Часть 2

      Гроза шла над Москвой почти час. Грохотало так, что стёкла в окнах конторы едва ли не ходуном ходили, а пламя в лампе то и дело вздрагивало. Гуро и Юлия Федоровна просидели всё это время за столом. Чай их давно остыл, мёд засахарился на дне вазочки, да и разговор перетёк в спокойное, почти домашнее обсуждение всякой ерунды — Гуро рассказывал о том, как два года назад ловил в Хамовниках банду домушников, которые использовали дрессированного хорька, зверёк пролезал в форточки и отпирал задвижки изнутри. Юлия Федоровна смеялась, качала головой, спрашивала, куда дели хорька после ареста, и Гуро, довольный произведённым эффектом, поведал, что хорёк теперь живёт у околоточного надзирателя Кузьмина и отзывается на кличку Цезарь.       — Цезарь. Надо же. Сначала полководец, потом хорёк.       — Падение империй — обычное дело, — философски заметил Гуро. Когда гром стих и дождь перестал барабанить по карнизу, мужчина поднялся. Юлия Федоровна проводила его до двери, и на сей раз в её молчании не было ни напряжения, ни желания поскорее захлопнуть дверь. Просто она стояла, сложив руки на груди, и смотрела, как тот натягивает перчатки.       — Что ж…до завтра? — спросила словно бы вскользь Юлия Федоровна.       — До завтра, — подтвердил Яков Петрович, удовлетворённо кивнув.

***

      Следующий день выдался солнечным и ветреным — май наконец-то вспомнил, что он весна. Лужи подсохли, на бульварах зазеленела первая трава, и московские барышни повытаскивали из сундуков лёгкие шляпки. Гуро проснулся поздно, с непривычным чувством лёгкости в груди. Полежал немного, глядя в потолок и улыбаясь, потом поднялся и провёл утренний туалет с особенной тщательностью. Брился он перед маленьким зеркалом в серебряной раме и думал о том, что вчера вечером впервые увидел на лице Юлии Федоровны слёзы. Не истерику, не женскую слабость, которыми иные дамы пользуются как оружием, а настоящие, трудные, почти выдавленные силой. Она плакала и не пыталась это скрыть, и Гуро на самом деле был благодарен этой открытости. Мужчина оделся: свежая сорочка, тёмно-серый жилет с серебряными нитями, красное пальто. Перчатки натянул замшевые, светло-серые. Цилиндр освежил щёткой до блеска. Синие очки протёр платком, пропитанным специальным составом от запотевания. Поглядев на себя в зеркало, Гуро остался доволен: в пятьдесят пять лет выглядел он более чем молодо и прилично — быть может, даже на сорок пять, и плевать, что седина на висках неумолимо серебрилась. В контору Плевако он явился в половине первого. Дверь была открыта, в приёмной находились какие-то люди — двое купцов, судя по кафтанам и окладистым бородам, и молодой человек в потёртом сюртуке, нервно теребивший в руках папку с бумагами. Юлия Федоровна сидела за своим столом и отчаянно пыталась что-то втолковать одному из купцов — речь шла о взыскании долга по векселю. Увидев Гуро, она сбилась на полуслове, потом продолжила, но взгляд её на мгновение потеплел. Мужчина заметил это, а потому отступил к окну, делая вид, что изучает корешки книг в шкафу. Ждать пришлось около получаса. Купцы ушли, оставив после себя запах табака, молодой человек был препровождён в кабинет Николая Федоровича, и в приёмной наконец стало тихо. Юлия Федоровна потянулась, разминая затёкшую шею, и посмотрела на Гуро поверх очков, которые надевала только для чтения.       — Вы сегодня рано, — заметила она привычным тоном.       — Я сегодня без предлога. Просто проходил мимо и подумал: дай зайду.       — Вы каждый день проходите мимо. У вас что, все дела исключительно в нашем квартале?       — С тех пор как я вас встретил — да. Юлия Федоровна покачала головой, но без осуждения, скорее с той смиренной усмешкой, с какой смотрят на непоседливого ребёнка.       — У меня сегодня обеденный перерыв через четверть часа, — сказала Плевако. — Брат сейчас уедет и вернётся только к вечеру. Если хотите, можете составить мне компанию. Тут за углом открыли трактир, говорят, подают приличные щи. Гуро чуть не поперхнулся воздухом. За все полгода знакомства Юлия Федоровна впервые сама предложила ему провести время вместе — не в конторе, не под дождём, не на концерте, куда он заманил её хитростью. Сама. Добровольно. Да ещё и в трактир.       — Почту за честь, — отозвался Гуро и на сей раз в его голосе не было ни капли иронии. Трактир оказался местом простым, но чистым: деревянные столы, выскобленные до белизны, на окнах ситцевые занавески, в углу — большая печь с изразцами. Пахло капустой, ржаным хлебом и чем-то пряным. Посетителей было немного: двое подьячих в углу тихо обсуждали свои дела, да старуха с корзиной пила чай у окна. Гуро и Юлия Федоровна заняли стол у печки. Половой принёс щи в глиняных горшочках, пироги с капустой и графин клюквенного морса. Юлия Федоровна ела с аппетитом, не жеманясь, и Гуро смотрел на неё с откровенным удовольствием. Ему нравилось, как она держит ложку — не выворачивая мизинец, а наоборот, очень даже по-человечески. Нравилось, как она отламывает хлеб — не крошит, а именно отламывает, аккуратно, но без манерности. Нравилось, как она подносит салфетку к губам — быстро, деловито, и тут же возвращается к разговору.       — Вы опять смотрите, — сказала она, не поднимая глаз от тарелки.       — Любуюсь, — поправил он.       — Нечем там любоваться. Я за работой как ломовая лошадь. Утром вскочила — даже причёску толком не уложила.       — Причёска прекрасная. Я вообще не понимаю, как вы укладываете волосы так высоко. У вас, наверное, горничная с инженерным образованием.       — У меня нет горничной.       — Тогда вы сами с инженерным образованием. Плевако фыркнула и отложила ложку.       — Слушайте, Гуро, вы всегда такой? Ну, вот этот весь — с комплиментами, с тростями, с очками этими вашими?       — А что не так с очками?       — Да всё так, — она вдруг смутилась. — Я не к тому. Я к тому, что вы… слишком. Слишком элегантный, слишком остроумный, слишком всё понимающий. Рядом с вами чувствуешь себя… я не знаю. Неуклюжей.       — Юлия Федоровна, — сказал он и отодвинул горшочек со щами, освобождая место для локтей. — Вы самая не-неуклюжая женщина из всех, кого я встречал. Вы двигаетесь как клинок. Точнее, как ножницы хорошей заточки — чик, и готова линия. Это я рядом с вами чувствую себя старым павлином, который распушил хвост перед орлицей. Но я ничего не могу с собой поделать. Это сильнее меня.       — Павлин и орлица, — повторила она задумчиво. — Занятное сочетание.       — Гибридное. Выживет не в каждом климате.       — А в московском?       — В московском выживет, — твёрдо сказал Гуро. — Я прослежу. Они доели щи в молчании, но молчание это было уютным, и вовсе не давило на них. Потом половой принёс чай, баранки, и Юлия Федоровна, помешивая ложечкой в чашке, вдруг заговорила — впервые без инициативы в виде вопроса с его стороны.       — Мне тридцать шесть лет, Яков Петрович. Я не была замужем, у меня нет детей. У меня есть контора брата, которую я веду, и несколько подруг, с которыми я вижусь раз в месяц. Женихи, которые у меня были, исчезали один за другим, и каждый раз я думала: дело во мне. Я слишком резкая, слишком прямая, слишком много читаю, слишком мало улыбаюсь. Потом я перестала думать и просто жила. Работа, дом, работа, дом. И тут появляетесь вы.       — И нарушаю привычный уклад, — подсказал мужчина.       — И нарушаете привычный уклад, — кивнула Юля. — Вы говорите странные вещи, делаете странные вещи. И смотрите на меня так, будто я восьмое чудо света. Ей богу, я не знаю, что мне с этим делать. Потому что если я поверю — а мне вдруг страшно захотелось поверить — и если всё опять рухнет, то я… Плевако не договорила, но Гуро и так понял.       — Не рухнет, — сказал он тихо. — Пожалуйста, посмотрите на меня. Она посмотрела, а он, сняв очки, продолжил.       — Я пожилой человек, Юлия Федоровна. Я не мальчик с горячей кровью и ветром в голове. Я старый сыщик, циник и гедонист. Я перестал верить в людскую порядочность примерно тогда же, когда начал носить трость. И если я, такой, говорю вам, что вы — лучшее, что случилось со мной за последние тридцать лет, то это не комплимент. Это факт. Как-то, что земля круглая. Факт, не требующий доказательств и не подлежащий обжалованию.       — В кассационном порядке? — спросила женщина с нервным смешком.       — В любом. Хоть в Сенате. Юлия Федоровна опустила глаза. Ложечка в её пальцах мелко задрожала, и она спешила скорее положить её на блюдце.       — Вы специально так говорите? Ну, вот эти все ваши формулировки как в суде. Это чтобы мне было легче?       — Чтобы вам было понятнее, — поправил он. — Вы человек рациональный. Чувства для вас — тёмный лес, в котором вы когда-то заблудились и до сих пор боитесь ходить. А я вам ставлю фонари, один за другим, чтобы вы видели тропинку. Юлия Федоровна помолчала. Потом вдруг протянула руку через стол и коснулась его пальцев — без перчатки, кончиками своих, прохладных после горячей чашки. Касание было лёгким, почти невесомым. Но Гуро показалось, что его ударило будто током — он не знал, что ответить. Просто перевернул руку ладонью вверх и осторожно сжал её пальцы. Они сидели так с минуту — в шумном трактире, под разговоры подьячих и бряканье посуды, держась за руки, как какие-то юные гимназисты. И ни один из них не хотел отпускать руку другого первым. В контору они вернулись молча, но это молчание было другим — не натянутым, не выжидательным, а наполненным, как воздух перед грозой. Юлия Федоровна сняла шляпку, поправила причёску перед маленьким зеркалом в углу и вдруг бросила Гуро, не оборачиваясь:       — В субботу у меня свободный день. Брат уезжает во Владимир по делам. Я думала съездить в Петровский парк, если погода позволит. Говорят, там уже всё цветёт. Гуро стоял у двери, держа цилиндр в руках, и не верил своим ушам. Она снова приглашала его. Не прямо, не словами «поедемте со мной», но для Юлии Федоровны Плевако это было всё равно что написать приглашение на бумаге с вензелями.       — Я слышал, в Петровском парке замечательные соловьи, — сказал Яков, стараясь сохранить нейтральный тон.       — Соловьи поют по вечерам. Днём там просто красиво.       — Я заеду за вами в полдень. Если вы, конечно, не против.       — Я не против, — сказала она и села за стол, делая вид, что очень занята бумагами. Но Гуро заметив, что бумаги она взяла вверх ногами, невольно улыбнулся. Но все же докучать Юлии он больше не стал, лишь откланялся и вышел. А на улице, под ярким апрельским солнцем, он остановился, глубоко вдохнул влажный после грозы воздух и вдруг, не сдержавшись, рассмеялся — громко, на всю улицу, так что, кажется, на него оглянулись даже прохожие. Ему было плевать. В пятьдесят пять лет Яков Петрович Гуро чувствовал себя глупым мальчишкой, которому, черт возьми, назначили первое свидание.

***

      До субботы оставалось три дня. Гуро провёл их в состоянии сдержанного, тщательно замаскированного под обычную деловитость возбуждения. В Четверг он заехал в контору всего на четверть часа — привёз Юлии Федоровне тоненький томик стихов Тютчева, которого она как-то цитировала в разговоре, и скрылся, сославшись на неотложное дело. В Пятницу и вовсе не появился, хотя весь день просидел в своём кабинете в Третьем отделении, разбирая бумаги и думая о ней. Он не хотел мелькать слишком часто — знал меру, знал, что её доверие похоже на натянутую струну, которую легко порвать излишним усердием. Пусть отдохнёт от него денёк-другой. Пусть соскучится. Если, конечно, вообще способна скучать — в чём он, положа руку на сердце, не был до конца уверен. В субботу он поднялся в семь утра, хотя обычно по выходным позволял себе валяться в постели до девяти. Выбрился так гладко, что кожа на щеках заблестела. Долго выбирал сорочку — отверг две белых, одну голубую, остановился на кремовой, с высоким воротником и серебряными запонками в виде крошечных сабель. Жилет надел светло-коричневый, в тонкую золотую полоску. Поверх — сюртук тёмно-зелёного сукна, не новый, но любимый, сидевший на плечах как влитой. Пальто решил