Глава 1: Мечты и Грязь

Воздух Нижнего города был таким густым, что казалось, его можно резать ножом. Местные называли этот вечный туман «Дыханием Канавы» — влажный, как мокрое сукно, он полз по узким улочкам, цепляясь за покосившиеся крыши и обшарпанные стены. Он нёс на себе всю вонь нашего существования: гниющие овощи, которые торговцы не успевали продать и сбрасывали прямо под ноги; едкий запах сырой рыбы и тины из переполненного канала, служившего нам и сточной ямой, и кладбищем для ненужных вещей; и тот особый, кисловатый запах безнадёжности, который въедался в дерево домов, в ткань одежды и в сами души людей. Я знала этот запах с рождения. Это был запах дома. Я ненавидела его каждой частицей своего существа, но другого у меня не было. Мы сидели на краю обветшалого каменного фонтана в центре маленькой площади. Когда-то, судя по выцветшей мозаике на дне, здесь били чистые ключи. Но это было в другой жизни, в другом городе. Теперь он не видел воды, наверное, ещё до моего рождения, превратившись в мусорную яму, куда сваливали всё, что не могло сгореть в печи. Вечер опускался на город, окрашивая низкое небо в багрово-фиолетовые цвета застарелого синяка. И там, на холме, отделённый от нас невидимой пропастью, разгорался огнями дворец Морвейнов. Он парил над нашей грязью, как осколок бриллианта в гниющей ране. Недосягаемая, ядовитая звезда. — Представляете, там сейчас зажигают тысячи свечей, — прошептала Эйла. Её голос был тонкой серебряной нитью в грубом шуме улицы, полной ругани, кашля и плача детей. Я поморщилась. Она снова смотрела на дворец с тем щенячьим обожанием, от которого меня мутило. Словно это не логово змей, а обещанный рай. — В бальных залах играет музыка, которую мы никогда не услышим. Дамы в шёлковых платьях, пахнущие лавандой и розами, а не тухлой водой. И он… — Опять ты за своё, — оборвала я, резче, чем хотела. Я не смотрела на неё. Я не смотрела на дворец. Мой взгляд был прикован к собственным рукам. Я сосредоточенно и методично чистила въевшуюся под ногти грязь маленьким, остро заточенным ножиком. Это было почти медитативное занятие, маленький акт порядка в мире тотального хаоса. Каждое движение было выверенным, точным. Это помогало мне не думать. Не вспоминать. Сорен, сидевший по другую сторону от Эйлы, тихо усмехнулся. Он был нашей скалой, нашим якорем: широкий в плечах, с мозолистыми руками портового грузчика и спокойным, основательным лицом. Я почувствовала его тёплый, понимающий взгляд на себе и чуть расслабила напряжённые плечи. Он один знал, что моя злость — это всего лишь броня. — Она не перестанет, Мира. Это всё равно что просить реку не течь к морю, — его голос был низким рокотом, единственным звуком в этом городе, который меня успокаивал. Он легонько, по-братски, толкнул Эйлу плечом. — Что на этот раз тебе привиделось, мечтательница? Принц Рейнар спас тебя от дракона, живущего в сточной канаве? Эйла фыркнула, но я видела, что она не обиделась. Она привыкла к нашим подколкам, они были такой же частью её жизни, как и мечты. — Я видела его сегодня, — выпалила она, и её серые, обычно тихие глаза загорелись лихорадочным, нездоровым блеском. — Правда! Он проезжал в карете через Рыночную площадь. Карета из чёрного дерева, с серебряным гербом — волчья голова. Охраны было — не протолкнуться. Но я видела! Я пробралась сквозь толпу и увидела его в окне! Я перестала ковырять ноготь. Нож замер. Я медленно подняла голову и встретилась с её горящими глазами. В них плескалось такое опасное, слепое