Часть 20: День рождения

Двадцать восьмое декабря встретило Хогвартс тяжелым низким небом, из которого лениво сыпался колючий снег. Для Гермионы этот день не был праздничным — он был препятствием. Она проснулась задолго до рассвета, чувствуя в груди знакомое свинцовое давление. Взгляд скользнул по подножию кровати: там высилась гора подарков в ярких обертках, но Гермиона даже не шелохнулась, чтобы вскрыть хотя бы один. Для неё эта бумага пахла фальшью. Она быстро оделась и ушла в библиотеку еще до того, как в замке проснулись первые домовые эльфы. Проходя мимо зеркала в вестибюле, она на секунду задержалась. Шрам на брови сегодня казался особенно алым, пульсирующим. Он выглядел как выжженное клеймо, напоминание о секундах, когда реальность в Австралии окончательно треснула, и о времени, которое утекало сквозь её пальцы, как песок. Тем временем в Большом зале Джинни Уизли развила бурную деятельность. Она носилась между столами, заговорщицки перешептываясь с Симусом и Невиллом. — Ей нужна встряска, Гарри! — Джинни резко обернулась к Поттеру, который хмуро ковырял овсянку. — Она уходит в себя, она исчезает. Если мы не вытащим её сегодня, она совсем превратится в тень. Гарри сомневался. Он видел тот пустой взгляд, которым Гермиона провожала его последние дни, и понимал, что её горе — это не то, что лечится сливочным пивом. — Джин, может, стоит оставить её в покое? Ей... ей тяжело. — Именно поэтому мы это делаем! — Джинни была непреклонна. Она уже договорилась с Блейзом Забини, который, к удивлению многих, вызвался помочь «организовать пространство», используя свои специфические таланты в создании правильной атмосферы. Вечер застал Гермиону в самом дальнем углу библиотеки. Когда Джинни ворвалась туда, она даже не подняла глаз от фолианта по высшей арифмантике. — Гермиона, бросай всё! Срочное дело. В Выручай-комнате что-то случилось, Макгонагалл просила проверить, а она сейчас занята с попечителями. Идем! Гермиона медленно закрыла книгу. Её лицо осталось каменным, лишенным каких-либо эмоций. Она шла за Джинни по лестницам, чувствуя только раздражение. Каждый шаг отдавался в голове метрономом: «зачем, зачем, зачем». Она была готова развернуться в любую секунду, но Джинни крепко держала её за локоть. Когда они подошли к стене на седьмом этаже, дверь уже проявилась в камне. Джинни толкнула её, и Гермиона замерла на пороге. Зал был преображен. Никаких кричащих цветов — только мягкий, приглушенный свет свечей, глубокие кресла, низкие столики с закусками и запах хвои и корицы. Но главное — люди. Гарри стоял у камина, неловко поправляя очки. Рон, заметно нервничая, сжимал в руках бокал. Близнецы Фред и Джордж, которые специально трансгрессировали в Хогсмид и пробрались в замок ради этого вечера, тут же взорвали пару бесшумных хлопушек. Невилл, Симус, Пэнси Паркинсон, сидящая в углу с бокалом вина, и еще около десятка студентов с разных факультетов замерли, глядя на вошедшую. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. Ей хотелось сбежать, закрыться в темной комнате и кричать, пока не кончится воздух. Но она посмотрела на Гарри, на его полную надежды улыбку, и поняла, что не может их подвести. Она сделала глубокий вдох и медленно, словно надевая маску, растянула губы в ответной улыбке. — О боже... ребята, — её голос прозвучал почти естественно, если не знать, какой ценой давалось каждое слово. — Я совсем не ожидала. Она шагнула в зал, чувствуя себя актрисой на сцене, где декорации были слишком красивыми, а пьеса — слишком болезненной. Пэнси из своего угла прищурилась, заметив, как Гермиона поправила рукав мантии, скрывая бинты, и как лихорадочно блестели её глаза в свете свечей. Праздник начался, но под этим слоем радости пульсировала тишина, которую понимали лишь немногие присутствующие. Гермиона оказалась в самом эпицентре торжества. Выручай-комната превзошла саму себя: вместо учебных манекенов и дуэльных помостов здесь раскинулся уютный зал, утопающий в мягком, янтарном свете сотен свечей. В воздухе плыл аромат корицы, сосновой хвои и сливочного пива. Гермиона сидела в глубоком бархатном кресле, окруженная плотным кольцом друзей. Гарри с застенчивой, почти виноватой улыбкой протянул ей сверток. Внутри оказалась редчайшая книга — фолиант по древним защитным чарам, который он искал по всем лавкам Косого переулка. Рон, чей смех сегодня звучал непривычно громко, без умолку травил байки о профессоре Флитвике, отчаянно пытаясь вызвать у неё хотя бы тень улыбки. И Гермиона улыбалась. Она смеялась над шутками Рона, благодарила Гарри, бережно перелистывая хрупкие страницы книги. Впервые с момента её возвращения из Австралии она выглядела живой. Её щеки порозовели от тепла камина, а глаза, казалось, снова обрели прежний блеск. Но за этой безупречной декорацией скрывалась титаническая работа. Каждый мускул лица Гермионы ныл от напряжения. Каждое слово благодарности было отрепетировано в её голове за секунду до