Отстой.

***

Тьма подвала, успевшая стать для Джона единственной осязаемой формой вселенной, в этот день раздвинулась без предупреждения. Четыре щелчка замка наверху прозвучали не как обычно, не поспешно и не трусливо. В этот раз шаги 1х1х1х1, спускавшегося по деревянным ступеням, несли в себе пугающий, монументальный покой. Психоз мучителя завершил свою финальную мутацию. Извилистые дорожки ревности, вспышки ярости, кровавые перформансы с Алиной и пренебрежительное выгорание переплавились в единый, монолитный монолит. Любовь, когда-то бывшая подростковой преданностью, окончательно превратилась в абсолютную, терминальную одержимость. В его больном мозгу родилась извращенная, кристально чистая истина, пока Джон жив, пока у него есть хоть капля уязвимой воли, он может попытаться сбежать, может страдать или смотреть сквозь него. Физического обладания в рамках этого бетонного склепа было уже недостаточно. Чтобы Джон никогда, ни при каких обстоятельствах не смог покинуть его, его нужно было впустить внутрь себя. Растворить. Сделать частью своего собственного тела. 1х1х1х1 подошел к обездвиженному Джону, чье тело все еще было сковано жестким, въевшимся в гноящуюся кожу джутовым каркасом шибари. В руке палач держал шприц, но уже не с водой. Холодная сталь иглы привычно вошла в истощенную мышцу плеча. Джон даже не вздрогнул.

***

Концентрированный раствор мощного успокоительного и мышечного релаксанта потек по венам, мгновенно вступая во взаимодействие с измученной нервной системой. Эффект наступил волной, жесткие путы джута, которые до этого казались раскаленными прутьями, вдруг перестали ощущаться. Мышцы, сведенные многодневными судорогами, обмякли, превращаясь в податливую, чужую массу. Разум Джона начал медленно, слой за слоем, погружаться в липкое, ватное марево. Ужас, который до этого фоном пульсировал в его висках, стал отдаляться. Ему стало не просто все равно, мир вокруг потерял всякую резкость. Джон чувствовал, как 1х1х1х1 аккуратно срезает с него путы ножом, как его тело, лишенное опоры, бессильно заваливается на бок. Его подняли на руки. Взрослый, сильный некогда мужчина сейчас весил не больше подростка. Джон ощущал ритмичные толчки шагов 1х1х1х1, поднимавшего его по лестнице, затем мягкое сиденье автомобиля и глухой, убаюкивающий рокот мотора. Сознание окончательно подернулось серой рябью, оставляя лишь ощущение бесконечного движения в никуда. Они прибыли в глухую, абсолютно изолированную местность далеко за пределами города, заброшенный деревянный дом на краю вымершего хутора, окруженный глухим, столетним лесом. Здесь не было сырости подвала, но пахло старой хвоей, сырым мхом и увяданием. 1х1х1х1 перенес Джона внутрь, уложив на чистый деревянный стол посреди просторной комнаты. Действие успокоительного начало слегка ослабевать, возвращая Джону поверхностную, мутную осознанность, но парализующий эффект релаксанта все еще намертво сковывал его тело. Он не мог пошевелить пальцем, не мог закричать, из его пересохшего горла вырывался лишь слабый, свистящий выдох. Но его глаза были открыты. Они тупо, стеклянно смотрели в потолок, на котором плясали отсветы от зажженных 1х1х1х1'ом свечей. Палач подошел к столу. На нем был чистый, белоснежный фартук, а в руках он держал тяжелый, идеально заточенный охотничий нож. На его лице играла тихая, умиротворенная улыбка, улыбка человека, который наконец-то нашел покой и приступает к главному делу своей жизни. —Ты не бойся, — ласково сказал 1х1х1х1, проводя тыльной стороной ладони по бледной, ввалившейся щеке Джона. —Это будет быстро. Ты даже не почувствуешь. Я всё сделаю идеально. Ты ведь помнишь, как мама готовила пироги? Я тоже постараюсь. Для нас. Джон смотрел на него сквозь пелену. В его измученном сердце в этот момент не вспыхнул страх смерти. Напротив, при виде ножа и этих безумных, полных фанатичного обожания глаз, внутри Джона разлилось странное, леденящее облегчение. Роковой день наступил. Кошмар, длившийся недели, подошел к своей финальной точке. У него больше не было будущего, не было прошлого, и эта неизбежная смерть воспринималась им как долгожданное избавление от бесконечного, изнуряющего ада. На его губах, искусанных до крови, снова появилась та самая ломаная, едва заметная улыбка без радости, улыбка абсолютной капитуляции? 1х1х1х1 наклонился и в последний раз поцеловал Джона в лоб, холодно, благоговейно, как целуют святыню. А затем его рука с ножом уверенно и быстро опустилась вниз, порвав ткань и тупо втискиваясь в плоть с мерзким, хлюпающим звуком, прекращая земные страдания Джона. Вспышка острой боли на мгновение пробила действие наркотиков, мир перед глазами Джона взорвался ослепительным белым светом, а затем... наступила долгожданная, вечная, ничем не нарушаемая тишина. Когда тело Джона обмякло, а его дыхание навсегда остановилось, 1х1х1х1 не стал праздновать победу. В его воспаленном мозгу начался самый важный, сакральный этап ритуала. Психопат подошел к процессу приготовления с извращенной, пугающей методичностью и усердием, стремясь к тому, чтобы всё было абсолютно безупречно. Он работал часами, не зная усталости. Каждое движение его рук было выверено, словно он выполнял сложнейшую хирургическую операцию или создавал шедевр высокого кулинарного искусства. Он бережно разделывал плоть, отделяя мясо от костей с фанатичной аккуратностью, дробил их до состояния порошка, расщеплял жир или несъедобные части, следя за тем, чтобы ни один кусочек не был испорчен или потерян. В его действиях не было прежней небрежной жестокости, это было чистое, маниакальное служение своей идее. Каждая деталь, каждый ингредиент подбирались с особым тщанием. На старой дровяной печи закипали чугунные казанки. По заброшенному дому поплыл густой, тяжелый аромат жареного мяса, приправленного дикими травами, чесноком и лесными грибами, которые 1х1х1х1 заранее собрал и засушил. Он готовил медленно, томил мясо на слабом огне, добиваясь идеальной мягкости, постоянно пробуя соус на вкус, словно шеф-повар престижного ресторана. Болезнь полностью стерла в его сознании чудовищность происходящего, превратив процесс в священнодействие, в акт высшей любви и вечного соединения с лучшим другом. Когда всё было готово, 1х1х1х1 накрыл стол посреди комнаты старой, но чистой скатертью. Он выставил лучшие хрустальные бокалы, зажег новые свечи и налил до краев темное, густое вино. Он сел за стол один, но одиночества больше не чувствовал. Напротив, его лицо светилось сытым, безумным блаженством. Подняв бокал навстречу пустому стулу, где когда-то сидел Джон, Он сделал первый глоток и потянулся к идеально приготовленному блюду. Одержимость достигла своего абсолютного, страшного пика, растворив жизнь Джона в последний день, который 1х мог бы запечатлеть за столько лет.