Добиться моего внимания, 1х.

Дни в подвале превратились в серую, монотонную карусель, где стирались грани между утром и ночью. Время измерялось не часами, а регулярностью приходов 1х1х1х1. Джон выработал свою жуткую, защитную рутину, которая помогала остаткам его биологического механизма не отключиться окончательно.. Каждое его пробуждение начиналось с долгого оцепенения. Джон лежал неподвижно, уставившись в одну и ту же трещину на бетонной стене. Его утренний ритуал заключался в мысленной перекличке с собственным телом, пошевелить пальцами рук, почувствовать ноющую боль в пояснице, сглотнуть вязкую, горькую слюну. Психика окончательно отделила «я» от физической оболочки. Джон наблюдал за своими страданиями со стороны, словно смотрел скучное, затянувшееся кино о чужой гибели. Его личная гигиена свелась к минимуму, растереть ладонями капли конденсата со стены, чтобы хоть как-то обмыть лицо, и снова замереть в ожидании шагов наверху. Это была рутина живого трупа, смирившегося со своей участью. Каждый визит 1х1х1х1, это был новый акт психологического насилия, замаскированный под обыденную заботу. Болезнь мучителя прогрессировала, рождая все более изощренные, отвратительные формы «угощений». В один из дней дверь подвала отворилась, и 1х спустился вниз, неся в руках глубокую миску. По подвалу мгновенно разнесся тяжелый, сладковато-гнилостный запах. 1х1х1х1 сел рядом на свой излюбленный стул, поставил миску на колени и ласково улыбнулся. —Я приготовил для тебя кое-что особенное, —Мягко сказал он, помешивая содержимое алюминиевой ложкой. —Тебе нужно восстанавливать силы. Ты совсем исхудал. В миске копошилась серая, склизкая масса. 1х1х1х1 смешал полусырые, склизкие куриные потроха с землей из сада, сырыми яйцами и какими-то забродившими очистками. Сверху эта мешанина была густо посыпана солью и ошметками шерсти. Это была не просто несъедобная грязь, это было концентрированное унижение, призванное вызывать у Джона животный, рвотный рефлекс, ломающий его человеческое достоинство. —Ну же, открой рот, —Ариказал 1х, поднося ложку, с которой капала серая жижа. Раньше Джон сжимал зубы до крошева, отворачивался, захлебывался рвотой и кричал. Теперь его эмоции были мертвы. Психологическая защита сработала на глубинном уровне, он выключил брезгливость. Джон послушно, механически приоткрыл потрескавшиеся губы. Склизкая, холодная масса потекла по языку. Вкус был тошнотворным, смесь тухлого железа, хрустящей на зубах земли и липкой, соленой слизи. Желудок Джона судорожно сжался, готовый извергнуть это обратно, но Джон сделал над собой тупое, безэмоциональное усилие и заставил себя проглотить мерзость. Он смотрел в пустоту перед собой, пока 1х1х1х1 с извращенным удовольствием скармливал ему ложку за ложкой. Внутри Джона не было даже злости, лишь ровное, ледяное равнодушие к тому, что происходит с его телом. Завидя излишнюю апатию и безразличие, 1х отвернулся и сдержанно натянул улыбку, сощурившись и стараясь не показывать своё раздражение.

***

После «обеда» 1х1х1х1 всегда переходил к разговорам. Его бред причудливо переплетался с повседневной реальностью. Он мог часами рассказывать о том, как ходил в магазин, какие скидки видел на продукты, или обсуждать погоду. —Знаешь, на улице сегодня такой сильный ливень, —Непринужденно болтал 1х, вытирая салфеткой рот Джона от остатков грязи. —Я пока шел от машины, весь вымок. Завтра надо будет заехать в автосервис, масло поменять. Кстати, соседский пес опять лаял всю ночь, надоел уже. Думаю, может, отравить его? Как считаешь? Этот контраст между бытовыми мелочами и чудовищной жестокостью ситуации должен был сводить с ума, но Джон просто слушал его голос как белый шум. Слова 1х не задерживались в его голове, они пролетали насквозь, не задевая ни одной струны души.