того, как сорваться с губ. Она чувствовала себя актрисой, которая играет главную роль в драме, пока зрители думают, что смотрят комедию. Под нарядной мантией бинты на её руках неприятно стягивали кожу, напоминая о реальности, которая никуда не исчезла. В разгар вечера, когда музыка Джинни стала громче, а Симус начал показывать фокусы с трансфигурацией пустых бокалов, дверь Выручай-комнаты снова открылась. Комната всегда давала то, что было необходимо, и сейчас она впустила тех, кто был единственными свидетелями её настоящего «я». На пороге возникли Блейз Забини и Драко Малфой. Зал мгновенно притих. Гриффиндорцы инстинктивно подобрались. Но Блейз, сохранив свою ленивую, аристократическую грацию, прошел вперед, не обращая внимания на враждебные взгляды. — Мы решили, что героям полагается нечто более изысканное, чем дешевый эль, — произнес он, ставя на низкий столик перед Гермионой несколько бутылок элитного темного вина с золотым тиснением поместья Забини. — Мы пришли поздравить тебя, Грейнджер. Драко остался стоять в тени тяжелой портьеры у входа. Он не приближался, но его взгляд был прикован к Гермионе с такой силой, что она почти физически ощущала его на своей коже. Пока друзья Гермионы восхищались её «выздоровлением», Драко видел правду. Он видел, как она сжимает подлокотники кресла так, что пальцы белеют. Он видел, что её смех — это всего лишь маскировка звука разбивающегося стекла внутри её груди. Он чувствовал её боль, потому что сам вложил в неё часть своей тьмы в ту ночь в башне. — Друзья, минутку внимания! — Рон поднялся на ноги, высоко подняв свой бокал. Его лицо светилось искренним восторгом. — Я хочу поднять этот тост. Мы прошли через войну, мы потеряли многих, но мы здесь. И Гермиона... она прошла через самое сложное. Гермиона застыла. Улыбка на её лице словно замерзла, превратившись в посмертную маску. — Я хочу выпить за родителей Гермионы! — продолжал Рон, его голос дрожал от пафоса и радости. — За мистера и миссис Грейнджер, которые сейчас там, в далекой солнечной Австралии. Я уверен, они сидят сейчас на террасе, смотрят на океан и чертовски гордятся своей дочерью. За Грейнджеров! И за их скорое возвращение в Англию! — За Грейнджеров! — громогласно отозвался зал. Гермиона медленно подняла свой бокал. Стекло дрожало в её руке, и несколько капель вина выплеснулись на её ладонь, просачиваясь сквозь бинты, окрашивая их в кроваво-красный цвет. Она продолжала улыбаться, кивая друзьям, но внутри неё в этот момент рухнул последний бастион. Каждое слово Рона было как удар хлыстом по открытой ране. Она видела этот вымышленный океан и эту вымышленную террасу, и знала, что на самом деле там только пепел и тишина. Она инстинктивно подняла взгляд и столкнулась с глазами Блейза. Среди ликующей толпы, среди радостных криков и смеха, Забини был единственным, кто не пил. Он смотрел на неё с такой глубокой, неприкрытой грустью, что Гермионе на мгновение захотелось закричать. В этом взгляде была вся тяжесть их общей тайны. Гермиона сделала глоток. Вино было холодным, но в её горле оно превратилось в расплавленный свинец. Гермиона чувствовала, как стены Выручай-комнаты, еще минуту назад казавшиеся уютными, начинают медленно сдвигаться, высасывая из легких кислород. Запах хвои и вина стал удушающим, а смех друзей — невыносимо громким, словно каждый звук ввинчивался ей в виски. Она осторожно поставила бокал на край стола, стараясь не выдать дрожь в руках. — Мне нужно подышать, — коротко бросила она Джинни, которая как раз собиралась затащить её в новый круг танцев. Она скользнула к выходу, стараясь казаться естественной, но её движения были поспешными, почти бегством. Гарри, чей «спасательный» инстинкт работал безотказно, мгновенно поставил стакан и сделал шаг в её сторону, но дорогу ему преградила высокая фигура в безупречном темном пиджаке. — Поттер, притормози, — Блейз Забини выставил руку, его голос был обманчиво ленивым. — Дай ей хотя бы минуту тишины. Ты её просто задушишь своей опекой. Она не хрустальная ваза, хотя ты очень стараешься убедить её в обратном. Пока Гарри в замешательстве смотрел на слизеринца, Драко, до этого сливавшийся с тенями у дальней стены, бесшумно выскользнул в закрывающуюся дверь вслед за Гермионой. Он настиг её на пустынной площадке у основания Астрономической лестницы. Гермиона стояла, вцепившись пальцами в холодные каменные перила, и её плечи мелко дрожали от прерывистых вдохов. — Долго будешь притворяться, Грейнджер? — его голос прорезал тишину коридора, как лезвие. — Весь замок задыхается от твоего фальшивого благополучия. Гермиона резко развернулась. Её «холод», её тщательно выстроенная броня из вежливости и дисциплины наконец дала сокрушительную трещину. Лицо исказилось, а в глазах, которые еще минуту назад были пустыми, вспыхнул настоящий, живой пожар. — Ты! — она почти выплюнула это слово. — Кто дал тебе право приходить туда? Кто дал тебе право следить за мной? Ты