восхищение, что у меня внутри всё похолодело. — Видела убийцу. Великое достижение, — процедила я, и каждое слово было пропитано ядом. Слухи о принце Рейнаре ползли по Нижнему городу, как крысы по помойкам. Их шептали женщины у колодцев, их пересказывали мужчины в дешёвых трактирах. Жестокий. Неконтролируемый. Вспыльчивый. Говорили, что его тень холоднее зимней ночи. Что молодые служанки, приглянувшиеся ему, надолго во дворце не задерживаются. Кого-то находили в канале, как ненужный мусор. Кого-то просто отправляли домой со сломанной душой и туго набитым кошельком, чтобы молчали. Но Эйла, моя глупая, наивная, отчаявшаяся Эйла, отказывалась в это верить. Для неё он был персонажем из сказки: трагически красивый, с глазами цвета янтаря и дурной репутацией, которую распускают завистники. — Это всё сплетни! Злые языки! — вспыхнула она, её бледные щёки залил яркий румянец. — Он не такой! Он просто… несчастный. Вы не видели его лица. Он смотрел в окно, но не видел толпу. Взгляд был… потерянный. Словно он один во всём мире. И красивый. Боги, Мира, он так красив, что сердце замирает. — От страха, наверное, — буркнула я, возвращаясь к своему ножу. Нужно было чем-то занять руки, чтобы не встряхнуть её как следует, не закричать ей в лицо, чтобы она очнулась. — Сердце замирает, когда видишь волка у своей двери. А он — главный волк во всей этой проклятой стране. Запомни, Эйла, для таких, как он, мы — не люди. Мы — пыль под ногами. Развлечение. Вещи. — Ты просто злишься на весь мир, потому что он был к тебе несправедлив, — обиженно протянула Эйла. — А я не хочу всю жизнь провести в этой грязи. Я хочу жить, а не выживать! Я хочу носить чистое платье хотя бы раз в жизни. Хочу есть досыта каждый день, а не только по праздникам. И если для этого нужно прислуживать во дворце, я готова. Тишина, повисшая между нами, стала тяжелее вечернего смрада. Даже Сорен нахмурился, его лицо стало жёстким, как обветренный камень. — Эйла, мы уже говорили об этом. Дворец — не выход. Это ловушка. Ты слышала историю про дочку пекаря? А про сестру того сапожника с Кривой улицы? Они тоже хотели «жить досыта». Больше их никто не видел. — Это просто слухи, чтобы нас пугать! Чтобы мы сидели здесь и не рыпались! — Эйла вскочила на ноги, её хрупкая фигурка напряглась от отчаянной решимости. — А я не хочу! Я не хочу закончить, как твоя мать, угасая от горя! Я не хочу видеть, как отец Сорена надрывает спину в порту за медяки, чтобы к сорока годам превратиться в старика! Я хочу другого! Неужели вы не понимаете? Её слова ударили меня под дых. Нож замер в руке. Мама. Её исхудавшее тело на грязном тюфяке, чернеющие под пергаментной кожей вены, сухой, разрывающий грудь кашель… Эта рана никогда не заживала. Эйла не хотела меня обидеть, я знала, но она сказала самую страшную правду. Нижний город был медленной, мучительной смертью. А дворец, как я считала, — быстрой и жестокой. Я не знала, что хуже. Я тоже встала и подошла к ней вплотную. Я была чуть выше, крепче. Жизнь не оставила на мне места для мечтаний, только для костей, мышц и злости. — А я не хочу опознавать твоё тело в сточной канаве, — прошипела я, вкладывая в слова весь свой страх, который всегда прятала за гневом. — Ты нам не чужая, Эйла. Ты — семья. А семья держится вместе. Здесь. В этой грязи. Но вместе. Живые. На её глаза навернулись слёзы. Я знала, что сделала ей больно, но лучше боль от моих слов, чем от ножа какого-нибудь охранника или от холодных рук принца. — Ты не понимаешь… У меня есть шанс. Настоящий