Часть 7

Машина Чжун Ли мягко шуршит шинами по гравию частной подъездной дорожки, скрытой в глубине его загородного векового поместья. Вокруг царит абсолютная ночная тишина, нарушаемая только стрекотом цикад и шелестом густых крон деревьев. Огромный бронированный внедорожник плавно замирает у парадного входа. Чжун Ли глушит мощный двигатель, и салон погружается в мягкий полумрак, рассеиваемый лишь далеким светом садовых фонарей. Древний дракон не спешит выходить. Первые несколько минут он просто сидит неподвижно, боясь потревожить чуткий сон своей лисицы. Талия все так же безмятежно спит на его груди, полностью размякшая, измотанная эмоциональным взрывом, гормонами и сокрушительной разрядкой. Ее маленькие пушистые рыжие ушки на макушке, которые еще час назад испуганно прижимались к черепу, теперь расслабленно опущены в стороны и едва заметно вздрагивают во сне. Роскошный хвост больше не бьется о стены, а пушистым кольцом уютно обернулся вокруг бедра Чжун Ли. Из ее приоткрытых, искусанных губ доносится тихое, мерное и невероятно трогательное сопение, которое щекочет мужчине кожу в районе ключиц. Чжун Ли медленно, с несвойственной его пугающим габаритам осторожностью, протягивает свою огромную ладонь. Костяшки пальцев, которыми он совсем недавно безжалостно ломал кости Альбедо, теперь с трепетом и нежностью касаются ее лица. Он аккуратно убирает с ее лба прилипшие от пота рыжие пряди волос, стараясь не задеть золотые каффы на ушах. Весь его недавний безумный, собственнический оскал хищника полностью исчезает. В янтарных глазах дракона, зрачки которых снова стали круглыми и человеческими, разливается бездонная, теплая и монументальная нежность. Настоящий флафф и покой, доступные только им двоим вдали от съемочной суеты и интриг. Он осторожно отстегивает ремень безопасности, стараясь, чтобы замок не щелкнул слишком громко. Подхватив Талию под бедра и спину, Чжун Ли аккуратно открывает водительскую дверь. Он выходит на свежий ночной воздух, бережно прижимая к своей широкой груди ее полуобнаженное тело. Ее белая рубашка окончательно сползла, оставив ее лишь в мокрых от пота шёлковых трусиках и черных чулках, но Чжун Ли мгновенно укутывает ее от ночной прохлады в свою оранжевую рубашку, которую он окончательно снял с плеч. Он бесшумно поднимается по мраморной лестнице особняка и заходит внутрь. В доме темно и тепло. Дракон не включает свет, его зрение безупречно ориентируется в темноте. Он несет ее по коридорам на второй этаж, прямо в свою просторную, уединенную спальню с огромной кроватью, застеленной шелковым бельем темных тонов. Продолжая проявлять максимальную заботу, Чжун Ли опускает Талию на край постели. Лисица во сне недовольно морщит носик и издает жалобный, сонный хрип, теряя источник тепла. — Тише, моя хорошая, я здесь, — пугающе низко, но невероятно мягко шепчет Чжун Ли, баюкая ее голосом, от которого грудная клетка Талии вибрирует в такт его словам. Ему не хочется будить ее, но он понимает, что спать в испачканной одежде и пропитанном влагой белье ей будет некомфортно. Проявляя удивительное терпение, он аккуратно, один за другим, расстегивает подвязки чулок и медленно стягивает черный капрон с ее изящных ног. Затем его большие пальцы цепляют края влажных трусиков, и он плавно избавляет ее от последней преграды. На бледной коже ее бедер и налившейся от гормонов, тяжелой груди все еще виднеются красноватые следы от его недавних грубых захватов, и Чжун Ли испытывает легкий укол вины. Он наклоняется и невесомо, едва касаясь губами, целует каждую отметину на ее теле, словно пытаясь залечить их своим дыханием. Взяв с прикроватной тумбы