испортил всё, Малфой! Это был мой единственный спокойный вечер, первый раз, когда я почти поверила, что могу просто... просто быть здесь! Она сделала шаг к нему, и её голос сорвался на крик, эхо которого разлетелось по пустым пролетам башни. Она обвиняла его во всем: в его цинизме, в его присутствии, в том, что он видит её насквозь. Она кричала от ненависти к нему и к себе самой за то, что не может скрыть от него свою боль. А Драко стоял неподвижно, принимая этот удар. Он видел, как расширены её зрачки, как бешено пульсирует жилка на шее. Это было именно то, чего он добивался — он вырвал её из оцепенения, он заставил её чувствовать хотя бы ярость, раз уж она запретила себе горе. Когда её дыхание стало совсем рваным, а ярость, исчерпав себя, сменилась бессильным изнеможением, Гермиона опустила голову, пряча лицо в ладонях. Наступила звенящая пауза. — Закончила? — тихо спросил Драко. Он подошел ближе и, не дожидаясь ответа, протянул ей небольшой сверток, обернутый в темный бархат. Гермиона недоверчиво посмотрела на него, но всё же приняла сверток. Её пальцы в повязках медленно развернули ткань. Внутри лежал кулон на тонкой золотой цепочке — крошечный раскрывающийся медальон с гравировкой в виде переплетенных листьев. Гермиона задохнулась. Этот кулон родители подарили ей перед началом её последнего, так и не случившегося учебного года. Она потеряла его во время скитаний в лесах, когда они прятались от егерей. Она была уверена, что он навсегда втоптан в грязь где-нибудь под дождем, вместе со всеми её надеждами на возвращение. — Где... откуда он у тебя? — прошептала она, и её голос впервые за вечер лишился всякой защиты. — Нашел в поместье, когда вас уводили из поместья, — сухо ответил Драко, глядя куда-то в сторону. Гермиона прижала холодный металл к губам. Этот кулон пах домом, зубной пастой и тем временем, когда она еще была просто дочерью своих родителей, а не сломленной героиней войны. Драко сделал шаг к ней — осторожный, почти невесомый, словно боялся спугнуть то единственное мгновение искренности, которое пробилось сквозь её ледяную корку. — Давай я помогу, — тихо произнес он, протягивая руку. Его голос, лишенный привычного яда, прозвучал в пустом коридоре непривычно мягко. Гермиона не отшатнулась. Напротив, она с какой-то странной, покорной легкостью отдала ему украшение, послушно развернувшись к нему спиной. Она подняла копну своих каштановых волос, обнажая бледную, беззащитную шею, на которой от холода проступили мурашки. Пальцы Драко коснулись её кожи. Его прикосновение было прохладным и уверенным. Он медленно застегнул замок, и на мгновение его руки так и остались лежать на её плечах, удерживая её в реальности, не давая снова провалиться в бездну Аделаиды. Он стоял прямо за её спиной, и Гермиона чувствовала кожей его размеренное дыхание. Драко склонился к её уху. Его губы едва коснулись чувствительной кожи чуть ниже мочки, оставляя невесомый, почти призрачный поцелуй, который отозвался во всем её теле внезапной вспышкой тепла. — С днем рождения, Гермиона Джин Грейнджер, — прошептал он. Это было признание. Не в любви, но в том, что он видит её — настоящую, израненную, лишенную титулов и званий. Он назвал её полное имя, словно возвращая ей право на саму себя. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как кулон теплеет на её груди, согреваясь жаром её сердца. Она не обернулась и не ответила, но напряжение в её плечах наконец исчезло. Через несколько минут они вернулись в Выручай-комнату. Они вошли не вместе, выдержав необходимую паузу, чтобы не давать повода для лишних вопросов и косых взглядов. Сначала в дверях появилась Гермиона — её лицо снова было спокойным, но на губах блуждала тень чего-то, что уже не было просто маской. Следом, спустя пару минут, вошел Драко, привычно скрывая свои чувства за маской безразличия. Музыка в зале продолжала играть, Рон всё еще что-то громко доказывал Гарри, а Джинни весело смеялась. Праздник продолжался, но теперь под мантией Гермионы, у самого сердца, лежал крошечный кусочек её прошлого, который Драко Малфой сумел спасти из пепла её жизни. Воздух в Выручай-комнате к полуночи стал почти осязаемым — густым, перенасыщенным магией, парами крепкого эля и ароматом дорогого табака, который Блейз Забини курил, не обращая внимания на запреты. Веселье, организованное Джинни, достигло той критической точки, когда искренность смеха начинает граничить с истерикой. Гриффиндорцы, опьяненные временным перемирием и праздником, казались Драко нелепыми тенями на фоне того, что происходило в центре зала. Гермиона изменилась. После того как она покинула Астрономическую лестницу, она не просто вернулась — она переродилась. Теперь на ней было черное платье из плотной, обтягивающей ткани, которое сидело как вторая кожа. Оно заканчивалось на середине бедра, бесстыдно обнажая стройные ноги, и подчеркивало каждый изгиб её тела, о которых раньше можно было только догадываться. Черный