шанс. Сорен тоже поднялся. Его большая фигура отбрасывала длинную тень в сгущающихся сумерках. Он встал между нами, словно пытаясь погасить разгорающийся пожар. — Какой шанс? — спросил он тихо, но в его голосе слышалась сталь. Эйла глубоко вздохнула, собираясь с духом и отвоёвывая себе право на это решение. — Госпожа Элоиза, главная экономка королевы, будет завтра в доме у смотрителя Гильдии Ткачей. Её личная служанка заболела лихорадкой, и она ищет новую девушку. Быструю, расторопную и… с приятной внешностью. Матушка Хельга, у которой я подрабатываю в прачечной, замолвила за меня словечко. Мне велели прийти завтра утром. Чистой и опрятной. Холод. Ледяной, острый холод пронзил меня насквозь. Это было не просто очередное девичье мечтание. Это был конкретный план. Пропасть, которую я всегда чувствовала между реальностью и её фантазиями, вдруг разверзлась у нас под ногами. — Нет, — отрезала я. Это прозвучало как приговор. — Ты не пойдёшь. — Пойду, — упрямо ответила она, вздёрнув подбородок. Слёзы высохли, оставив на щеках блестящие дорожки. — Это моя жизнь, Мира. И я не позволю тебе решать за меня. — Ты не понимаешь, что делаешь! — мой голос сорвался на крик. Люди на площади стали оборачиваться. — Ты лезешь в пасть к зверю! Добровольно! Ради шёлкового платья и сказок о принце, который, может быть, убьёт тебя от скуки в первую же неделю! — А ты предпочитаешь, чтобы меня убила нищета или болезнь? — выкрикнула она в ответ, и слёзы с новой силой хлынули из её глаз. — Тебе хорошо говорить, Мира! Ты сильная! Ты боец! А я нет! Я боюсь! Я каждую ночь боюсь, что не проснусь утром или проснусь от того же кашля, что и твоя мама! Дворец — это мой единственный шанс! Единственный! Она обвинила меня в силе, словно это был порок. А я в этот момент чувствовала себя слабой, как никогда. Бессильной перед её отчаянной, слепой надеждой. — Если ты уйдёшь туда, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла я, — для нас ты умрёшь. Потому что те, кто уходит во дворец, не возвращаются. Я знала, что это жестоко. Я видела, как дрогнуло её лицо, как в нём отразилась глубокая, смертельная обида. Сорен положил руку мне на плечо, сжимая его. «Тише, Мира, это слишком», — сказал его жест. Но Эйла уже приняла решение. Обида придала ей сил. — Значит, так тому и быть, — прошептала она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Она окинула нас обоих долгим, прощальным взглядом, полным горечи и упрямства. — Я надеялась, что вы порадуетесь за меня. Глупая. Она развернулась и пошла прочь, её хрупкая фигурка быстро растворялась в толпе и тенях узкой улочки. Она не обернулась. Я смотрела ей вслед, и ледяной холод сковал меня изнутри. Сорен обнял меня за плечи, прижимая к себе. Он ничего не говорил, зная, что слова сейчас бесполезны. Воздух вокруг снова наполнился криками, запахами, жизнью Нижнего города, но для меня мир стал тихим и пустым. — Она не вернётся, — прошептала я так тихо, что он едва расслышал, утыкаясь лицом в его грубую куртку, пахнущую дёгтем и потом. — На ней уже была печать беды, Сорен. Я видела её в глазах. Я высвободилась из его объятий, подняла голову и снова посмотрела на холм, где сиял дворец. Теперь он не казался мне далёкой звездой. Он был голодным, хищным зверем с тысячей жёлтых глаз, который только что проглотил самую дорогую мне душу. И в этот момент моя тихая, привычная ненависть к этому месту переросла в нечто гораздо большее. В обещание. В клятву. Если дворец заберёт у меня Эйлу, я заставлю его захлебнуться кровью.