Часть 2

Завтрак в Большом зале обычно был самым шумным временем суток, но в это утро гул голосов оборвался так резко, будто кто-то наложил массовое «Силенцио». Спустя неделю после начала занятий, когда все уже успели обсудить отсутствие «главного мозга» Гриффиндора, она наконец появилась. Гермиона Грейнджер не просто вошла — она изменила атмосферу самим фактом своего присутствия. Драко почувствовал это кожей. Он не поднимал глаз от свежего выпуска «Пророка», делая вид, что статья о реформах в Министерстве по-настоящему его занимает, но боковым зрением он видел, как сотни голов повернулись к дверям. Она не была в мантии. На ней не было школьной формы, как и на многих старшекурсниках, и это само по себе казалось вызовом столетним правилам. Гермиона была одета в до ужаса обтягивающие джинсы, которые не оставляли места воображению, подчеркивая каждый изгиб её бедер и длину ног. Тонкий черный лонгслив с глубоким вырезом облегал её фигуру так плотно, что казался второй кожей, акцентируя внимание на высокой груди и тонкой талии. Многие парни в зале — даже те, кто раньше считал её «просто заучкой», — поперхнулись тыквенным соком и поспешно опустили глаза, смущенные этой внезапной, агрессивной женственностью. Но самым странным была её походка. Легкая, почти невесомая, без привычной тяжелой сумки с книгами через плечо. Её волосы были мокрыми — тяжелые темные кудри рассыпались по плечам, оставляя влажные пятна на ткани лонгслива. Было очевидно, что она только что вышла из душа и не удосужилась воспользоваться высушивающим заклинанием. — Видимо, мы что-то пропустили за этот год, — Блейз удивленно присвистнул, толкнув Драко локтем в бок. Его голос был полон нескрываемого интереса. — Грейнджер решила сменить тактику и ударить по площади? Драко лишь крепче сжал края газеты. Он заставил себя поднять взгляд. Гермиона шла мимо стола Слизерина. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, но это было спокойствие глубокого омута, под которым скрываются чудовища. Тонкий белый шрам на её правой брови, лишенный всякой косметики, ярко выделялся на фоне кожи, придавая её лицу опасное, хищное выражение. Она не прятала его. Она носила его как орден. Она села к Гарри и Рону, которые тут же засуетились, освобождая ей место. Гермиона что-то тихо ответила им, едва заметно улыбнувшись одними уголками губ. Но Малфой видел то, что пропустили остальные: её глаза оставались холодными. В них не было жизни, не было того огня, который раньше вспыхивал всякий раз, когда она хотела доказать свою правоту. Эта новая Грейнджер была сексуальной, вразумительной и пугающе отстраненной. Она выглядела как женщина, которая познала нечто такое, что сделало все школьные правила и социальные условности бессмысленными. — Она выглядит... — начал Блейз, подбирая слово. — Как ледяной мертвец, который научился красиво одеваться, — хрипло перебил его Драко, наконец опуская взгляд обратно в газету. Буквы плыли перед глазами. Он почувствовал, как внутри заворочалось старое, забытое чувство. Это была не ненависть. Это был азарт хищника, который увидел достойного противника, и одновременно — необъяснимая, глухая боль где-то под ребрами. Грейнджер вернулась, но она принесла с собой холод, который не под силу было разогнать даже тысяче свечей Большого зала. Драко понял: этот год не будет о восстановлении замка. Он будет о том, кто из них первым разобьет этот лед. Внешний лоск, эти облегающие джинсы и мокрые волосы были не более чем камуфляжем. Гермиона Грейнджер научилась использовать свою новую женственность как щит: пока люди смотрели на её формы, они не заглядывали ей в глаза. А заглядывать туда было опасно. Внутри Гермионы поселилась пустота, такая огромная и холодная, что на её фоне меркли даже воспоминания о пытках в поместье Малфоев. Каждый вечер, когда догорали последние угли, она уходила в библиотеку. Но не за учебниками. Она зарывалась в пыльные фолианты по высшей легилименции, ментальной лингвистике и необратимым заклятиям памяти. Год. Она искала их целый год. Она помнила тот день в Грейнджер-лофте до мельчайшего блика солнца на кухонном столе. Помнила, как дрожала её палочка, когда она произносила «Обливиэйт», стирая себя из их жизней, как стирают пыль со старой полки. Тогда ей казалось это высшим актом любви — спасением. Теперь же это казалось убийством. Она вырвала корни собственного существования, и теперь её душа засыхала, не в силах прижиться в мире, где для самых близких людей её никогда не существовало. Гарри, Рон и Джинни знали. Они были рядом, они сочувствовали, они предлагали помощь. Но это сочувствие жгло её сильнее любого проклятия. Когда Гарри смотрел на неё своим «понимающим» взглядом, Гермионе хотелось кричать. Он потерял родителей, но он знал, что они любили его до последнего вздоха. Её же родители были живы, они дышали, смеялись и пили утренний кофе где-то в Австралии, но в их мире Гермионы Грейнджер не было. Она была для них никем. Призраком. Случайной прохожей. Она чувствовала себя бесконечно одинокой даже в толпе друзей. Рон пытался развеселить её шутками, не понимая, что его смех рикошетит от её ледяной брони. Джинни пыталась затянуть её в разговоры о квиддиче или парнях, надеясь, что земные заботы вытеснят эту затаенную боль. Но Гермиона лишь вежливо улыбалась, чувствуя себя актрисой на бесконечных гастролях. Эта боль была её единственной честной собственностью. Она баюкала её по ночам, когда не могла уснуть, перебирая в голове варианты поисковых заклинаний. Шрам на её брови стал для неё чем-то вроде камертона — когда голова начинала раскалываться от бесконечных теорий ментальной магии, белая полоска пульсировала, напоминая о реальности. Она перестала бояться. Перестала стесняться своего тела. Всё это стало неважным. Когда ты теряешь смысл своего прошлого, настоящее превращается в декорацию. Она надевала провокационные вещи не ради внимания — ей просто было всё равно, как на неё смотрят. Это была форма протеста против собственной невидимости в глазах родителей. Если она не существует для них, она заставит мир видеть её здесь и сейчас. Сидя за столом Гриффиндора под прицелом сотен взглядов, Гермиона медленно поднесла чашку к губам. Она чувствовала на себе взгляд из-за слизеринского стола — тяжелый, колючий, изучающий. Малфой. Он всегда смотрел так, будто видел трещины в её маске. Гермиона едва заметно сжала пальцы на ручке чашки. Ей хотелось верить, что она сильная. Ей хотелось верить, что следующий фолиант даст ответ. Но где-то глубоко внутри маленькая девочка, которой больше не к кому было прийти со своими страхами, тихо умирала от тоски по дому, которого больше не было на карте её памяти.