цвет делал её кожу почти прозрачной, фарфоровой, а золотой кулон, подаренный родителями и возвращенный Драко, тускло мерцал в ложбинке между ключицами. Она сидела в глубоком, обитом изумрудным бархатом кресле, которое Выручай-комната услужливо подставила ей, словно трон. Её поза была воплощением вызова: ноги были небрежно перекинуты через подлокотник, выставляя напоказ изящные лодыжки. Каштановые волосы, окончательно освободившиеся от шпилек, бурным потоком рассыпались по плечам и спинке кресла. Взгляд Гермионы, затуманенный то ли вином из бутылки Блейза, то ли недавней вспышкой ярости, блуждал по залу, ни на чем не задерживаясь. Она выглядела как падший ангел, который наконец-то перестал делать вид, что хочет вернуться на небеса. Драко стоял в самой густой тени за массивной колонной, сжимая в руке стакан с двойным виски. Лед в бокале давно растаял, но Малфой этого не замечал. Он буквально пожирал её глазами, игнорируя шумную компанию Поттера и Уизли всего в паре метров от него. Для него мир сузился до этого кресла и этой девушки, которая одним своим видом выжигала в нем всё оставшееся самообладание. Он видел, как она время от времени касается пальцами кулона на шее, и это движение отзывалось в нем торжествующим, темным удовлетворением. Она носила его подарок. Она носила его метку. Блейз Забини бесшумно вырос по правую руку от Драко. Он долго и внимательно наблюдал за другом, прежде чем пригубить свое вино. На лице Блейза играла привычная полуулыбка — смесь иронии и искреннего сочувствия. — Остынь, Драко, — негромко произнес Блейз, качая головой. — Твой взгляд сейчас настолько красноречив, что даже Поттер со своей близорукостью может что-то заподозрить. Но советую тебе прислушаться к голосу разума: даже не мечтай. Малфой даже не повернул головы, его челюсти были плотно сжаты. — О чем ты, Забини? — О ней, — Блейз кивнул в сторону Гермионы. — О нашей «золотой девочке», которая вдруг решила перекраситься в траур. Ты зря тратишь силы, пытаясь пробить эту стену. С того дня, как она вернулась из Австралии, Грейнджер стала самой охраняемой крепостью в Британии, только охраняет она себя сама. Все в школе это знают. Она никого к себе не подпускает. Ни-ко-го. Блейз усмехнулся, глядя, как Рон Уизли в другом конце зала бросает на Гермиону полные тоски и непонимания взгляды. — Я сегодня случайно услышал, как Уизли жаловался Лонгботтому за ящиком сливочного пива. Бедняга чуть не плакал. Говорил, что она стала как из гранита. Он пытался взять её за руку несколько недель назад в гостиной, а она посмотрела на него так, будто он — назойливое насекомое, и просто прошла мимо. Он сказал, что Грейнджер «сломалась» и теперь к ней не подобраться. Она больше не женщина, Драко, она — памятник собственной боли. Блейз уверен, что сейчас она недосягаема для любого мужчины, будь то герой войны или бывший Пожиратель. Она выжгла в себе всё, что могло откликаться на чье-то присутствие. Драко наконец медленно повернул голову к другу. Его глаза, серые и холодные, как арктический лед, на мгновение блеснули тем самым знанием, которое он делил с Гермионой в заброшенных кабинетах и на вершине башни. Он вспомнил, как это «гранитное» тело дрожало в его руках, как она впивалась ногтями в его плечи и как она смотрела на него всего десять минут назад, когда он застегивал цепь на её шее. — Уизли всегда был идиотом, Блейз, — процедил Драко, делая глоток виски. — Он не видит разницы между тишиной и смертью. — А ты, значит, видишь? — Блейз приподнял бровь, в его голосе промелькнул вызов. Драко сделал медленный глоток, позволяя обжигающей жидкости осесть в горле. Его голос прозвучал хрипло и опасно тихо, перекрывая гул вечеринки в сознании друга: — Я знаю только то, что она в курсе: если подпустит кого-то к себе, то отправит меня в Азкабан. Эти слова ударили Блейза сильнее любого боевого заклятия. Он замер с бокалом у самых губ, чувствуя, как по спине пробежал неестественный холод. В этом признании не было бахвальства — только голая, пугающая констатация факта. Блейз мгновенно понял: между ними уже что-то произошло. Что-то настолько темное, физическое и выходящее за любые рамки школьных правил или морали, что одно слово Грейнджер могло стереть Малфоя с лица земли. Блейз всмотрелся в лицо Драко, отчаянно пытаясь найти там признаки пьяной шутки или привычного слизеринского блефа. Но он увидел лишь мрачную, свинцовую решимость. В этот момент Забини осознал масштаб катастрофы: те случайные подозрения о грубом сексе в пустых кабинетах, о которых он подумывал раньше, были лишь верхушкой айсберга. Это не было просто интрижкой или попыткой забыться. Это была добровольная капитуляция. Блейз с ужасом осознал, что Драко Малфой — последний наследник чистокровного рода — сознательно отдал свою судьбу, свою свободу и саму свою жизнь в руки той, чьи родители мертвы и чье сердце выжжено дотла. — Вы спали, — прошептал Блейз, и его рука, державшая бокал, заметно