Часть 3

      Понедельник наступил быстро — Гуро вообще заметил, что время в последние дни неслось галопом, будто кто-то подхлестнул упряжку. Раньше дни тянулись размеренно, похожие один на другой, как бусины на чётках: служба, бумаги, допросы, обед в трактире, вечер с коньяком и книгой, сон. Теперь же каждый день был наполнен ожиданием, предвкушением, и от этого летел стремглав, не успевал он оглянуться — а уже вечер, уже завтра, уже опять надо придумывать предлог для визита в контору на Большой Никитской. В понедельник он проснулся в шесть. Брился долго, с особой тщательностью, и всё думал о том, как Юлия Федоровна в субботу поправила ему очки. Так просто, так буднично — кончиками пальцев, даже не задумываясь. Это было прикосновение не любовницы, не кокетки, не женщины, которая хочет произвести впечатление. Это было прикосновение…пожалуй, жены. Да, именно так. Жены, которая поправляет мужу съехавший галстук или смахивает пылинку с плеча. От этой мысли у Гуро сладко защемило в груди, и он даже отложил бритву на минуту, чтобы перевести дух. В контору он явился ровно в одиннадцать — понедельник день деловой, клиентов много, и он не хотел мешать. Но приёмная оказалась пуста: ни купцов, ни просителей. Только Юлия Федоровна за своим столом и перед ней — целая гора бумаг. Она подняла голову при его появлении, и Гуро сразу заметил: что-то не так. Нет, она улыбнулась, кивнула, но улыбка вышла натянутой, а глаза были красноваты — не то от недосыпания, не то…       — Доброе утро, Юлия Федоровна, — сказал Гуро, снимая цилиндр.       — Доброе, Яков Петрович. Он повесил пальто на крюк, подошёл ближе и остановился у столешницы, опершись на орлиную трость. Синие линзы очков блеснули, когда он наклонил голову, разглядывая лицо женщины.       — Что случилось?       — Ничего, — сказала она слишком быстро. — Просто много работы. Брат уехал, все дела на мне.       — Юлия Федоровна, — повторил Гуро тихо, но с той интонацией, которая обычно действовала на подозреваемых безотказно. — Я сыскарь. Я вижу, когда человек не спал ночь, а возможно ещё и плакал. И ещё я вижу, когда человек врёт. Вы сейчас делаете всё три вещи одновременно. Она опустила перо и закрыла лицо руками. Плечи её дрогнули — раз, другой. Гуро обошёл столешницу и встал рядом, не касаясь, но готовый в любой момент поддержать, если будет нужно.       — Простите, — выдохнула она сквозь пальцы. — Простите, бога ради, Яков Петрович. Я не хотела, чтобы вы видели меня такой. Сегодня утром пришло письмо. От Дмитрия Александровича.       — Кто это?       — Один из тех, — она убрала руки от лица и посмотрела на него красными от слез, злыми глазами. — Из тех, что были до вас. Третий по счёту, если помните мою классификацию. Тот, что через месяц ухаживаний объявил, что ищет приятного времяпрепровождения, а не жену.       — Помню, — желваки на скулах Гуро напряглись.       — Он объявился. Пишет, что был неправ, что все эти годы помнил обо мне и теперь желает возобновить знакомство. Оказывается, он овдовел прошлой осенью и теперь ищет… — она запнулась, подбирая слово поязвительнее. — Ищет достойную женщину, с которой можно разделить остаток жизни. Гуро молчал, давая ей возможность высказаться.       — Я не ответила, — продолжила Юлия Федоровна. — Я прочитала и выбросила письмо в печку. Но мне вдруг стало так мерзко, Яков Петрович. Он ведь тогда, семь лет назад, говорил мне те же слова, что и вы. Ну, не те же, но похожие. Что я умная, что я не такая, как все, что я перевернула его жизнь. А потом выяснилось, что у него невеста в Тамбове и он просто развлекался в Москве перед свадьбой. И вот теперь он пишет снова. Как будто я ждала. Как будто я всё ещё та дура, которой можно помахать платочком — и она придёт. Яков Петрович подошёл к окну и встал спиной к Юлии Федоровне, глядя на улицу. Он боялся, что если сейчас обернётся, она увидит его лицо — а на лице у него было то выражение, которое подчинённые в Третьем отделении называли «предгрозовым». Так он выглядел перед тем, как брать особо опасных преступников.       — Как его полное имя? — попытался произнести он спокойно.       — Зачем вам?       — Для статистики.       — Яков Петрович, — в голосе Юлии Федоровны прорезалась та сталь, которую он так любил. — Давайте договоримся: вы не будете его искать, вызывать на дуэль, избивать тростью или делать что-либо ещё в этом роде. Я знаю, о чём вы думаете.       — Вы не знаете, о чём я думаю.       — Думаете, что я не знаю? У вас сейчас спина прямая как палка, и левая рука сжимает набалдашник трости так, что костяшки побелели. Я же вижу. Гуро заставил себя разжать пальцы. Она как всегда была права — чертовски умная женщина.       — Я не буду его искать, — сказал он, поворачиваясь. — Я не буду вызывать его на дуэль. И бить тростью не буду. Но если этот господин когда-нибудь попадётся мне на пути — а в Москве все рано или поздно попадаются всем — я ему выскажу всё, что я о нём думаю.       — Что ж, этого я вам запретить не могу, — она слабо улыбнулась. Гуро вернулся к столу и сел на стул для посетителей — не напротив, как обычно, а сбоку, чтобы быть ближе.       — Юлия Федоровна, — сказал он. — Я понимаю, письмо от бывшего поклонника, да ещё с таким содержанием — это как получить пощёчину от прошлого. Но посмотрите на ситуацию с другой стороны.       — С какой?       — Семь лет назад этот человек предал вас и женился на другой. Семь лет вы жили без него — и стали тем, кем стали: уважаемой женщиной, прекрасным специалистом, правой рукой брата. А он эти семь лет прожил с женщиной, которую, судя по тону письма, не любил, которая умерла прошлой осенью, и теперь он, стареющий вдовец, ищет, с кем бы скоротать остаток дней. Он — прошлое, Юлия Федоровна. Пыльное, скучное, жалкое прошлое. А ваше будущее сидит сейчас перед вами. Она посмотрела на него. Потом вдруг рассмеялась — всё тем же низким, грудным смехом, от которого у Гуро теплело в груди.       — Вы несносны, — сказала она. — Вы умудряетесь даже моё дурное настроение обратить в повод для комплиментов самому себе.       — А разве это не повод? — он усмехнулся. — Какой-то там Дмитрий Александрович пролетел мимо, а я сижу здесь. По-моему, очевидно, кто выиграл.       — А вы не соревнуйтесь, Яков Петрович. Вы вообще в другой лиге.       — В высшей?       — В высшей, — подтвердила она и вдруг покраснела. Гуро заметил этот румянец — редкий, драгоценный, — и решил, что сейчас самое время сменить тему, пока она не передумала и не спряталась обратно в свою броню.       — Я, собственно, зашёл по делу, — сказал он, выпрямляясь на стуле.       — По какому?       — В следующую субботу в Малом театре дают «Горе от ума». У меня есть билеты в ложу. Два билета. Один — мой. Второй я хотел бы предложить вам. Юлия Федоровна прищурилась.       — Вы помните, что я говорила о театре? Что брат меня туда иногда вытаскивает?       — Помню. Поэтому и предлагаю. Замените брата на меня. Уверяю, я не менее скучен, чем Николай Федорович, но зато у меня одеколон лучше. Юлия Федоровна опять рассмеялась. Потом встала, подошла к маленькому зеркалу в углу, поправила причёску — и Гуро увидел, как она украдкой стирает остатки слёз.       — Я пойду, — сказала она, не оборачиваясь. — Но при одном условии.       — Каком?       — Вы не будете в течение всего спектакля нашёптывать мне на ухо, что я прекрасна, что у меня глаза как звёзды и всё такое прочее. Терпеть не могу, когда разговаривают во время действия.       — Клянусь, — сказал Гуро, поднимая руку в шутливом жесте. — Буду нем как рыба. Смотря на сцену, буду думать исключительно о государственных делах.       — О государственных делах в театре? Вы?       — А что? Вдруг Чацкий окажется замаскированным агентом Третьего отделения? Такое тоже надо уметь разглядеть, — отозвался Яков Петрович шутливо.