влажное теплое полотенце, которое он заранее приготовил, Чжун Ли начинает осторожно обтирать ее тело. Он бережно смывает остатки пота, подсохшие капли крови Альбедо с ее ключиц и рук, возвращая ее коже первозданную чистоту. Талия от теплых прикосновений расслабляется еще сильнее, ее дыхание становится совсем глубоким. Закончив, Чжун Ли укладывает ее на подушки и укрывает тяжелым, пуховым одеялом до самого подбородка, оставив снаружи только чуткие лисьи ушки. Сам он быстро избавляется от своей обтягивающей майки и армейских сапог, оставаясь в одних свободных домашних брюках. Его литой, мощный пресс и шрамы на спине мягко очерчиваются в свете луны, проникающем сквозь панорамное окно. Он аккуратно ложится рядом, приподнимает одеяло и притягивает Талию к своему теплому, каменному боку. Лисица тут же, повинуясь инстинктам, утыкается носом прямо в его бицепс, закидывает на его талию ногу, а ее пушистый хвост находит место между его лодыжками. Она издает сладкий, сопящий звук, окончательно погружаясь в глубокий и безопасный сон под защитой своего дракона. Чжун Ли обнимает ее за талию, целует в макушку между рыжих ушек и закрывает глаза. Весь мир за пределами этой спальни перестал для них существовать. Убаюканная мерным теплом Чжун Ли, Талия погружается в глубокое, вязкое сновидение, которое полностью соткано из атмосферы, боли и вечности индийской баллады «Janam Janam». Мелодия этой песни — надрывная, кинематографичная, с глубокими переливами скрипок и мощным вокалом — становится самим воздухом её сна, диктуя сюжет этой ночной иллюзии. Сон начинается посреди черной, бескрайней ночи. Идёт проливной, ледяной дождь — точно такой же, как в культовых кадрах клипа. Талия видит себя в том же полупрозрачном черном кружевном платье, её рыжие волосы намокли и липнут к лицу, а лисьи уши бессильно прижаты от холода. Она стоит на краю полуразрушенного старинного моста. На другом конце, сквозь стену воды, вырисовывается монументальный силуэт Чжун Ли. На нём нет современной одежды — он облачён в тяжелые, темные одежды Императора, но его грудь обнажена, являя взору литой, каменный пресс. Под первые аккорды рояля они медленно идут навстречу друг другу. В их взглядах нет сегодняшней злости или ревности — только бесконечная, вековая тоска существ, которые теряли друг друга в сотнях прошлых жизней. Когда вступает пронзительный голос Ариджита Сингха, поющий о клятве быть вместе «из жизни в жизнь» (Janam Janam), Чжун Ли делает стремительный шаг вперед. Его огромные, горячие ладони ложатся на её мокрые плечи. Этот контраст ледяного дождя и его обжигающего, драконьего тепла заставляет Талию судорожно вздохнуть во сне. Чжун Ли медленно опускается перед ней на колени прямо в грязь и потоки воды. Он, великий и гордый древний дракон, утыкается лицом в её ладони. Его широкие плечи вздрагивают. Его янтарные глаза, светящиеся в темноте, полны слез и безумного страха снова её потерять. Талия чувствует, как её экранный образ роковой шпионки полностью осыпается, обнажая ранимую душу. Она опускается на колени вслед за ним. Вспышка молнии озаряет её налившуюся от гормонов, чуткую грудь, которая тяжело вздымается под мокрым кружевом. Она прижимает его голову к своему сердцу. Под пронзительный взрыв скрипок Чжун Ли берет её руки, сплетает их пальцы со своими сбитыми в кровь костяшками и шепчет слова песни:  «Пока в моем теле есть дыхание, я буду любить тебя…» Под пронзительные, тягучие звуки скрипок баллады «Janam Janam», которая эхом отдается в их общем сновидении, ледяной дождь на разрушенном мосту превращается в живую сцену из культового клипа. Атмосфера сна становится