дрогнула. — Она же уничтожит тебя. У неё нет тормозов, Драко. Драко не ответил. Он продолжал смотреть на Гермиону, которая в своем черном платье казалась королевой похоронного бюро. Он знал, что Блейз прав. Она могла уничтожить его одним движением брови, одним заявлением Макгонагалл или Кингсли. Но именно это — её абсолютная власть над его будущим — было единственным, что заставляло его чувствовать себя живым рядом с ней. Он предложил ей свою шею для удара, зная, что она — единственная, кто имеет на это полное право. И пока она сидела в этом кресле, сжимая в ладони его кулон и глядя на мир глазами, полными пепла, Драко знал: он пойдет за ней до самого дна, даже если это дно находится за решетками тюрьмы. Воздух в Выручай-комнате стал невыносимо плотным. Музыка, которую Джинни наколдовала из старого граммофона, внезапно сменила ритм — веселые ирландские мотивы уступили место тягучей, хриплой мелодии. Это была низкая, меланхоличная песня, звуки которой заставили Гарри Поттера вздрогнуть. Он узнал её мгновенно. Это был шум дождя, застывший в нотах, эхо тех бесконечных, серых месяцев, проведенных в лесах Дин. Гарри нашел глаза Гермиона, которые были направлены на него подошел к ней. Она всё так же сидела в кресле, закинув ноги на подлокотник, и её черное платье опасно подчеркивало каждый вдох. — Гермиона... — он протянул ей руку. — Потанцуешь со мной? Она подняла на него взгляд. В её глазах на мгновение отразилось что-то до боли знакомое — тень той самой ночи в палатке, когда они пытались заглушить отчаяние неуклюжим танцем. Она не улыбнулась, но медленно опустила ноги на пол и вложила свою ладонь в его руку. Её пальцы были холодными как лед. Они вышли в центр круга. Гарри осторожно положил руки ей на талию, и Гермиона прислонилась лбом к его плечу. Она двигалась механически, словно хорошо отлаженный автомат. В её движениях не было жизни, только инерция. Она была здесь, но одновременно находилась за тысячи миль отсюда. Драко Малфой наблюдал за ними, не шевелясь. Его стакан с виски стоял забытым на выступе колонны. Он видел каждое их движение, видел, как пальцы Поттера неуклюже по дружески лежат на ткани её платья. Блейз стоял рядом, но он больше не смотрел на танцующих. Его взгляд был прикован к лицу Драко. Забини видел, как у его друга ходят желваки под кожей, как его глаза темнеют от смеси ревности, ярости и того самого пугающего обожания, о котором он только что услышал. Блейз понимал, что прямо сейчас Драко проходит через свой собственный Азкабан, добровольно запершись в клетке чувств к женщине, которая, кажется, уже не принадлежит этому миру. Для Гарри этот танец был попыткой вернуть всё как было. Он вел её, стараясь напомнить о том, что они выжили, что они вместе. Он чувствовал запах её волос, и в его памяти всплывали заснеженные пустоши и тусклый свет магического фонаря. — Гермиона, — прошептал он ей на ухо, — мы справимся. Мы найдем способ. Твои родители... они скоро вспомнят. Мы поедем туда вместе, я помогу. Гермиона замерла в его руках, хотя они продолжали медленно покачиваться в такт музыке. Она подняла голову, и Гарри испугался того, что увидел в её глазах. Там не было надежды. Там была выжженная земля. Никто вокруг не слышал их шепота. Для всех остальных это был трогательный момент единения двух героев войны. И только Гарри услышал слова, которые она произнесла — тихо, бесцветно, словно зачитывала приговор: — Они погибли в аварии, Гарри. Мир для Поттера на мгновение перестал существовать. Он почувствовал, как его руки слабеют, как земля уходит из-под ног. Музыка продолжала играть, но он больше не слышал её. — Что?.. — выдохнул он, надеясь, что ослышался. — Восемь месяцев назад. Они поехали в горы на выходные. Был сильный ливень, серпантин размыло. Машина сорвалась в обрыв. Она произнесла это, глядя в пустоту через плечо Гарри — прямо туда, где в тени стоял Драко. Её взгляд встретился с взглядом Малфоя. Драко видел, как она произносит эти слова по движению её губ, и его сердце пропустило удар. — У них даже имен моих не было в документах, Гарри, — добавила она, и её пальцы чуть крепче сжали его плечо, просто чтобы не упасть. — Они погибли под чужими именами. Они умерли, так и не узнав, что у них была дочь. Она продолжала танцевать. Механически. Под ту же песню. В том же ритме. Пока Гарри в её руках медленно рассыпался на части от этого ужаса, Гермиона Грейнджер оставалась неподвижной и холодной, как мраморное надгробие, которое она так и не смогла поставить своим родителям. Гарри сглотнул ком, вставший в горле, и крепче сжал её ладонь. Он смотрел на неё не как на героиню войны или лучшую ученицу, а как на ту самую девчонку, которая когда-то в поезде искала жабу Невилла. В его глазах отражалась вся та боль, которую он носил в себе с годовалого возраста — боль, ставшая его фундаментом. — Гермиона, посмотри на меня, — его голос слегка дрогнул, но он заставил её сфокусировать взгляд. — Ты