***

Внезапно в глазах друга что-то менялось. Свет фонаря отражался в его зрачках, которые резко сужались. Наступал очередной приступ, момент, когда психоз полностью захватывал его рассудок, стирая реальность. 1х1х1х1 внезапно ронял ложку, его лицо искажалось глубоким, детским испугом, а дыхание становилось частым и прерывистым. Он резко подался вперед, с силой обхватил Джона руками и прижал к себе. Его объятия были удушающими, судорожными, пальцы мертвой хваткой впивались в худые лопатки жертвы. 1х1х1х1 уткнулся лицом в грязное, пахнущее озоном и сыростью плечо Джона. Его тело мелко дрожало. —Пожалуйста, не уходи... —Лихорадочно, срываясь на хриплый шепот, запричитал 1х прямо в ухо Джону. —Ты ведь не оставишь меня? Они все ушли... мамы нет, отца нет, они все предали меня. Только ты остался. Ты мой единственный лучший друг. Я всё сделал ради нас. Если ты уйдешь, я умру. Пообещай мне, что ты никогда, слышишь, никогда не выйдешь из этого подвала! Нам здесь хорошо. Здесь безопасно. Они на улице... они хотят нас разъединить... 1х1х1х1 шептал этот бред, захлебываясь собственными слюнями и слезами, крепче сжимая объятия, словно пытался врасти в Джона, спрятаться в нем от своих собственных внутренних демонов. Джон лежал в этих объятиях как безжизненная тряпичная кукла. Его подбородок покоился на плече друга, а взгляд оставался устремлен в серый полумрак угла. Он не воспринимал эти слова всерьез. Ему было глубоко, абсолютно все равно на страхи своего палача, на его одиночество и на его безумную любовь. Слова 1х1х1х1 казались ему далеким, бессмысленным лаем собаки за окном. Опустошенный, выжженный до самого основания, Джон просто ждал, когда этот приступ закончится, друг отпустит его и наконец-то уйдет, оставив его наедине с его спасительной, мертвой тишиной. Вязкая, удушливая тишина подвала разорвалась не криком Джона, а хриплым, прерывистым дыханием его мучителя. 1х1х1х1 все еще сжимал его в судорожных объятиях, утыкаясь лицом в грязное плечо и шепча свой лихорадочный, бессвязный бред. Но с каждой секундой этот шепот становился тише. В больном разуме садиста, сквозь пелену психоза, начало прорастать тяжелое, липкое разочарование. Он медленно отстранился. Его глаза, лихорадочно блестевшие в тусклом свете фонаря, сканировали лицо Джона. Ничего. Ни единого всплеска. На бледной, исхудавшей коже не дрогнул ни один мускул. Джон лежал неподвижно, его расширенные зрачки смотрели сквозь 1х1х1х1, в холодную, серую пустоту бетонной стены. В этом