***

      Следующие несколько дней прошли на удивление спокойно. Гуро заходил в контору каждый день — то на полчаса, то на час, — и каждый раз Юлия Федоровна встречала его всё теплее. Она больше не вздрагивала, когда он появлялся в дверях, не поджимала губы, не делала вид, что занята. Она просто поднимала голову, кивала — дескать, проходите, садитесь, чай сейчас будет, — и продолжала работать. Иногда они разговаривали, иногда молчали, но это молчание больше не было напряжённым. Оно стало частью их общего быта — ещё не семейного, но уже и не чужого. В четверг Гуро принёс ей свежий номер журнала «Русский вестник», где была напечатана статья о новых методах дознания. Юлия Федоровна прочитала её тут же, при нём, и потом полчаса спорила с автором — Гуро поддакивал, наслаждаясь её остроумием и совершенно не скрывая этого. В пятницу он застал её в особенно хорошем настроении: брат выиграл дело в окружном суде, и Юлия Федоровна была горда за него, как за ребёнка. Она налила Гуро чаю и даже не стала комментировать, что он опять доедает её мёд. В субботу утром Гуро проснулся с чувством, которое сам себе не сразу смог определить. Это было не волнение — волноваться в его возрасте и с его профессией было глупо. Ожиданием это тоже не было — ожидание подразумевало неуверенность, а он был уверен. Наверное, это было… счастье? Пожалуй, да. Тихое, спокойное счастье человека, который знает, что вечером увидит любимую женщину, поведёт её в театр, будет сидеть рядом в ложе и делать вид, что смотрит на сцену, хотя на самом деле будет смотреть только на неё. Он оделся особенно тщательно. Чёрный фрак — в театр нельзя иначе, — белый жилет, белый галстук, запонки с красными камнями, под цвет кольца. Цилиндр новый, купленный специально для этого вечера. Трость парадная — чёрное дерево, серебряный набалдашник. Поглядев на себя в зеркало, Гуро остался доволен: не жених, конечно, куда ему в его-то годы, но вполне приличный кавалер. За Юлией Федоровной он заехал в семь. Она вышла из подъезда в тёмно-синем бархатном платье с открытыми плечами, в длинных белых перчатках, с веером из страусиных перьев. Причёска её была по прежнему высокой, а ещё увенчанной маленькой диадемой с сапфирами. На шее красовалась — тонкая серебряная цепочка с кулоном в виде раскрытой книги. Гуро смотрел на неё и чувствовал, что совершенно, абсолютно, безнадёжно пропал. Просто окончательно и бесповоротно.       — Вы сегодня… — начал он и осёкся.       — Что? — она чуть нахмурилась; видимо, какой-то внутренний голос намекнул ей, что платье чересчур декольтировано.       — Вы сегодня исключительно, непростительно, до неприличия красивы, — закончил он. — Если я буду слишком часто на вас смотреть во время спектакля, не сердитесь. Я не виноват. Это всё платье.       — Платье как платье, — сказала она, но щёки её порозовели.       — Это не платье, Юлия Федоровна. Это оружие массового поражения. Она покачала головой и приняла его руку, чтобы сесть в пролётку. На сей раз экипаж был закрытый, с бархатными сиденьями и маленькой лампой под потолком. Игнат, кучер, при виде пассажирки и тот присвистнул, но тут же сделал вид, что закашлялся. В Малом театре было многолюдно. Дамы в бриллиантах и бархате, кавалеры во фраках и мундирах, запах духов, пудры, свечного воска. Гуро провёл Юлию Федоровну через фойе, придерживая за локоть, и чувствовал, как на них оглядываются. Не потому, что они были чем-то примечательны — в театре половина зрителей были старше и богаче — а потому, что они смотрелись вместе. По-настоящему вместе. Как пара. Ложа была на втором ярусе, с прекрасным видом на сцену. Гуро усадил даму, сам сел чуть позади и сбоку, чтобы не нарушать её пространства, но достаточно близко, чтобы видеть её профиль. Свет медленно погас, занавес поплыл вверх, и на сцене началось действие. Гуро честно пытался следить за