же знаешь... мы всё равно здесь. Жизнь продолжается, как бы жестоко это ни звучало. Мы в одной лодке, ты и я. Всегда были. Только... — он сделал паузу, и в его взгляде промелькнула тень светлой зависти. — У тебя было хотя бы это время. Воспоминания, которые настоящие. Твои. Ты знаешь вкус завтраков, которые готовила мама, и знаешь, как смеялся отец. У меня есть только зеркало Еиналеж и чужие рассказы. Гермиона замерла, и на её лице, застывшем как посмертная маска, проступила слабая, бесконечно грустная улыбка. Она понимала, что Гарри пытается сделать. Он предлагал ей не просто сочувствие, а часть своей собственной ноши. Для него погибшие родители были не просто потерей — они были мифом, недосягаемым идеалом. И её кивок был едва заметным, но полным глубокого понимания. Она признавала его право на это сравнение. Музыка продолжала тянуться, обволакивая их горьким теплом. И вдруг Гарри, почувствовав, что она вот-вот снова уйдет в себя, сделал тот самый маневр. Это было нелепое, почти детское движение — тот самый неуклюжий подскок и резкий поворот, который они практиковали в палатке под радиовещание «Поттеровского дозора». В условиях роскошной Выручай-комнаты, среди нарядных студентов и её облегающего черного платья, это выглядело абсолютно неуместно. Но именно эта неуместность пробила её броню. Гермиона невольно издала звук, похожий на короткий всхлип, который тут же перерос в слабую, искреннюю улыбку. На мгновение тени Австралии отступили, вытесненные общим воспоминанием о холодной палатке, страхе и их нерушимой дружбе. Она качнулась вслед за его движением, и её распущенные волосы мазнули по его плечу. Драко, стоявший у колонны, почувствовал, как внутри всё сжалось от этой улыбки. Это была не та яростная, живая гримаса, которую она дарила ему, и не та ледяная маска, которой она закрывалась от мира. Блейз, заметив, как пальцы Драко впились в край стакана, тихо хмыкнул. — Видишь? Святой Поттер всё-таки нашел ключ. — Это не ключ, Блейз, — процедил Драко, не отрывая взгляда от черного подола её платья, мелькавшего в танце. — Это просто общие шрамы. Но шрамы не греют в постели. Он видел, как Гермиона на секунду прикрыла глаза, и как её рука непроизвольно коснулась кулона на шее. Она улыбалась Гарри, но её тело всё еще помнило жесткость парты в заброшенном классе и хриплый шепот Малфоя. Праздник продолжался, музыка Кейва лилась над залом, и в этом странном танце на костях каждый искал свое спасение: Гарри — в надежде на исцеление подруги, Гермиона — в мимолетном забвении, а Драко — в ожидании момента, когда музыка стихнет и она снова останется один на один со своей тьмой. Постепенно гомон голосов затихал, а огни свечей в Выручай-комнате становились всё более тусклыми, словно само пространство устало от натужного веселья. Когда последние гости — пошатывающийся Симус и сонная Джинни — покинули зал, в помещении воцарилась та самая звенящая тишина, от которой Гермиона бежала весь вечер. Она направилась к выходу, но путь ей преградил Драко. Он не собирался отпускать её просто так. Одним резким движением он оттеснил её в сторону, за тяжелый, пыльный гобелен, изображавший триумф древних магов. В этом узком пространстве между камнем и тканью пахло озоном, дорогим виски и опасностью. Драко поставил всё на карту. Он не хотел больше быть сторонним наблюдателем её «выздоровления». Его пальцы жестко, почти до боли, впились в её талию, сминая черную ткань платья и прижимая Гермиону к своему телу так плотно, что она могла чувствовать бешеный ритм его сердца. — Значит, с Поттером танцуешь? — прошептал он ей в самые губы. В его голосе сквозила ядовитая горечь и та самая ревность, которую он так тщательно скрывал весь вечер за маской безразличия. Гермиона не отвела взгляда. Напротив, она медленно приподняла подбородок, и на её губах расцвела та самая усмешка — горькая, знающая и бесконечно далекая от той улыбки, которую она дарила Гарри. — С ним я могу только танцевать, — произнесла она, и в её голосе послышался сухой хруст ломающегося льда. Драко на мгновение замер. Его серые глаза сузились, в них отразилось непонимание. Он привык к её загадкам, но сейчас смысл её слов ускользал от него. Он вопросительно смотрел на неё, ожидая подвоха, удара или очередного отчуждения. Но Гермиона сделала шаг, который окончательно стер все границы. Она резко притянула его за воротник одежды к своим губам, так что их дыхание стало общим. Её ладонь, всё еще стянутая бинтом, скользнула вниз по его телу, уверенно и бесстыдно накрывая его пах. Драко рвано выдохнул, когда почувствовал её жар сквозь ткань брюк. — Но так... — прошептала она прямо в его губы, обжигая их своим дыханием, — я могу сделать только с тобой. Драко больше не спрашивал. Его губы впились в ее губы и руки скользнули по её бедрам, задирая край черного платья, а гобелен за их спинами глухо ударился о каменную стену, скрывая их от всего мира в этой последней, самой честной дуэли