осязаемой, кинематографичной и до боли красивой. Талия делает шаг навстречу Чжун Ли, и пространство вокруг них закручивается в медленном, трагичном и безумно страстном танце. В этом сне на Талии надето её роскошное, полупрозрачное черное кружевное платье из костюмерной. Дождь мгновенно пропитывает тонкую ткань, из-за чего платье облепляет её фигуру как вторая кожа, подчеркивая изящные изгибы. Из-за недавнего приема гормонов её бюст выглядит налившимся, тяжелым и пугающе чутким — сквозь мокрое черное кружево отчетливо проступают потемневшие ореолы, которые высоко вздымаются от частого дыхания. Чжун Ли предстает перед ней в строгой белой рубашке и темных классических брюках. Мокрая от ливня белая ткань рубашки становится абсолютно прозрачной, обтягивая его монументальный торс и обнажая взору пугающе безупречный, литой рельеф пресса и мощные грудные мышцы. Сбитые в кровь костяшки его пальцев контрастируют с белизной манжет. С первыми мощными аккордами рояля Чжун Ли властно и резко притягивает лисицу к себе за талию. Талия не сопротивляется — её оживленность и дикая страсть полностью подчиняются ритму индийской драмы. Она запрокидывает голову назад, её рыжие мокрые волосы разметались по воздуху, а пушистые ушки на макушке сладострастно прижимаются к черепу. Кончик её роскошного хвоста плавно очерчивает полукруг в воздухе, вторя движениям их тел. Они начинают кружиться под стеной ливня, в точности повторяя ломаную, экспрессивную хореографию из клипа. Это танец-борьба, танец-исповедь. Движение первое: Чжун Ли резко разворачивает её спиной к своей груди, его огромные ладони скользят по мокрому кружеву её платья вверх, накрывая и сжимая её чуткий, тяжелый бюст. Талия стонет во сне, выгибаясь в его руках и смущаясь от того, как сильно её тело отзывается на это прикосновение. Спиной она чувствует каждый кубик его раскаленного, просвечивающего сквозь рубашку пресса. Движение второе: Музыка взрывается вокалом Ариджита Сингха. Чжун Ли перехватывает её за запястья и плавно опускает назад, почти до самой земли. Талия удерживается только за счет его железной хватки, её тело под черным кружевом вытянуто струной, а капли воды стекают с её ключиц. Движение третье: Он резко дергает её обратно на себя. Они сталкиваются грудь в грудь. Её налившийся бюст сквозь тонкую мокрую ткань вжимается в его твердый торс, разделенный лишь прозрачным слоем его белой рубашки. Талия запускает пальцы в его тёмные мокрые волосы, властно тянет его к себе и впивается в его губы глубоким, сокрушительным поцелуем прямо посреди кружения. Вокруг них, повинуясь драконьей магии Чжун Ли, капли ледяного дождя застывают в воздухе, превращаясь в тысячи сияющих янтарных кристаллов. Они танцуют посреди застывшего времени, связанные клятвой любить друг друга «из жизни в жизнь» (Janam Janam). Вспышки молний озаряют их переплетенные силуэты — огромного, пугающе сильного дракона в белой рубашке и его прекрасную, полностью подчинившуюся ему лисицу в промокшем черном платье. Когда песня затихает, переходя в нежное рояльное эхо, Чжун Ли подхватывает измотанную танцем Талию на руки. Он прижимает её к себе, укрывая от холода, и этот покой плавно перетекает в реальность спальни загородного особняка. В настоящей постели Талия, убаюканная этим красивым сном, издает глубокий, умиротворенный вздох. Вся её усталость от бурного дня растворяется. Она плотно прижимается своим телом к теплому боку Чжун Ли, закидывая на его бедро ногу, и начинает едва заметно, мягко сопеть ему в плечо. Дракон улыбается в темноте, бережно укрывает их тяжелым пуховым одеялом до самых её рыжих ушек и закрывает глаза, охраняя её