Часть 26: Заяц

Эти несколько дней превратились для Драко в бесконечный, тягучий кошмар. Больничное крыло стало его личной камерой пыток. Он почти не спал, перебиваясь коротким забытьем прямо в кресле у её кровати, пока мадам Помфри не видела. Ему было плевать на шепотки за спиной, на ненавидящие взгляды Рона Уизли и на то, что он пропускает занятия. Единственной нитью, связывающей его с реальностью, было письмо от матери, пришедшее на второй день. Вместе с ним в посылке лежал небольшой плюшевый заяц — старая, немного потертая игрушка из мягкого серого меха. В записке Нарцисса написала, что когда-то этот заяц помогал Драко справляться с ночными кошмарами после смерти дедушки. Это был жест отчаяния и нежности, попытка передать Гермионе частичку того тепла, которое Нарцисса теперь была готова ей подарить. Драко неловко положил зайчика рядом с ней. Игрушка выглядела нелепо в стерильной белизне палаты, но она была осязаемым доказательством того, что его мир изменился навсегда. На третье утро, когда тени под глазами Драко стали совсем черными, в палату вошла Минерва Макгонагалл. Её лицо было суровым, но в глазах читалось редкое сочувствие. — Мистер Малфой, — тихо произнесла она. — Вам нужно пройти в мой кабинет. Ваша мать, Нарцисса, только что прибыла из Франции. Министерство дало специальное разрешение на её визит в связи с… чрезвычайными обстоятельствами. Она ждет вас. Драко вздрогнул. Он еще раз взглянул на Гермиону. Она казалась спящей, но её бледность всё еще пугала. Тонкие пальцы неподвижно лежали на одеяле. — С ней кто-то останется? — его голос охрип от долгого молчания. — Мистер Поттер и мисс Уизли скоро придут, — заверила его директор. — Идите, Драко. Он нехотя поднялся, в последний раз коснувшись кончиками пальцев края её одеяла, и вышел вслед за Макгонагалл, чувствуя необъяснимую тревогу. Буквально через десять минут после того, как звук его шагов стих в коридоре, тишину палаты нарушил глубокий, судорожный вдох. Гермиона открыла глаза. Потолок больничного крыла показался ей ослепительно белым. В голове пульсировала тупая боль, а во рту остался привкус горечи и мела. Память возвращалась кусками, как битое стекло: алое платье… запах тыквы… оглушительный рокот музыки… и глаза Драко, полные ужаса, когда мир начал уходить у неё из-под ног. Она попыталась пошевелиться, и её рука наткнулась на что-то мягкое. Гермиона с трудом повернула голову. Рядом с ее руками лежал маленький плюшевый заяц. Он выглядел так странно и беззащитно в этом месте, что у неё перехватило дыхание. Гермиона смотрела на плюшевого зайца, и в груди разливалось странное, щемящее чувство. Игрушка казалась приветом из другого мира — мира, где нет яда, подземелий и контрактов. Но стоило ей попытаться приподняться, как резкая боль внизу живота заставила её охнуть и бессильно откинуться на подушки. В этот момент двери палаты распахнулись, и вошла мадам Помфри. Увидев, что пациентка открыла глаза, она едва не выронила поднос с флаконами. — Мисс Грейнджер! Хвала Мерлину, — медик быстро оказалась рядом, прикладывая прохладную руку к её лбу. — Лежите, не шевелитесь. Вы пробыли в беспамятстве три дня. — Что… что случилось? — голос Гермионы был едва слышным шелестом. Мадам Помфри помрачнела. Она начала проверять показатели магии, стараясь не смотреть Гермионе в глаза. — Вас пытались отравить, дорогая. Редкий и очень опасный состав — «Смерть Ламии». Если бы не мистер Малфой и его безоар, мы бы сейчас с вами не разговаривали. Яд был предназначен для того, чтобы разрушить ваши магические каналы изнутри. Гермиона закрыла глаза, вспоминая жжение в горле. Значит, её действительно хотели уничтожить. Но боль в животе не утихала, она была какой-то другой — тянущей, пустой. — Почему мне так больно здесь? — Гермиона слабо коснулась ладонью живота. Мадам Помфри замерла. Она медленно поставила флакон с зельем на тумбочку и присела на край кровати. Её лицо, обычно строгое и профессиональное, вдруг смягчилось от глубокой, почти материнской жалости. — Гермиона… есть еще кое-что. Яд «Ламии» действует избирательно. Он бьет по самому уязвимому месту в организме, где происходит активное деление клеток или концентрация магии. Она взяла руку Гермионы в свои. — Диагностические чары показали, что вы были беременны. Срок — пять недель. Мир вокруг Гермионы внезапно затих. Исчез скрип шагов в коридоре, исчез шелест ветра. Остался