внутри него зияла такая огромная, ледяная дыра опустошения, что он был готов впустить туда любой яд, лишь бы хоть на секунду заглушить это невыносимое ментальное ничто. Он слабо кивнул. 1х1х1х1 налил вино. Джон не мог держать бокал дрожащими пальцами, поэтому мучитель сам поднес хрусталь к его потрескавшимся губам. Терпкая, хмельная жидкость обожгла горло. Алкоголь на голодный, измученный желудок подействовал мгновенно и сокрушительно. С каждым новым глотком, с каждой новой порцией, которую друг щедро вливал в него, сознание Джона окутывал тяжелый, плотный туман. Это было спасение. Психическая боль, только что рвавшая его на части, начала притупляться, превращаясь в вязкое, безразличное марево. Бутылка быстро опустела, за ней последовала вторая. 1х1х1х1 тоже был пьян. Алкоголь освободил скрытые, самые темные пласты его деформированного разума. Его взгляд, до этого расчетливый, стал мутным, тяжелым и лихорадочным. Граница между извращенной привязанностью и чистым садизмом в его голове окончательно стерлась. Ему захотелось совершить еще один акт абсолютного доминирования, осквернить то последнее, что еще оставалось человеческого в Джоне, его личные границы. —Ты ведь любишь меня, правда? —Пьяно и хрипло прошептал 1х, внезапно придвигаясь вплотную. –Ближе меня у тебя никого нет. Я остался один... Джон посмотрел на 1х1х1х1 помутневшим взглядом, в душе отлегло тупое безразличие, но воспринять слова всерьёз Джон не успел, когда 1х1х1 отодвинул недопитую бутылку, резко вцепившись рукой ему в затылок, сжимая его кудрявые, грязные волосы, царапая кожу головы ногтями, заставляя подчинится и вздёрнуть подбородок. Джон вздрогнул, сглотнув слюну и сверля пьяным взглядом собутыльника исподлобья, нахмурившись и гадая, что на этот раз 1х задумал сделать с его опьяневшим разумом. Не прошло и двадцати минут, как 1х1х1 придержал чужую талию под потной одеждой, меняя положение и наклоняя голову. Чужие губы прижались к губам Джона, потрескавшимся и сухими от недостатка влаги. Джон судорожно взял 1х1х1х1 за щёки, пытаясь куда-то деть руки, зажмурившись и отвечая на неожиданный поцелуй. Алкоголь бурлил в желудке, мозг расплавился и отказывался бить тревогу, но безопасности не было. 1х1х1х1 дразнящим доминированием отпустил волосы Джона, подушечкой пальца медленно проведя от скулы до подбородка, кусая зубами чужую нижнюю губу, отчего кровь стала медленной струйкой накапливаться. Тело будоражило мурашками, воздух стал плотнее, а напряжение ощутимее. Из-за недостатка кислорода обоим пришлось разорвать поцелуй и снова так вцепиться по зверски в друг друга, царапая, дыша и целуя, словно больше ничего не сможет быть без рутинной грубости 1х1х1х1 и насильного послушания бедного Джона.