покой. Скрипки в балладе «Janam Janam» взмывают к самому высокому, звенящему пику, разрывая пространство общего сна. Ледяной дождь на разрушенном мосту превращается в сплошную сияющую стену воды, отражающую свет молний. Этот кинематографичный финал становится моментом их абсолютной искренности, сбрасывая маски экранных ролей и гордости. Талия кружится в его руках, и с каждым движением к ней приходит глубокое, пронзительное осознание. На ней её роскошное полупрозрачное черное кружевное платье, которое от воды облепило фигуру как вторая кожа. Сквозь мокрую ткань отчетливо проступают очертания налившегося от гормонов, тяжелого бюста с потемневшими ореолами. Но сейчас её смущение полностью исчезает. Глядя в янтарные глаза Чжун Ли, лисица наконец понимает: вся её вызывающая игра, флирт с Альбедо и провокации на съемочной площадке были лишь отчаянной попыткой заставить этого монументального мужчину показать свои истинные чувства. Она искала его предел не из вредности — она умоляла его забрать её себе. Чжун Ли в своей абсолютно промокшей белой рубашке и темных брюках выглядит пугающе и прекрасно. Мокрая ткань рубашки стала прозрачной, обтянув его мощный торс и обнажив взору литой, безупречный рельеф кубиков пресса и вздымающуюся грудь. Сбитые в кровь костяшки его пальцев крепко удерживают её за талию. Под оглушительный вокал Ариджита Сингха, поющего о вечной клятве любви «из жизни в жизнь», Чжун Ли резко останавливает их стремительный танец. Он падает перед ней на колени прямо в потоки воды. Великий, гордый дракон склоняет голову, утыкаясь лицом в её ладони. — Janam janam... — хрипло, ломая голос от переполняющей его вековой тоски, произносит Чжун Ли, и это звучит как самая священная клятва. — Я уничтожу любую вселенную, сорву любые фильмы и пролью реки крови, если кто-то посмеет встать между нами. Ты моя, Талия. Моя в каждой из сотен жизней, которые мы прожили, и тех, что нам только предстоят. Талия опускается на колени вслед за ним, больше не скрывая своих слез. Её пушистые рыжие ушки на макушке мелко дрожат, а мокрый хвост покорно ложится на землю. Она прижимает его голову к своей налившейся, тяжело вздымающейся под кружевом груди, чувствуя, как её сердце бьется в унисон с его драконьим пульсом. — Я знаю, Чжун Ли... я знаю, — шепчет она с абсолютной, кристальной искренностью, запуская пальцы в его мокрые темные волосы. — Мне не нужен этот фильм. Мне не нужен никто в этом мире, кроме тебя. Забери меня. Запри в своем доме. Я твоя. Музыка взрывается финальным, самым красивым аккордом оркестра. Чжун Ли резко поднимается, увлекая её за собой. Белая рубашка Чжун Ли и черное кружево платья Талии сливаются в единый силуэт. Они закручиваются в последнем, безумно красивом и страстном пассаже хореографии. Повинуясь его магии, ледяные капли ливня вокруг них застывают, превращаясь в тысячи сверкающих янтарных кристаллов. Финал их танца похож на грандиозный взрыв застывшего времени, где существуют только огромный, пугающе сильный дракон и его полностью покорённая, счастливая лисица. Мелодия рояля плавно растворяется, возвращая их в реальность спальни загородного особняка. Талия делает глубокий, умиротворенный вздох во сне. Вся тяжесть, страх и усталость этого безумного дня окончательно покидают её тело. Она плотно прижимается к теплому боку Чжун Ли, закидывая на его бедро ногу, а её пушистый хвост уютно устраивается у его лодыжек. Из её приоткрытых губ доносится тихое, мерное сопение. Чжун Ли улыбается в темноте ночи, нежно целует её в макушку между рыжих ушек и крепче прижимает свою лисицу к каменному прессу, укрывая их тяжелым пуховым одеялом до самого утра.