взгляде не было ни страха, ни затаенной злобы, ни праведного гнева. Полная, выжженная пустыня. Для садиста такое абсолютное равнодушие было хуже любого проклятия. Его извращенное удовольствие питалось чужой волей, чужим сопротивлением. Ломать то, что уже превратилось в мертвую, податливую глину, оказалось невыносимо скучно. Внутри 1х1х1х1 закипела темная, глухая ярость, но эта злость была бессильной, он понимал, что обычные пытки больше не работают. Физическая боль перестала быть для Джона реальностью. —Ты здесь? —Тихо, с нарастающей угрозой спросил 1х1х1х1, тряхнув Джона за плечо. —Ты меня слышишь вообще?! Ну же! Посмотри на меня! Разозлись! Ударь меня! Джон не пошевелился. Он даже не моргнул. Психика окончательно заперла его сознание в глубоком, непробиваемом бункере оцепенения. Тогда 1х1х1х1, доведенный до исступления этой живой стеной безразличия, пошел на крайний, безумный шаг. Ему нужно было «оживить» свою игрушку, вытряхнуть из нее хоть какую-то искру жизни. С диким, гортанным рыком он отпрянул назад, сорвал с верстака тяжелый, ржавый зазубренный нож и, не сводя безумного взгляда с Джона, с силой полоснул себя по собственному предплечью. —Смотри! -Тяжело дыша, проревел 1х1х1х1, поднося окровавленную руку прямо к лицу Джона. —Смотри, что ты со мной делаешь! Это из-за тебя! Ты виноват! Нам же было так хорошо! Ну же, испугайся за меня! Пожалей меня! Возненавидь! 1х1х1х1 продолжал наносить себе мелкие, но болезненные порезы на ладонях и груди, превращая свое тело в кровавое месиво прямо на глазах у жертвы. Это был жуткий, гротескный театр, где режиссер-психопат резал себя ради одной-единственной эмоции зрителя. Но Джон оставался глух и слеп. В его голове, одурманенной остатками алкоголя и истощенной неделями пыток, эти действия не вызывали ровным счетом ничего. Ужас? Страх? Злость? Эти понятия стерлись. На руке 1х1х1х1 кровь, ну и пусть. Мир вокруг состоял из крови и боли, и еще одна порция красной жидкости на полу ничего не меняла. Джон просто ждал, когда этот цирк закончится. Он не воспринимал действия 1х1х1х1 всерьез. Тот казался ему далеким, назойливым призраком. Поняв, что даже собственная кровь не способна пробить панцирь чужого безразличия, 1х внезапно обмяк. Гнев угас так же быстро, как и вспыхнул, сменившись тупой, парализующей апатией. Он выронил нож, тяжело опустился на пол и несколько минут просто сидел, тупо глядя на свои кровоточащие руки. Приступ безумия отступил, оставив после себя лишь серую, холодную гарь.