сюжетом. Он даже улавливал отдельные реплики — что-то там про фамусовское общество, про Молчалина, про Чацкого, который приехал и сразу начал всех обличать. Но мысли его то и дело возвращались к женщине, сидящей рядом. Она смотрела на сцену с живым интересом, чуть подавшись вперёд, веер в её руке то раскрывался, то закрывался, порхая, как большая белая бабочка. В полумраке её профиль казался выточенным из мрамора: прямой нос, твёрдый подбородок, высокая шея с бьющейся на виске жилкой. Гуро поймал себя на том, что не помнит, о чём говорили актёры последние десять минут. В антракте они вышли в фойе. Юлия Федоровна взяла бокал лимонада, Гуро — шампанского, и они встали у окна, глядя на вечернюю Москву. Огни газовых фонарей дрожали в темноте, как жёлтые звёзды, да где-то вдалеке звонил колокол — должно быть, к вечерней службе.       — Как вам спектакль? — спросил Гуро, чтобы хоть что-то сказать.       — Прекрасный. А вам?       — Честно?       — Разумеется.       — Я не понял ни слова из того, что происходило на сцене, — признался он. — Я смотрел на вас. Юлия Федоровна повернулась к нему. Глаза её в полумраке фойе казались тёмными и глубокими, и в них было что-то такое, чего Гуро раньше у нее не видел. Нежность? Да, пожалуй, нежность. И ещё — смирение. Как у человека, который долго боролся и наконец сдался.       — Яков Петрович, — сказала она тихо. — Вы помните, как месяц назад спросили, можно ли вам за мной ухаживать?       — Помню. Вы тогда ответили, что ухаживать можно, но без гарантий.       — Так вот. Я хочу изменить условия договора.       — Каким образом?       — Гарантии, — она помедлила, подбирая слова. — Гарантии теперь есть. Не спрашивайте, что изменилось. Я сама не знаю. Просто сегодня утром я проснулась и поняла, что больше не боюсь. Что если вы исчезнете, мне будет больно — да. Но я справлюсь. Я сильная женщина, я справлюсь с чем угодно. А если вы не исчезнете… то я, кажется, буду не просто сильной женщиной — буду счастливой женщиной. А это, согласитесь, гораздо приятнее. Гуро стоял с бокалом в руке и чувствовал, как сердце колотится где-то у горла. Он хотел что-то сказать — что-нибудь остроумное, лёгкое, в своём обычном духе, — но слова не шли. Он просто стоял и смотрел на неё, и весь театр со всеми его дамами в бриллиантах, офицерами в эполетах, актёрами на сцене и музыкантами в оркестровой яме — всё это вдруг отодвинулось куда-то на периферию, стало неважным, несущественным.       — Юлия Федоровна, — сказал он наконец, голос его звучал хрипло. — Я не исчезну. Я вам это гарантирую. Это единственная гарантия, которую я могу дать, и она абсолютна. Она улыбнулась и протянула ему руку. Мужчина взял её — в длинной белой перчатке, тонкую, прохладную, — и поднёс к губам. Поцеловал не тыльную сторону ладони, как того требовал этикет, а кончики пальцев. Это был жест не кавалера — жест любовника. И она поняла это, но не отдёрнула руку. Зазвенел звонок, приглашая ко второму акту. Они вернулись в ложу, и на сей раз Гуро сел не сбоку, а прямо рядом с ней, так, что их плечи соприкасались. Весь второй акт она не убирала руку, лежавшую на подлокотнике, а он накрыл её своей — и так они и просидели до финала, не проронив ни слова. После спектакля он отвёз её домой. На прощание, у подъезда, она вдруг наклонилась и поцеловала его в щёку — быстро, легко, почти невесомо. Но этого было достаточно, чтобы Гуро стоял на тротуаре ещё минут пять после того, как дверь за ней закрылась, глупо улыбаясь и прижимая руку к тому месту, где её губы коснулись его горячей кожи.       — Игнат, — отозвался мужчина, садясь в пролётку.       — Чего изволите, Яков Петрович?       — Ты когда-нибудь видел абсолютно счастливого человека?       — Не доводилось, — честно ответил кучер повернувшись к нему.       — Считай, что теперь видел, — улыбнулся Гуро, проговорив громче. — Трогай!