взять чёрное — красное оставил дома, потому что красное пальто в парке, среди цветущих яблонь, выглядело бы вызывающе, а сегодня он хотел быть не вызывающим, а, скажем так, просто мужчиной, который сопровождает даму. Ровно без четверти двенадцать он стоял у подъезда дома на Пречистенке, где Юлия Федоровна снимала небольшую квартиру на втором этаже. Экипаж он нанял заранее — открытую пролётку с откидным верхом, на случай если солнце будет припекать, с кучером Игнатом, старым знакомым ещё по тем временам, когда Гуро служил в сыскном и пользовался его услугами для слежки. Игнат, мужик лет шестидесяти с седой бородой и хитрыми глазами, при виде седока в парадном виде только хмыкнул и ничего не сказал — они понимали друг друга без слов. Юлия Федоровна вышла ровно в полдень. Гуро, стоя у пролётки с цилиндром в руке, увидел её в дверях подъезда — и на несколько секунд забыл, как дышать. Она сменила свой обычный строгий наряд на светлое прогулочное платье — бледно-серое, с жемчужным отливом, с узким лифом и широкой юбкой, которая мягко развевалось при ходьбе. На плечи был наброшен шёлковый шарф цвета морской волны. Причёска была та же высокая, но с выпущенными у висков прядями, которые делали её лицо мягче, и словно бы моложе. В ушах — крошечные жемчужные серёжки, которых он раньше не замечал. В руках — маленький ридикюль и зонтик от солнца.       — Вы рано, — произнесла она, приблизившись к мужчине.       — Всего на пятнадцать минут, — он поклонился и подал ей руку, помогая сесть в пролётку. — Это не рано, это пунктуальность.       — Пунктуальность не в вашем характере.       — Пунктуальность — в моём характере, Юлия Федоровна, когда дело касается вас. Она села, расправила юбки, раскрыла зонтик — хотя солнце было ласковым и совсем не жгучим, но она, как всякая женщина, заботившаяся о цвете лица, предпочитала тень. Гуро сел рядом, стараясь держаться на почтительном расстоянии, но пролётка была узкой, и их плечи все же соприкасались. Игнат тронул лошадей, и коляска мягко покатилась по мостовой.       — Давно вы не были в Петровском парке? — спросил Гуро, дабы хоть как-то нарушить эту тишину.       — Года три. А вы?       — Лет десять. Я вообще не большой любитель парков. Я городской житель, Юлия Федоровна. Моя естественная среда обитания — мостовые, переулки и кабинеты с допросной лампой. Но сегодня, — он чуть повернул голову и посмотрел на неё поверх своих уже ставших родными синих очков. — Сегодня я готов полюбить природу.       — Не обольщайтесь. Природа в Петровском парке довольно скудная. Несколько аллей, пруд, эстрада для оркестра. Ничего особенного.       — Там будете вы. Этого достаточно.       — Яков Петрович, — сказала она с лёгкой укоризной. — Вы опять?       — Что — опять?       — Опять говорите… такое.       — Какое?       — Ну, вот это. «Там будете вы, этого достаточно». Это звучит так, будто вы заучили фразу из французского романа.       — А если это правда? — спросил Яков Петрович и укоризна в её голосе разбилась о его серьёзность, как волна о камень. — Если мне действительно достаточно просто сидеть рядом с вами в пролётке и молчать? Это преступление?       — Нет, — сказала она тихо. — Не преступление. Пролётка выехала на Петербургское шоссе и покатила быстрее. Ветер трепал ленты на шляпке Юлии Федоровны, и она придерживала их рукой, щурясь от солнца и улыбаясь чему-то своему. Гуро смотрел на неё и думал, что если бы его сейчас спросили, сколько ему лет, он бы не сразу вспомнил. Рядом с ней он не чувствовал возраста, не чувствовал усталости, накопившейся за годы службы, не чувствовал одиночества, с которым давно смирился и которое вдруг, в один апрельский день, перестало быть неизбежностью и превратилось в досадное недоразумение. Петровский парк встретил их свежей зеленью и запахом мокрой земли — должно быть, садовник только что полил клумбы. Яблони стояли в полном цвету, белые и розовые, и лёгкий ветер сдувал лепестки на дорожки так, что казалось, будто идёшь по снегу. Публики было немного: несколько нянек с детьми, парочка пожилых супругов, офицер с барышней под руку. Где-то вдалеке, на эстраде, настраивал инструменты маленький оркестр — доносились обрывки вальса. Гуро подал Юлии Федоровне руку, и они медленно пошли по главной аллее. Она опиралась на его локоть легко, без напряжения, но он всё равно чувствовал через ткань сюртука тепло её пальцев и старался ступать осторожнее, чтобы не дёргать её неловким движением.       — Красиво, — сказала она, оглядывая цветущие яблони. — Я и забыла, как здесь бывает весной. Всё время в четырёх стенах. Бумаги, векселя, прошения. Иногда кажется, что мир состоит только из этого.       — Мир состоит из бумаг, — согласился Гуро. — Но иногда, — он сорвал яблоневый лепесток, прилипший к рукаву её платья, и протянул ей на ладони. — Иногда в нём попадаются живые цветы. Она взяла лепесток двумя пальцами, повертела, потом опустила в ридикюль.       — Сохраню, — произнесла она просто. У пруда они остановились. Вода была тёмной, неподвижной, в ней отражались облака и ветви склонившихся ив. На скамейке у воды сидел старик с газетой, но при виде пары поднялся и ушёл, вежливо приподняв шляпу. Гуро и Юлия Федоровна сели на освободившуюся скамейку. Она сложила зонтик, он снял цилиндр и положил рядом.       — Я должен кое в чём признаться, — сказал Гуро после долгой паузы. Юлия Федоровна повернулась к нему, в глазах её мелькнула тень прежней настороженности.       — В чём?       — В тот дождливый вечер, когда я сказал, что все экипажи разобрали, — он усмехнулся. — Я соврал. Экипажи были. Просто я хотел идти с вами пешком. Она моргнула. Потом вдруг расхохоталась — громко, от души, так что стая голубей, клевавших крошки у скамейки, испуганно взлетела.       — Господи, Гуро! — сказала она сквозь смех. — Я знала! Я сразу знала! У вас было такое лицо… такое честное-пречестное, как у ребёнка, который стащил варенье и уверяет, что ничего не брал.       — И вы не сказали?       — А зачем? Вы стояли под дождём с двумя пальто. Мне стало вас жалко.       — Жалость — не то чувство, которого я добиваюсь, — заметил он с улыбкой.       — А какого чувства вы добиваетесь? Вопрос прозвучал неожиданно — и не риторически, а прямо, в лоб, как умела только она. Гуро помолчал, глядя на воду, потом повернулся к ней.       — Я добиваюсь, чтобы вы перестали бояться, — сказал он медленно. — Не меня. Я не страшный. Я добиваюсь, чтобы вы перестали бояться себя. Своих чувств. Своего права быть счастливой. Вы запретили себе это право много лет назад, после того как вас обманули в четвёртый или пятый раз. И теперь вы сидите в своей крепости, выглядываете в бойницу, а когда я подхожу к воротам, думаете: «Он такой же, как все. Рано или поздно он уйдёт». А я не уйду, Юлия Федоровна. Она опустила голову. Пальцы её теребили край шарфа.       — Вы говорили, что не будете меня торопить.       — Я и не тороплю. Я просто сообщаю факты. Факт первый: вы мне нужны. Факт второй: я не уйду. Факт третий: ваша крепость, при всём уважении, ни к чёрту не годится. Стены картонные, ров засыпан. Ещё немного — и я возьму её без боя.       — Штурмом? — голос её дрогнул где-то между смехом и слезами.       — Нет. Измором. Я буду сидеть под стенами до тех пор, пока вы сами не откроете ворота. Я терпеливый. Очень терпеливый. Я пять лет вёл одно дело о конокрадах — и всё-таки довёл его до суда. Какие-то там чувства женщины — и подавно не срок.       — Сравнили меня с конокрадами, — пробормотала она.       — Сравнил с крепостью, — поправил он. — Конокрады — это для масштаба. С эстрады донёсся первый аккорд — оркестр наконец настроился и заиграл что-то из Штрауса. Вальс плыл над прудом, над цветущими яблонями, над пустой аллеей, Юлия Федоровна вдруг поднялась.       — Пойдёмте, — сказала она. — Поближе к музыке. Я хочу послушать. Они подошли к эстраде. Музыкантов было пятеро — скрипка, виолончель, флейта, кларнет и маленький барабан. Они играли старательно, хоть и без особого блеска, но в весеннем воздухе, напоённом ароматом цветов, даже эта скромная музыка звучала волшебно. Несколько пар кружились на площадке перед эстрадой — офицер с барышней, которых Гуро заметил ещё у входа, и две молоденькие пары, видимо, из мещан.       — Вы танцуете?       — Давно не танцевала.       — Я тоже. Но Штрауса я люблю. Окажете мне честь? Она посмотрела на него — долго, внимательно, будто прикидывая что-то в уме. Потом кивнула. Они вышли на площадку. Гуро положил руку ей на талию — осторожно, едва касаясь, — Юлия Федоровна вложила свою ладонь в его. Первые несколько тактов они двигались неуклюже, привыкая друг к другу, но постепенно, шаг за шагом, их движения стали плавными, согласованными. Юлия Федоровна оказалась прекрасной танцовщицей — лёгкой, чуткой, умевшей следовать за партнёром без напряжения. Гуро вёл уверенно но без нажима. Они кружились по площадке, лепестки яблонь падали им на плечи, музыка плыла над парком, а старик-дирижёр одобрительно кивал в такт.       — Вы хорошо ведёте, — сказала Юлия Федоровна с улыбкой.       — Старая школа, — отозвался Яков Петрович. — Меня учила француженка, мадам Дюбуа, ещё в шестидесятых. Она била меня веером по пальцам, если я сбивался с шага. Суровая была дама.       — Помогло?       — Как видите. Вальс кончился. Они остановились, но он не сразу отпустил её талию, а она не сразу убрала руку с его плеча. Так они и стояли посреди опустевшей танцевальной площадки, глядя друг на друга.       — Юлия Федоровна, — сказал Гуро негромко.       — Что?       — Можно я скажу одну вещь, которая, возможно, вам не понравится?       — Вы всё равно скажете, даже если я запрещу.       — Скажу. Я вас люблю. Не в том смысле, в каком это обычно говорят. Я вас люблю — и мне от этого хорошо. Мне не нужно ничего взамен. Мне просто хорошо, что вы есть. Что вы хмуритесь на меня, что вы спорите, что вы едите мой мёд и носите моё пальто, а ещё танцуете со мной Штрауса. Вот и всё. Я просто хотел, чтобы вы знали. Юлия Федоровна молчала, не зная, что и сказать. Потом подняла руку и поправила съехавшие набок синие очки у него на переносице — совсем легонько, кончиками пальцев.       — Они у вас всё время криво сидят, — сказала она, словно не желая слышать того, что сейчас услышала. — Надо бы отдать мастеру, пусть дужку подгонит.       — Непременно, — ответил он и улыбнулся.

***

      Обратно они ехали в сумерках. Солнце садилось за крыши московских домов, красило небо в розовый и золотой, в воздухе пахло сиренью — где-то на бульваре уже распустились первые кусты. Юлия Федоровна сидела, откинувшись на спинку сиденья, и молча смотрела на проплывающие мимо улицы. Лицо её было спокойным, умиротворённым — Гуро ни разу не видел у неё такого лица. Обычно оно было либо сосредоточенным, либо колючим, либо усталым. Сейчас же оно было лицом женщины, которая впервые за долгое время позволила себе просто быть, не задумываясь ни о каких бы то ни было делах и проблемах. У подъезда он помог ей выйти из пролётки. Плевако остановилась на ступеньке, повернулась к нему, и в наступающей темноте её серые глаза казались почти чёрными.       — Спасибо за день, Яков Петрович.       — Вам спасибо. За компанию.       — Я… — она запнулась, подбирая слова. — Я не могу пока сказать того же, что вы сказали там, в парке. Не потому что не хочу. А потому что ещё не готова. Но… мне с вами хорошо, правда. Мужчина кивнул. Этого было более чем достаточно.       — Я зайду во вторник, — произнес Гуро, улыбнувшись. — Если позволите.       — Зайдите в понедельник, — ответила Юлия Федоровна и скрылась за дверью, прежде чем он успел хоть что-то ответить. Гуро простоял у подъезда ещё минуту, глядя на закрытую дверь. Потом надел цилиндр, поправил очки, коснулся пальцами красного камня на кольце и пошёл к пролётке, насвистывая вальс Штрауса. Игнат, кучер, покосился на него и покачал головой.       — Эх, Яков Петрович, — сказал он. — Пропали вы совсем.       — Пропал, — весело согласился Гуро. — Ей богу, давно я так не пропадал! Трогай, братец. Домой едем!