только этот оглушительный, страшный факт, который не укладывался в голове. Пять недель. Её день рождения. — Яд… он был слишком токсичным для такого маленького срока, — голос Помфри доносился как будто издалека. — Организм не смог защитить плод. Беременность была прервана в первый же час после отравления. Мне очень жаль, мисс Грейнджер. Гермиона смотрела в потолок, и её глаза стали огромными и сухими. Она не плакала. Она просто чувствовала, как внутри неё образуется огромная черная дыра, в которую засасывает всё: и алое платье, и надежды, и того маленького серого зайца, который теперь казался не просто подарком, а самым жестоким напоминанием в жизни. Она была не одна. Все эти дни, пока она боролась с Малфоем, пока она ненавидела его за «помолвку», внутри неё росло нечто общее. Часть его и часть её. И теперь этого больше не существовало. — Кто-то знает? — наконец спросила она, и этот вопрос прозвучал как приговор. — Профессор Макгонагалл решила, что сначала об этом должны узнать вы, — ответила Помфри. — Но мистер Малфой… он не отходил от вас три дня. Он выглядел так, будто сам выпил этот яд вместе с вами. Гермиона судорожно сжала в кулаке мех плюшевого зайца. Ей хотелось кричать, но из горла вырвался лишь хриплый, надрывный стон. — Не пускайте ко мне никого. Я прошу вас. Ни Поттера, ни Джинни, ни Малфоя. Гермиона смотрела на свои руки — бледные, почти прозрачные на фоне серого меха игрушки. Каждое слово медика вонзалось в неё каленой иглой. Пять недель. Пять недель тайного счастья, о котором она даже не успела догадаться, уничтоженного ядом, который предназначался ей из-за её «неправильного» происхождения. Она чувствовала, как внутри всё выгорает, оставляя лишь холодную, мертвую пустоту. — Мисс Грейнджер, вам нужно выпить восстанавливающее, — мягко начала мадам Помфри, протягивая флакон. — И вашим друзьям... им нужно знать, что вы очнулись. Мистер Поттер и мисс Уизли места себе не находят, а мистер Малфой... — Нет. Это слово прозвучало сухо и твердо, прерывая медика на полуслове. Гермиона подняла взгляд на Помфри, и та невольно отступила на шаг. В глазах девушки не было слез — только бездонная, выжженная пустыня. — Не пускайте ко мне никого, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла Гермиона. — Я прошу вас. Ни Поттера, ни Джинни. И особенно... ни Малфоя. — Но, Гермиона, деточка, — всполошилась мадам Помфри, — поддержка близких сейчас — это единственное, что поможет вам справиться с такой потерей. Вы не должны оставаться одна с таким горем. — Это не просьба, мадам Помфри. Это мое законное право пациента, — голос Гермионы окреп, в нем зазвучал металл, который обычно появлялся у неё во время споров с профессорами. — Я совершеннолетняя. Я официально запрещаю любые посещения и разглашение подробностей моего состояния кому-либо, кроме директора. Если вы нарушите мою волю и кто-то из них переступит порог этой палаты... я подам официальную жалобу в попечительский совет и Министерство. Я добьюсь вашего отстранения от врачебной практики. Помфри замерла, пораженная этой внезапной жестокостью. Она видела за свою жизнь сотни травм и трагедий, но эта ледяная решимость гриффиндорки пугала её больше, чем истерика. Она понимала, что Гермиона сейчас говорит из эпицентра невыносимой боли, и эта угроза — лишь попытка выстроить последний барьер, чтобы не рассыпаться окончательно. Однако, как медик, она знала: против воли совершеннолетнего мага она бессильна. Любая попытка «помочь» насильно обернется для неё лишением лицензии. — Хорошо, мисс Грейнджер, — тихо ответила Помфри, опуская голову. — Я распоряжусь, чтобы на дверь наложили запирающее заклинание. Никто не войдет без вашего согласия. — Спасибо и простите, — Гермиона отвернулась к окну. Она слышала, как затихают шаги медика, как щелкает замок. Теперь она была одна. Только она и маленький заяц, который всё еще хранил запах парфюма Драко — цитруса и холодного кедра. Она не могла его видеть. Не сейчас. Не тогда, когда знала, что их общего будущего больше нет, а всё, что осталось — это пустота внутри и осознание того, что их близость принесла только смерть. Она не знала, как смотреть ему в глаза и не видеть в них отражение того ребенка, которого они потеряли, даже не успев о нем узнать. Гермиона прижала зайца к лицу и впервые за эти дни позволила себе беззвучно задрожать, кусая губы, чтобы не закричать на весь замок.