уходящего года. Драко действовал с жадностью человека, который наконец нашел оазис посреди выжженной пустыни. Его ладони, широкие и горячие, сминали тонкую ткань её платья, задирая его выше, пока пальцы не встретились с обжигающим холодом её кожи. Гермиона вскрикнула — не от испуга, а от того, как резко реальность ворвалась в её оцепенение. Она вцепилась в его плечи, и её пальцы в белых бинтах казались на фоне его черного пиджака призрачными отметинами. Это было физическое воплощение их связи. Его жесткая, властная уверенность против её лихорадочного, почти болезненного желания забыться. Глухой стук её затылка о камень, шорох шелка и прерывистый шепот, который заменял им клятвы. Холодный металл кулона на её шее, подаренный родителями, теперь был зажат между их телами, впиваясь в кожу и напоминая о том, что даже в моменты самого глубокого греха её прошлое всё еще здесь. Когда они окончательно слились, Гермиона откинула голову назад, и её горло — бледное и беззащитное — оказалось прямо перед его глазами. Драко впился в него поцелуем, словно хотел оставить клеймо, которое не сможет смыть ни один дождь в Австралии. Она не была «золотой девочкой» или «героиней войны». В его руках она была просто женщиной, чья боль требовала выхода, и этот выход лежал через него — через его грубость, его силу и его собственную, не менее глубокую тьму. Её ноги, обхватившие его талию, прижимали его ближе, требуя невозможного — заполнить ту пустоту, которую оставила после себя смерть родителей. Каждый толчок, каждое движение было как удар молота по наковальне, выковывающий из их боли что-то новое, уродливое, но бесконечно честное. Когда кульминация накрыла их, Гермиона до крови прикусила губу, чтобы не закричать и не выдать их обоим. Драко замер, зарывшись лицом в её волосы, которые пахли дымом и дорогим шампунем — запахами её новой жизни. Они стояли так долго, не шевелясь, пока эхо их близости не растворилось в тенях Выручай-комнаты. Гермиона медленно опустила руки, чувствуя, как кулон на груди стал тяжелым, словно налился свинцом. Драко не спешил отстраняться, его лоб упирался в её лоб, и в этой тишине они наконец-то были равны. Они не стали говорить о чувствах. Тишина в Выручай-комнате стала почти осязаемой, когда они наконец отстранились друг от друга. Гермиона дрожащими пальцами поправила подол черного платья, а Драко застегнул пуговицы на манжетах, восстанавливая свою маску безупречности. Когда они вышли из-за гобелена, Блейз Забини всё еще был там. Он сидел в тени, лениво крутя в руках пустой бокал, и его взгляд мгновенно впился в пару. Они не выглядели как влюбленные, только что нашедшие друг друга — в их позах не было нежности. Они выглядели как соучастники преступления, связанные одной, пугающей тайной. Гермиона шла впереди, её шаг был быстрым, а взгляд — направленным строго вперед. Драко следовал за ней на расстоянии шага, сохраняя ту же хищную грацию. Блейз почувствовал, как внутри всё похолодело: он понял, что теперь он тоже часть этого заговора. Его молчание стало их алиби. У самого выхода Драко на мгновение сократил дистанцию и склонился к самому уху Гермионы. Он прошептал всего несколько слов — что-то острое, личное, что заставило её на секунду замереть. — Еще увидимся, Грейнджер, — сорвалось с его губ. Гермиона резко обернулась и шипнула на него с той самой привычной яростью, которая была её защитной реакцией еще на первом курсе: — Заткнись, Малфой. Даже не надейся. Она развернулась и исчезла в темном коридоре, направляясь к спальням Гриффиндора, а её шаги еще долго эхом отдавались в тишине. Блейз не стал дожидаться приглашения. Он буквально за шиворот затащил Драко в его башню, захлопнув дверь и наложив заглушающее заклятие. Комната старосты была заполнена ароматом мяты и старой бумаги, но сейчас здесь царило напряжение, которое можно было потрогать рукой. Забини прошелся по комнате, прежде чем резко развернуться к другу. Он долго всматривался в лицо Драко, пытаясь найти в нем хоть каплю привычного цинизма, но видел лишь странную, пугающую пустоту. — Вы переспали? — вопрос Блейза прозвучал как выстрел. Прямолинейно, без лишних вступлений. Драко медленно подошел к окну, за которым заснеженный Хогвартс спал под светом звезд. Он поднял руки и посмотрел на свои ладони — те самые, которые еще десять минут назад сминали черную ткань платья и чувствовали жар её кожи. Его пальцы всё еще хранили её запах. На его губах заиграла едва заметная, горькая усмешка. — Да, — коротко ответил он. Блейз тяжело опустился в кресло, закрыв лицо руками. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты не просто нарушил правила, Драко. Ты впустил ее под кожу. А она... она же выжжет тебя дотла, если захочет. — Она уже давно это сделала, Блейз, — не оборачиваясь, произнес Драко. — И самое смешное, что мне это чертовски нравится. Блейз резко, почти срывая пробку, выхватил бутылку огневиски из тайного бара. Он сделал мощный глоток прямо из горла, даже не поморщившись от обжигающего жара, который должен был прожечь его до самого нутра. — Это был не первый и не второй раз? Верно? — его голос вибрировал от плохо скрываемого негодования. Малфой молчал. Он продолжал стоять у окна, и его силуэт, подсвеченный холодным лунным светом, казался вырезанным из темного гранита. Эта тишина взбесила Забини окончательно. Он сделал шаг вперед, едва не выронив бутылку. — Отвечай мне, Драко! — рявкнул Блейз. — Мы не в шахматы играем. Ты понимаешь, что ты скрывал от меня всё это время? Малфой медленно обернулся. Его лицо было спокойным, но глаза горели тем самым лихорадочным блеском, который Блейз видел у него лишь в моменты самого сильного стресса. Он подошел к другу, молча забрал у него бутылку и, не глядя, плеснул себе полный стакан. Огневиски янтарной волной заполнил стекло. Драко выпил его залпом, едва заметно дернув кадыком. — Не первый и не второй, — произнес он, опуская пустой стакан на стол с тяжелым стуком. Блейз замер, пытаясь переварить услышанное. Весь масштаб их тайны начал обрушиваться на него, как лавина. — Когда? — выдохнул он. — Когда всё началось? — Когда был первый матч с Гриффиндором, — сухо ответил Драко. — В тот вечер, она накинулась на меня с обвинениями, что я подрезал Джинни. Блейз опешил. Это было несколько месяцев назад. Пока все обсуждали игру, пока он сам пытался разговорить Грейнджер, Малфой уже был глубоко «в деле». — Сколько раз... сколько раз вы спали? — Забини задал этот вопрос почти шепотом, словно сам боялся цифры. Драко вдруг коротко усмехнулся — в этой усмешке было больше боли, чем бахвальства. Он посмотрел на друга взглядом человека, который давно перестал вести учет своим грехам. — Я, по-твоему, считал, Блейз? В такие моменты не до арифметики. Блейз буквально рухнул в кресло, чувствуя, как ноги перестают его держать. Он закрыл глаза на секунду, пытаясь осознать: его лучший друг и «золотая девочка» Хогвартса устроили из школы место для своих тайных встреч. — Ты любишь её? — Блейз поднял голову, и в его глазах читался неподдельный страх. — Или просто играешь? Пользуешься тем, что она сейчас в таком состоянии? Воздух в комнате мгновенно похолодел. Малфой выпрямился, и его лицо стало пугающе серьезным. Исчезла усмешка, исчез налет безразличия. — Ты считаешь меня такой тварью? — Его голос стал низким, почти угрожающим. — Ты думаешь, я способен «играть» с ней? — Он сделал шаг к Блейзу, нависая над ним. — Я не играю, Блейз. Игра - это когда ты можешь выйти из неё в любой момент. А я... я уже на дне этой чертовой пропасти. И самое страшное, что я сам туда прыгнул, с огромным удовольствием. Блейз смотрел на него и понимал: это не просто интрижка. Это было нечто среднее между одержимостью и спасением. Блейз подался вперед, его голос стал приглушенным, почти интимным, как будто сами стены башни не должны были слышать этого. — Её родители погибли в конце июля, — начал Блейз, глядя в дно своего стакана. — Они поехали в горы на те самые выходные, когда в Квинсленде объявили штормовое предупреждение. Был сильный ливень, настоящий тропический потоп. Серпантин размыло за считанные минуты. Драко слушал его с пугающей внимательностью. Каждый нерв в его теле натянулся. Он видел, как Блейз восстанавливает хронологию событий. — Полицейский отчет был сухим, — продолжал Блейз, и его губы тронула горькая усмешка. — Потеря управления на повороте. Машина сорвалась с обрыва и пролетела добрых пятьдесят футов, прежде чем врезаться в скалы. Шансов не было. Ни одного. Знаешь, что самое паршивое, Драко? Малфой медленно поднял взгляд на друга. Его лицо превратилось в неподвижную маску, скрывающую бурю, бушующую внутри. — Когда их нашли, — Блейз сделал паузу, — они лежали там, в этой искореженной груде металла, и в их вещах не нашли ничего, что связывало бы их с Англией. Никаких фото дочери. Никаких писем. Заклятие Грейнджер работало безупречно даже в момент их смерти. Они ушли в небытие, будучи абсолютно уверенными, что они — просто пара дантистов-путешественников без детей и обязательств. Драко резко поставил стакан на стол. Звук удара дерева о дерево прозвучал как выстрел. — Она винит в этом свою палочку. Она считает, что если бы не стерла им память, они бы никогда не поехали в ту глушь. Они бы остались дома, в безопасности, в Лондоне. В её голове этот серпантин размыло её собственное заклинание. Драко закрыл глаза. Теперь он понимал, почему она так яростно вгрызалась в его губы там, в кабинете. Почему она искала в нем не нежность, а забвение. Она искала того, кто не будет жалеть её за «несчастный случай», а разделит с ней её личный ад, в котором она — убийца собственных родителей. — И ты всё это время знал детали, — процедил Драко, открывая глаза. В них больше не было холода — только темное, концентрированное сострадание, смешанное с яростью. — Я умею слушать, когда другие только смотрят, — ответил Блейз. — Она просила не говорить.