***

Опустошение Джона достигло той критической точки, когда мир вокруг него окончательно потерял всякие краски, объём и смысл. Ему было абсолютно всё равно. Даже когда 1х1х1х1 в моменты своих тихих, неосознанных приступов сидел в углу и методично, словно в трансе, ковырял старые шрамы или наносил себе новые порезы, уже без всякого театра, не требуя внимания или жалости, Джон даже не поворачивал головы. Кровь, чужие увечья, безумие, всё это стало для него такой же привычной и серой частью пейзажа, как плесень на потолке подвала. Его собственная эмпатия была выжжена дотла. Прошло несколько дней. Джон больше не был привязан к стене или стулу, 1х1х1х1 перестал видеть в нём угрозу, понимая, что бежать Джону всё равно некуда. Тяжёлая железная дверь наверху была заперта на несколько замков, а окон в этом склепе не существовало. Джон мог свободно перемещаться по тёмному периметру, но его маршрут ограничивался несколькими шагами, от грязного матраса до угла и обратно. В один из дней, когда туман в голове немного рассеялся, Джон обратил внимание на то, что 1х1х1х1 сидит на верстаке в глубоком ступоре. Его руки были покрыты воспалёнными, гноящимися порезами. Садист, ушедший в фазу холодной расчетливости, настолько глубоко увяз в изучении повадок Джона, что совершенно забросил себя. Его раны покрылись грязной коркой, края покраснели от инфекции, но он словно не чувствовал этого. —Обработай... —Едва слышно, сиплым от долгого молчания голосом прошелестел Джон, глядя в пустоту перед собой. —Раны. Обработай их. Реакции не последовало. 1х1х1х1 даже не моргнул, продолжая что-то быстро записывать в свой блокнот, фиксируя факт того, что Джон впервые за несколько дней подал голос. Спустя несколько часов Джон повторил свою попытку, механически, без какого-либо сострадания или тепла. Просто его сломанный разум, когда-то бывший разумом нормального, заботливого человека, зацепился за эту деталь, как заевшая шестерёнка. — Тебе нужно перевязать руки. Занесёшь грязь. 1х1х1х1 снова проигнорировал его, оставаясь недвижимым изваянием в полумраке. Реакция была нулевой. Тогда внутри Джона что-то глухо щелкнуло. Это не был порыв старой дружбы или жалости к своему палачу, скорее, это было автоматическое действие, остаток прежней, цивилизованной жизни, которая когда-то существовала до этого ада. Джон медленно встал со своего места. Колени задрожали от слабости, в глазах на мгновение потемнело, но он удержался на ногах. Шаг. Еще один. Он впервые за долгое время сам, добровольно приближался к источнику своего кошмара. Джон подошел к верстаку. 1х1х1х1 не шелохнулся, лишь его зрачки чуть скосились в сторону приближающейся фигуры, а пальцы сильнее сжали карандаш. Джон протянул руку и взял с полки бутылку с дезинфицирующим раствором и рулон старого, но чистого бинта, которые друг сам использовал для его пыток. Джон сел на корточки перед мучителем. Его движения были похожи на движения робота, плавные, лишенные эмоций, механические. Он аккуратно, но крепко взял горячую, лихорадочную ладонь 1х в свои холодные, исхудавшие пальцы. 1х1х1х1 не сопротивлялся. Он замер, затаив дыхание, с каким-то жутковатым, детским любопытством наблюдая за происходящим. Джон открыл флакон. Щедрым потоком он ливанул антисептик прямо на открытые, воспаленные порезы на предплечье друга. Жидкость должна была дико обжигать плоть, но 1х1х1х1 лишь едва заметно вздрогнул, продолжая пристально всматриваться в лицо Джона, пытаясь отыскать там хоть каплю скрытого умысла, злобы или издевки. Но лицо Джона оставалось мертвой, непроницаемой маской. Он не пытался сделать другу больнее, не давил на раны специально, но и не нежничал. Он просто делал работу. Взяв бинт, Джон начал методично, слой за слоем, оборачивать его вокруг покалеченной руки. Хруст марли отчетливо разносился в гробовой тишине подвала. Джон аккуратно расправлял складки, бинтовал плотно, как учили когда-то на уроках первой помощи в той далекой, прошлой жизни, когда они оба еще были нормальными подростками и катались на велосипедах к озеру. На мгновение их взгляды встретились. 1х1х1х1 смотрел на него снизу вверх своими больными, блестящими глазами, в которых сейчас мешались удивление, торжество и глубокое психическое расстройство. Он ждал, что Джон что-то скажет. Ждал проклятий, ждал вопроса «За что ты так со мной?», ждал хоть чего-то, что вернуло бы их в поле привычного противостояния. Но Джон, завязав аккуратный узел на бинте, просто отпустил его руку. Его взгляд скользнул мимо лица друга, не задерживаясь на нем ни на секунду. Опустошенный и сломанный до самого основания, Джон так же тихо, шаркая ногами по бетону, отошел обратно к своему матрасу и тяжело опустился на него, снова уставившись в привычную трещину на стене. Ему было все равно. Он обработал эти раны просто потому, что это было единственным действием, которое хоть как-то заполнило вечную, звенящую пустоту вокруг него.

***

Запах гноящихся ран, застарелого пота и сырого подвального бетона въелся в кожу Джона так глубоко, что стал казаться его собственным, естественным запахом. За недели заключения он ни разу не мылся. Волосы превратились в жесткий, сальный колтун, покрытый бетонной пылью, а тело зудело от постоянной грязи. Джон давно перестал замечать этот дискомфорт, его выжженная психика просто игнорировала любые телесные неудобства. Однако его недавний механический поступок, сухая, безэмоциональная обработка ран 1х1х1х1, запустил в больной голове палача новый, извращенный виток логики. Психопат расценил это как знак высшего доверия и окончательного слияния их душ. Его холодная расчетливость вновь уступила место фазе удушающей, маниакальной заботы. На следующий день друг спустился в подвал не с блокнотом и не с инструментами для пыток. Он приволок за собой огромный пластиковый таз, несколько ведер дымящейся горячей воды, кусок мыла и чистое, пахнущее домашней свежестью полотенце. Пар от воды мгновенно поднялся к потолку, оседая крупными каплями на холодных кирпичах и создавая иллюзию душной, полутемной бани. —Ты позаботился обо мне, Джон, —Тихо, с пугающей нежностью сказал 1х1х1х1, наливая горячую воду в таз. —Теперь моя очередь. Ты совсем зарос. Тебе нужно очиститься. Мы смоем с тебя всё это. Джон сидел на своем матрасе, безучастно наблюдая за этими приготовлениями. 1х1х1х1 подошел ближе, мягко, но настойчиво взял его за локоть и помог подняться. Джон не сопротивлялся. У него не было сил, воли и, главное, причин противостоять этому. Если его хотят мыть, пусть моют. Его тело больше не принадлежало ему. Это был просто кусок измученной материи, с которым этот монстр мог делать все, что вздумается. Когда друг начал медленно, пуговица за пуговицей, расстегивать его грязную, порванную рубашку, дальше снимая всю потную, потемневшую и огрубевшую от грязи белую футболку с надписью "Blame John", а затем снимать остатки одежды, в сознании Джона сквозь плотный слой апатии впервые за долгое время пробилось новое чувство. Это было смущение, слабое, глухое, но отчетливое. Нагота перед своим мучителем, который видел его в самые страшные моменты слабости, заставила Джона инстинктивно сжать плечи и слегка опустить голову, пытаясь закрыться, спрятать свое исхудавшее, покрытое синяками и следами от токов тело. Это не был протест, скорее, остаточный рефлекс человеческого стыда, уцелевший на самом дне сломанного разума. 1х1х1х1 усадил Джона на низкую деревянную скамью перед тазом. Горячая вода, которую палач зачерпнул ковшом и вылил на плечи Джона, заставила того крупно вздрогнуть. Кожа, отвыкшая от тепла, мгновенно покраснела. Боль от ожогов и порезов отозвалась тупым нытьем, но горячие струи, стекающие по позвоночнику, принесли странное, почти забытое физическое облегчение. 1х1х1х1 действовал бережно, с той жуткой, аккуратной тщательностью, с какой моют маленьких детей или покойников. Он намылил руки, и белая, густая пена покрыла плечи и грудь Джона. Пальцы 1х, те самые пальцы, которые сжимали провода аккумулятора и рукоять ножа, теперь мягко скользили по его выступающим ребрам, смывая слои подвальной грязи. —Вот так... расслабься, —Шептал 1х, его дыхание щекотало затылок Джона. —Смотри, какая грязная вода. Это уходит всё плохое. Скоро ты будешь чистым. Только ты и я. Джон сидел неподвижно, затаив дыхание. Его руки висели вдоль тела, пальцы слабо касались мокрого пола. Смущение все еще сковывало его грудь, заставляя чувствовать себя абсолютно беззащитным, обнаженным не только физически, но и ментально. 1х1х1х1 проникал в его последние личные границы, стирая интимность, превращая процесс мытья в очередной акт полного обладания. Но алкогольное торможение, истощение и глубокая пустота внутри не давали этому смущению перерасти в бунт. Джон не вырывался. Он спокойно принимал чужие прикосновения. 1х1х1х1 принялся за его голову. Он заставил Джона слегка откинуть шею назад и начал аккуратно массировать пальцами его мыльные, спутавшиеся волосы. Теплая вода из ковша смывала мыльную пену, которая стекала по лицу Джона, смешиваясь с каплями пота. В этот момент, когда чужие пальцы перебирали его кудрявые волосы, у Джона в голове снова вспыхнул короткий, болезненный провал в памяти. На мгновение ему показалось, что он снова маленький, и это мама моет его в теплой ванной перед сном, а из кухни пахнет пирогом. Но иллюзия растаяла так же быстро, как и появилась, разбившись о суровый запах мыла и вид грязных бинтов на руках друга, стоявшего над ним. Настоящая мама была мертва, а тот, кто мыл его сейчас, был причиной этой смерти. Когда все было кончено, 1х насухо вытер тело и голову Джона мягким полотенцем, бережно промакивая каждую каплю, словно заботливая сиделка. Он помог ему одеться в чистую, пусть и старую одежду, которую принес сверху. Джон вернулся на свой матрас. Его тело пахло чистым мылом, волосы были влажными и аккуратно зачесанными назад. Физически ему стало легче, но ментально эта процедура лишь углубила его опустошение. Он сидел, обняв колени, чувствуя себя абсолютно сломанной, вымытой до блеска куклой, у которой отняли даже право на собственную грязь. Ему было все равно. Он снова уставился в трещину на стене, засыпая под монотонный стук капель воды в углу.